Текст книги "Волк и корона крови (ЛП)"

Автор книги: Элизабет Мэй

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 35 страниц)

Дворец вырисовывается из тумана, когда Эвандер переходит в тугое спиральное пике. Башни из опалесцирующего камня пронзают облака, и их поверхности ловят закат и разбивают его на красные и золотые осколки. Комплекс раскидывается по склону горы так, будто кто-то вырезал его прямо из пиков.

Это дворец Алексиоса? – спрашиваю Эвандера.

Тишина. Будто ментальная дверь захлопнулась прямо перед моим носом.

Всё еще дуешься, погляжу. Прелестно.

Эвандер пикирует, желудок проваливается. По мере того как мы приближаемся, проступают детали – золотые и серебряные плитки на крышах, медные акценты, мерцающие вдоль зубчатых стен и башенок. Место сияет красным и золотым в угасающем закате.

Всё покоится на утесе из грубых скал. Бирюзовые руны вспыхивают на стенах, гудя силой – магический эквивалент поднятой решетки ворот.

Парим над ухоженными садами, усеянными бледными зимними цветами. Иней покрывает топиарии и фонтаны, чьи бьющие струи замерзли сверкающими хрустальными дугами. Придворные прогуливаются по дорожкам в шелковых платьях, увешанные светящимися самоцветами с пойманным внутри пламенем.

Каменные плиты несутся навстречу – пока Эвандер не распахивает крылья, резко останавливая нас. Подавляю приступ тошноты, когда он ставит меня на ноги.

Алексиос приземляется рядом с нами в вихре перьев. Бастьен касается земли мгновением позже, его крылья – переливающийся саван тени.

– Клинок, – холодно произносит Алексиос, – сопроводи Эвандера в камеры. Принцесса, со мной. Покажу твою комнату.

Убираю волосы с лица.

– Нет, спасибо. Останусь с Эвандером.

Эвандер издает яростный звук позади.

– Иди с ним.

Я резко оборачиваюсь.

– О, теперь ты решил признать, что я существую? Как великодушно.

Он лишь сверлит меня взглядом.

Горящий взор Алексиоса мечется между нами.

– Избавьте меня от любовных ссор. Если девочка хочет проваляться всю ночь в холодном подземелье – это ее право. Клинок, отведи ее к камере Волка, но внутрь не пускай. Если он доставит тебе неприятности, напомни, каково это – быть в яме.

– Понял, – говорит Бастьен. Он обращает свой черный, как пустота, взгляд на нас с Эвандером. – Идите за мной.

Мы пристраиваемся сзади, пока он шагает прочь по дорожке. Ветер доносит обрывки приглушенных разговоров придворных, и я чувствую на себе их взгляды, когда следую за Бастьеном сквозь нависающие двери во дворец.

Атриум разворачивается передо мной головокружительным простором полированного мрамора. Колонны, обвитые золотыми лозами, вздымаются по обе стороны, поддерживая арки, украшенные тонкой металлической работой. Люстры рассеивают свет по глянцевым полам. Слева от меня – фонтан в форме змея, вода журчит из его разинутой пасти.

Придворные заполняют залы морем разноцветных крыльев – яркие пурпурные и изумрудно-зеленые, глубокие индиго и янтарные. Холодные взгляды скользят по мне – в некоторых читается откровенное отвращение, другие же абсолютно непроницаемы. Никто не предлагает ободряющей улыбки, пока проходим мимо.

Всякие разговоры затихают, чем дальше углубляемся в залы. Кожу покалывает от электрического гула силы, будто все здесь готовы к схватке.

Их глаза то и дело обращаются к моему запястью – на светящуюся восьмиконечную звезду, что метит меня как Избранную Волка, – но в этих взглядах нет благоговения. Всё, что вижу, – отвращение. Презрение. Будто я украла то, что никогда не предназначалось мне.

Требуется мгновение, чтобы мысль полностью утвердилась в моей голове. Я не просто человек, я – Девалиант. Некоторые из этих демисов, вероятно, видели, как мои предки вырезали их семьи. Уверена, они разорвали бы меня на части, если не защитная метка Эвандера.

– Ты в порядке? – низкий рокот Эвандера вырывает меня из закрученных в спираль мыслей.

Тяжело сглатываю и киваю. Бровь Эвандера хмурится, будто он хочет сказать что-то еще, но…

– Волк.

Мы оба оборачиваемся, когда знакомая полубогиня с темными волосами и серебряными крыльями шагает к нам. Аркадия. Та самая полубогиня, что касалась Эвандера в саду в тот день так, будто делала это тысячу раз до этого. Что тянулась к нему для поцелуя, будто он принадлежал ей.

Она не замедляется и не колеблется – просто надвигается на Эвандера и бьет его по лицу. Он отшатывается на шаг, на щеке уже распускается красный отпечаток.

– Связался душой с Девалиант? – шипит Аркадия, крылья раздуваются. – Ты что, свой гребаный рассудок потерял? Кто-то выбил последний остаток разума из твоего черепа, пока меня не было рядом? Или просто решил плюнуть на всё, что мы потеряли?

По собравшимся придворным пробегает волна неодобрения. Стыд обжигает щеки. Затылок покалывает, когда на меня оседает тяжесть сотни осуждающих взглядов.

– Тоже рад тебя видеть, Кейди, – Эвандер потирает лицо. – Тренировалась с этой пощечиной? Удар вышел что надо.

Снова «Кейди». Знаю, это глупо – ревновать. Он жил столетия до меня. Но собственническая часть – та, о существовании которой я даже не знала до Эвандера, – хочет выцарапать ей глаза.

– Ты думаешь, это шутка? – твердость в голосе Аркадии трескается, и наружу проступает что-то уязвимре. Что-то, от чего хочется отвести взгляд. – Почему она? Из всех людей, почему ты Избрал… – она тяжело сглатывает и отводит взгляд.

Внезапно чувствую, что вторгаюсь во что-то личное. То, что я не имею права видеть.

– Аркадия, – голос Бастьена странно нежен. Будто он точно знает, что она чувствует. – Достаточно.

Она посылает ему ядовитый взгляд, прежде чем обрушиться на меня. Ртутные глаза препарируют с головы до пят, будто я – нечто, что она нашла гниющим на подошве сапога.

– Думаешь, тебе здесь место? – глумится она. – Ты никогда не станешь одной из нас. Волк, может, и Избрал тебя, но ты – всего лишь питомец, который скоро наскучит. Не королева.

Она уносится прочь. Смотрю вслед, кровь грохочет в ушах. Питомец. Слово зарывается под кожу, как заноза. Была так сосредоточена на спасении сестры и на том, чтобы не умереть, что не позволяла себе думать об остальном – о том, что если выиграю свободу Эвандера, то не просто окажусь привязана к мужчине.

Я буду править рядом с Вечным.

Глаза Бастьена встречают мои, читаю невысказанное обвинение: мое присутствие – соль на старых ранах, живое напоминание обо всем, что они потеряли.

Ладонь Эвандера касается моей поясницы, и это заземляет.

– Смотри вперед. Не показывай, что это задело тебя.

Киваю, благодарная за прикосновение.

Мы покидаем главный зал и следуем за Бастьеном по лабиринту коридоров. С каждым поворотом напор тел редеет, пока нас не остается лишь трое, шаги начинают звучать неестественно громко.

Вскоре добираемся до винтовой лестницы, уходящей глубоко в скалы горы. Вспыхивают новые руны, заливая стены красным, пока мы спускаемся, воздух становится холоднее с каждым шагом. Свет сверху угасает, пока не остается лишь слабое свечение знаков, освещающих путь.

Внизу вдоль узкого коридора тянутся камеры. Свет факелов падает на темные пятна, покрывающие пол. Провела достаточно времени в храме Хеллевига, чтобы узнать засохшую кровь, когда вижу ее.

– Внутрь, – приказывает Бастьен брату и открывает ближайшую камеру.

Эвандер заходит без возражений. Камера так мала, что он едва может расправить крылья. Эвандер стоит неподвижно, даже не вздрагивая, пока Бастьен закрепляет толстые наручи на запястьях и лодыжках. Металл загорается, вспыхивая бледным светом, когда оковы запечатываются на месте, воздух наполняет вонь обожженной плоти. Желчь подступает к горлу, когда понимаю, что вижу.

Турпорийская сталь. Единственное в мире, что способно подавить силу Вечного.

– Что произойдет, если он будет сопротивляться? – спрашиваю я. Голос звучит ровнее, чем ожидала. – Алексиос упоминал какую-то яму.

– Туда Эвандер и отправился бы, если бы не тот уговор, – Бастьен обматывает цепи вокруг торса Эвандера, обездвиживая крылья. – Полная сенсорная депривация. Оковы, подавляющие магию. Долгий подъем сквозь мили грязи, чтобы достичь поверхности, и глубина зависит от настроения короля.

Меня пробирает дрожь.

– Ты это испытал?

Его руки замирают, пока он проверяет последний наруч. Едва заметная подсказка – самообладание трескается на долю мгновения.

– Двенадцать лет. Это было неприятно.

А затем он выходит из камеры и захлопывает за собой решетчатую дверь.

Опускаюсь на пол и устраиваюсь напротив стены, так близко, как только могу, к мужчине по ту сторону.

Бастьен смотрит на меня, совершенно нечитаемым взглядом. Будто пытается разгадать. Уложить меня в заранее заготовленные коробочки с аккуратными, четкими ярлычками.

– Я бы посоветовал выбрать подобающие покои, – говорит он. – Кровать, ванна, дверь, которая запирается изнутри.

Почти смеюсь.

– Спасибо, но мне и здесь хорошо.

Его глаза сужаются, – знаю, что удивила его. Вышла за пределы того нарратива, который он для меня построил.

– Не говори, что не предупреждал.

Он собирается уйти, но я вскакиваю на ноги и спешу за ним.

– Подожди.

Бастьен оборачивается, широкая линия его плеч неподвижна.

– Почему ты помог мне? – слова срываются с языка торопливым потоком. – С Алексиосом. Ты не обязан был помогать мне с этими переговорами, но сделал это. Почему?

Пауза. Смотрю на беспокойные движения теневых крыльев.

– Твой разум был дымящимися руинами, когда заглянул в него. Это меня оскорбило.

– О, – слабо произношу. – Понимаю, что это могло быть неприятно, но не совсем понимаю, какое это имеет отношение к…

– Погребенным во всем этом жалком беспорядке, нашел то, что кто-то более сентиментальный мог бы назвать любовью, – к моему брату, – его взгляд скользит к Эвандеру, затем обратно ко мне. – Он позволил избить себя до полусмерти, не сопротивляясь. Ради тебя. Когда дело касается тебя, он, очевидно, руководствуется политикой идиотизма, так что сохранить тебе жизнь кажется самым эффективным вариантом.

– Значит, ты помог мне ради него?

Он снова бросает взгляд на Эвандера. Какое-то сложное выражение мелькает на его лице.

– Он любит тебя, и пережил достаточно потерь, чтобы хватило на десять жизней. Но позволь прояснить одну вещь: если окажешься орудием его уничтожения, я лично позабочусь, чтобы ты провела весь остаток жалкой жизни, умоляя о смерти, и я никогда ее не дарую. Никогда.

Киваю, подавляя содрогание.

– Тебе когда-нибудь говорили, что у тебя социальная грация тарана?

– Ложь – это трата времени.

– Что ж. В духе честности, полагаю, не поможешь мне снова? – он дарит мне пустой взгляд, но я продолжаю. – Дядя отобрал у меня кинжалы в Хеллевиге. Турпорийская сталь – подарок Эвандера. Думаю, они могут мне понадобиться для испытаний.

Что-то холодное и яростное проступает в его чертах. На мгновение задаюсь вопросом, не просчиталась ли я и не свернет ли он мне шею.

– Девочка, – произносит Бастьен очень мягко, – если хочешь продолжать дышать, никогда не упоминай, что мой брат раздавал мое оружие.

Ох. Ладно. Что ж, у меня возникают сомнения, переживу ли этот разговор.

– Знаешь что? – отступаю, поднимая руки. – Забудь, что я что-то говорила. Отличный разговор! Очень продуктивный!

Его глаза сужаются. Затем он отворачивается и шагает прочь по коридору. Такой очаровательный мужчина. Как разговор со скалой, только менее приятный.

Вздыхаю и возвращаюсь на свое место рядом с камерой Эвандера, опускаясь на землю.

– Врагиня, – произносит Эвандер с той стороны решетки. – Что, во имя всего святого, ты сказала моему брату? Его лицо почти сложилось в настоящее выражение. Как увидеть статую, обдумывающую убийство.

– Ты мог бы предупредить, что это он выковал мои кинжалы. До конца жизни бы рта не раскрыла.

Эвандер морщится.

– Ах…

– Твой брат – это… слишком. Ты знал, что он распахнул мои мысли настежь?

Решаю не упоминать, как Бастьен обнажил все беспорядочные, запутанные узлы чувств, извивающиеся в моей груди, когда дело касается Эвандера. Всё то отчаянное желание.

– Конечно, знал. Навязчивый говнюк, – он вздыхает. – Не знаю, чем оскорбил звезды, что они прокляли меня такой невозможной Избранной. Безумицей, ищущей погибели.

Лишь одариваю его улыбкой.

– Пожалуйста.

– Не смей сидеть тут с таким невинным видом, – Эвандер многозначительно гремит цепями для выразительности, – Ты не сделала ни единой здравой вещи…

– О каком именно случае безумства идет речь? О том, где я добровольно сплю в подземелье, или о сделке с Алексиосом? Стараюсь изо всех сил, чтобы ты был в тонусе.

– О каждом идиотском выборе, что ты сделала с тех пор, как оказалась у меня, – и я первый в этом списке. Я – худшая идея, которая тебе когда-либо приходила в голову.

– Но ты моя любимая плохая идея, – просовываю пальцы сквозь решетку, маняще шевеля ими. – Возьми за руку. Мне нужно утешение.

– Нет. Если бы я не был закован, укусил бы тебя за то, что ты такая невыносимая заноза в моей заднице.

– Почему я вообще связала себя с тобой? Напомни-ка.

– Временное помешательство? – он пожимает плечами. – Хороший член?

Поворачиваюсь, чтобы лучше видеть его лицо.

– Люблю тебя. Полагаю, вот причина.

Он замирает, даже не дыша – будто я залезла ему в грудь и сжала сердце в кулак.

– Любить не значит бросаться ради меня на клинок, невозможное создание.

– Но именно это и происходит, когда ты связываешь свою душу, – мои пальцы находят его. – Ты получаешь всё. Уродливые части. Сломанные куски. Глупую, безрассудную потребность встать между любимым и болью. Мои методы сомнительны, но сердце уверено.

И в этом вся суть, не так ли? Любовь – это не красивые слова и нежные прикосновения. Это необходимость стоять перед клинком, предназначенным тому, кто держит твое сердце, и истекать кровью, чтобы любимому не пришлось.

Ранить себя, чтобы избавить того, кого любишь от боли.

– Ты не представляешь, что грядет, – говорит он, пальцы сжимаются вокруг моих. – То дерьмо, через которое Алексиос тебя проведет. Он не играет честно, и не проигрывает.

– Я играла в игры с мужчинами, которые хотели ранить меня, на протяжении всей жизни, Волк.

Смотрю, как пламя настенных светильников очерчивает золотом углы его лица и отбрасывает всё остальное в резкую тень. Есть жуткая красота в этих контрастах – свет и пустота, двойственность, – половинки одного целого, составляющие этого бога, с которым я себя связала.

– Просто скажи почему, – тихо произносит он. – Почему заключила эту сделку?

– Потому что не могу смотреть, как ты страдаешь. Потому что ты позволил мне коснуться крыльев после всего, что сказал у древа скорби, – глажу его большим пальцем по костяшкам – медленно и нежно. – Никто никогда раньше не принадлежал мне. Это значит, что я не бегу, когда всё становится чересчур сложным и трудным. Остаюсь и сражаюсь, даже если твой народ презирает королеву, которую ты Избрал.

Связь дрожит между нами. Чувствую его, – пламенное, яркое как звезда сердце, даже приглушенное наручами из турпорийской стали. Если бы их на нем не было, знаю, что испытала бы ту же волну чувств, что и на прогалине, – его любовь ко мне была пожаром, пожирающим нас обоих.

– Не помню, когда перестал ненавидеть тебя, – бормочет он. – Солгал, когда сказал, что ненавижу. Ты была такой яркой, что на тебя было больно смотреть, и я ненавидел то, что это делало со мной, – рваный вдох, будто каждое слово вытягивают из него силой. – Я гнил в собственной боли столетиями. Затем ворвалась ты – живое напоминание моего горя, – и внезапно я не мог дышать от того, как отчаянно ты была мне нужна. Трудно отпускать боль. Но они полюбят тебя. Потому что я полюбил. Люблю.

Моя улыбка становится мягкой.

– Думаю, это делает тебя хорошим мужчиной.

– Только для тебя, свирепая девочка. И у тебя нет разрешения умирать. Возвращайся ко мне, каждую ночь. Поклянись.

– Клянусь.

– Хорошо. Потому что если нет – разорву Пустоту между этим миром и тем, что грядет после. И никогда больше не выпущу тебя из виду.

– Это угроза или обещание?

– И то и другое, – он подносит наши соединенные руки к губам и целует мои костяшки. – С нами всегда так: и то, и другое.

Едва урываю час сна за всю ночь. Сырость подземелья пропитывает одежду насквозь, забираясь внутрь, пока не забываю окончательно, что такое тепло.

– Вставай. Слышу, как у тебя зубы стучат, даже отсюда.

Разлепляю веки и вижу Эвандера – он смотрит на меня из своей камеры, янтарные глаза светятся в тенях. Цепи позвякивают, когда он придвигается ближе к разделяющим нас прутьям.

– Наверху есть большая удобная кровать, принадлежащая мне, – говорит он. – Займи ее, пока не окоченела до смерти.

Откидываюсь головой к стене за спиной.

– Что же я за Избранная, если брошу свой пост?

Он издает раздраженный вздох.

– Живая.

Прежде чем он успевает прочитать новую лекцию, по коридору разносятся шаги. Из-за угла выходит слуга, бледно-зеленые крылья плотно прижаты к спине, будто ему невыносима сама мысль, что это место может их запятнать.

– Король призывает Вас в обеденный зал, Принцесса.

– Будь осторожна, Избранная, – произносит Эвандер.

Посылаю ему кривую улыбку, поднимаясь на ноги.

– А разве бывает иначе?

– Да. Это меня и тревожит.

Слуга не ждет. Он резко разворачивается, ожидая, что я последую за ним. Иду следом через извилистые коридоры на верхние уровни, где холод подземелья постепенно уступает место теплу. Чувствительность возвращается в онемевшие пальцы, пока мы движемся по переходам.

При свете дня дворец сияет еще ослепительнее. Высокие арочные окна выстраиваются вдоль стен, открывая вид на заснеженные горы вдалеке, а глубокий алый оттенок утреннего света играет на переливающихся голубых прожилках мрамора.

Кое-кто из придворных задерживается в залах. Они замолкают и провожают меня враждебными взглядами, пока прохожу мимо, и я стараюсь не ерзать под напором их внимания. В памяти эхом отдаются слова Аркадии:

Ты навсегда останешься лишь его питомцем. Не королевой.

Мы подходим к внушительным двойным дверям. Слуга распахивает их, и в коридор вливается теплый свет.

Обеденный зал настолько прекрасен, что дыхание перехватывает. Беломраморные колонны вздымаются вверх, поддерживая арочный стеклянный потолок. Наверху небо – совершенная кристальная синева. Люстры висят прямо в воздухе и медленно вращаются, отбрасывая радужные узоры на глянцевый пол.

В центре зала стоит стол, уставленный едой. Мясо блестит от меда и трав, фрукты переполняют золотые чаши, а бутылки вина ждут, когда их откроют. Смешанные ароматы корицы, гвоздики и аниса пропитывают воздух, – желудок скручивает от голода.

Алексиос вольготно раскинулся во главе стола на внушительном, похожем на трон стуле, громадные крылья задрапированы вокруг плеч. Крошечные пряди волос заплетены у висков, убирая черные пряди от лица. На нем кожаный джеркин, местами потертый, – одежда воина, а не короля, – открывающий татуировки, покрывающие руки. Вязь вдоль предплечий переходит в созвездия на бицепсах.

Когда его горящие багряные глаза встречают мои, вижу, как в их глубине загорается расчет. Будто он представляет, как мои органы будут смотреться разложенными поперек роскошного стола.

– Ты выглядишь замерзшей, – он наклоняет голову, всё еще изучая меня. – Хотя, полагаю, этого следовало ожидать, когда настаиваешь на том, чтобы оставаться в подземельях.

Скрещиваю руки на груди.

– Уверена, мой комфорт стоит в Вашем списке приоритетов где-то сразу после наблюдения за высыхающей краской.

Его губы подергиваются в том, что можно было бы щедро назвать улыбкой, а затем взгляд падает на стул справа от него.

– Садись. Даже замерзшим Девалиант нужно есть.

Только не с ножом, нацеленным в живот, – едва не огрызаюсь.

Но прикусываю язык зубами и сажусь.

– Ешь, – приказывает Алексиос.

Всё во мне бунтует против подчинения, но я должна быть умной и правильно выбирать битвы, в которых стоит сражаться.

Поэтому наполняю тарелку тем, что передо мной, накалываю кусочек мяса и отправляю его в рот. Почти оскорбительно, насколько это вкусно. Подавляю стон и ем. Жую, глотаю. Жую, глотаю. К тому времени как тарелка пустеет, чувствую себя почти человеком. Откладываю приборы и сплетаю пальцы на коленях, глядя на него со всей выдержкой, ожидаемой от принцессы.

– Вот так, – произносит он с удовлетворением. – Простой урок послушания. Тебя можно научить.

– Я была голодна. Если Вы ожидаете дрессированного питомца, Вас ждет разочарование.

Он изучает меня, как занятное насекомое, которое он раздумывает раздавить.

– Ты совсем на нее не похожа. На Амальтею. Когда она приползла, умоляя во время войны, называла меня своим спасением, пока ее королевство горело. Война длилась десятилетиями, и она была почти безумна от горя. Но, с другой стороны, и я тоже. Забавно, как гордость рушится, когда давишься пеплом.

Не отвожу взгляда от его лица. Провела слишком много, черт возьми, времени на том алтаре, чтобы бояться его.

– Амальтея Девалиант утопилась в ванне через десять лет после Соглашений. Вы это знали?

Ничего. Ни проблеска сожаления или сочувствия на этом прекрасном, жестоком лице.

– Слышал что-то в этом духе. И чувствую, когда мои Отмеченные умирают, маленькая жертва.

– Тогда, полагаю, Вы чувствуете и тот факт, что Девалианты не доживают до пятидесяти, потому что жертвовать собой ради Вашего драгоценного Покрова, – вот что сводит нас всех с ума. Или эта маленькая деталь Вас не заботит?

Вот оно. То самое изменение в воздухе. Растущее давление на кожу.

– Ты не хочешь спрашивать меня, что, по моему мнению, заслуживает твоя семья. Тебе не понравится мой ответ. Тебе следовало бы быть благодарной, что я вообще позволил хоть кому-то из вас жить.

Позволяю ему увидеть всю мою ненависть. Гнев, что гноился с каждой смертью, с тех пор как дядя отвез меня на Дуэхавн и принес в жертву этому богу, будто я была ничем.

– Я умирала снова и снова, пока Вы возлежали в своем дворце, а затем Вы сорвали мою защиту по прихоти, так что уж простите, если не чувствую благодарности.

Температура стремительно падает. Давление на барабанные перепонки нарастает, будто я опускаюсь на дно озера. Не могу шевельнуться. Грозовые тучи собираются за стеклянным куполом потолка.

– Ты думаешь, именно этим я и занимался? – он казался бы спокойным, если бы не внезапный раскат грома снаружи и пульсирующая вспышка кроваво-красных глаз. – Возлежал?

Люстра над нами дрожит, искры молний проносятся по его коже. Я не могу дышать – воздух сжался и стал твердым в легких.

Затем он моргает.

Тучи исчезают, будто их никогда и не было. Давление отпускает. Задыхаюсь, втягивая воздух так, будто тонула, пальцы вцепляются в край стола.

– Да, полагаю, тебе, должно быть, так и казалось, – произносит он теперь почти мягко.

Я задела за живое. Осознание должно бы быть победой, но всё, что чувствую, – только уверенность, что вот-вот заплачу за свою ошибку.

Глаза Алексиоса скользят к слуге.

– Клинок. Он всё еще здесь?

– Да, мой король.

– Приведи.

Слуга спешит прочь.

Алексиос откидывается в кресле, просто наблюдая за мной.

– Еще одна угроза? – спрашиваю я.

Он улыбается.

– Нет. Я сегодня снисходителен.

Приближаются шаги, и в дверях появляется Бастьен, – теневые крылья колышутся за спиной. Белые волосы небрежно падают на лоб, смягчая резкие углы лица. Снежинки припорошили плечи. Брат Эвандера выглядит как олицетворение зимы, льда и темных, холодных вечеров.

Он сцепляет руки в перчатках за спиной.

– Вы звали?

– Человек Волка, кажется, в замешательстве насчет моих обязанностей, – в голосе Алексиоса сквозит темное веселье. – Ты уникально квалифицирован, чтобы преподать урок.

– Какие именно аспекты?

Алексиос подпирает подбородок кулаком, изучая меня.

– Полагаю, она привыкла к некомпетентным правителям, не так ли? К тем, что напиваются до одури, пока их королевства рушатся. Не утруждай себя судебными заседаниями и поддержанием территорий. Сосредоточься на моих дополнительных обязательствах.

Пустотно-черный взгляд Бастьена врезается в меня.

– Ты хочешь, чтобы я оценил метафизическое бремя Покрова?

– В выражениях настолько грубых, чтобы их мог уловить даже несмышленый ребенок, – да.

Бастьен кивает и шагает ко мне. Инстинктивно отшатываюсь. Его сила вздымается – темная волна, грозящая обрушиться на меня…

– Подожди, – Алексиос сгибает палец в мою сторону. – Сюда, Принцесса. Хочу, чтобы ты была близко. Кожа к коже.

Значит, это будет интимное вскрытие.

Сердце грохочет, когда отрываю себя от стула. Алексиос хватает мое запястье и втягивает к себе на колени, обвивая рукой талию. Чувствую каждый дюйм там, где мы соприкасаемся, – жар его кожи сквозь мою одежду, грудь, расширяющуюся с каждым вздохом напротив моей спины. Он пахнет древесным дымом и грозами.

Большой палец касается Метки Эвандера на моем запястье, – прикосновение почти задумчиво, пока он обводит лучи звезды.

– Вот так. Так гораздо лучше, – он переводит взгляд на Бастьена. – Свяжи наши разумы, но держи барьеры крепкими. Не хотелось бы, чтобы Волк вышиб мою дверь из-за того, что я трогаю то, что принадлежит ему.

Ладонь Бастьена ложится на мой затылок. Хватка крепнет, выходя далеко за пределы комфорта, пока он распластывает другую ладонь на лбу Алексиоса.

– Дыши, – наставляет Бастьен. Затем: – Откройся.

И семь тысяч лет сознания врезаются в меня без пощады.

Мысли Алексиоса прорезают мои, как битое стекло, оставляя за собой кровоточащие порезы. Пытаюсь бороться, оттолкнуть, найти хоть какой-то уголок своего разума, который всё еще принадлежит мне, но от него нет спасения. Я не могу дышать. Не могу думать. Не могу ничего, кроме как тонуть в нем.

– Ш-ш-ш, тише, – его пальцы проскальзывают в мои волосы, зачесывая их назад. – Сопротивление сделает только хуже, поверь.

А затем я слышу голоса.

Сначала лишь шепот. Далекие разговоры, которые едва могу разобрать, – но они множатся, становятся громче, отчаяннее, просачиваясь сквозь трещины сознания, как вода сквозь разбитый камень.

Шепот становится бормотанием.

Бормотание становится словами.

Слова становятся криками.

Тысячи. Миллионы. Все кричат разом – молитвы, мольбы, проклятия и секреты, – вливаются в меня, пока внутри не остается места ни для чего другого. Череп слишком мал, чтобы вместить их все.

С губ срывается звук – наполовину всхлип, наполовину хныканье, – руки Алексиоса сжимаются вокруг меня. Теперь он держит меня не для того, чтобы ранить, – держит, чтобы я не развалилась на части.

– Ты их слышишь? – спрашивает он в ухо. – Малейшая доля того, что ползает в моем сознании каждую секунду. Каждая молитва. Каждый страх. Каждый жалкий маленький всхлип от каждого, кто носит мою Метку.

Пытаюсь ответить, но мне удается лишь сдавленный скулеж. Его ладонь скользит вверх от живота, пальцы обхватывают горло – не совсем угроза, но далеко не нежное прикосновение.

– Хочу, чтобы ты представила меня, выполняющего свои обязанностями с этим. Уход за Покровом, распределение подношений. Прием прошений от народа и забота о том, чтобы их нужды были удовлетворены. Посещение мемориалов павших на войне, чтобы почтить наших мертвых – со всем этим блядским шумом. А ты сидела там, – шепчет он, – и думала, что я просто просиживал свою задницу, пока ты истекала кровью.

Его ментальное присутствие расширяется, погружаясь в мою психику и выкручивая. Звезды взрываются за глазами, когда давление нарастает в черепе. Не могу вместить его. Я слишком хрупкая. Всего лишь… человек.

Грубый звериный крик выдирается из горла.

– Алексиос, – произносит Бастьен откуда-то издалека, обычный монотонный голос стал резче, – ее пределы…

– Не твоя забота, – пальцы Алексиоса сжимаются на моем горле – не настолько, чтобы душить, но ровно настолько, чтобы напомнить, кто контролирует ситуацию. – Наша принцесса хотела понять, что за ношу я несу. Достаточно щедр, чтобы показать ей. Не так ли, маленькая жертва? Я ведь снисходителен, правда?

Я распадаюсь. Разлетаюсь на куски в его руках, пока он смотрит. Мои глаза закатываются, когда сила вздымается снова, а он лишь напевает. Воркует. Будто успокаивает испуганное животное.

– Позволь теперь показать тебе Покров. Мое любимое бремя. Твои ребра почувствуют это первыми, думаю. Прямо… здесь, – его ладонь плашмя прижимается к моей грудине, пальцы распластываются по телу. – Не волнуйся. Я не позволю им на самом деле сломаться. Это просто… обучение.

Моя грудь сжимается, невидимые ленты затягиваются. Напрягаюсь в поисках воздуха. Тьма душит периферийный взор, и я уверена, что кости сейчас треснут. Впиваюсь ногтями в его предплечья, но он не вздрагивает. Не ослабляет хватку. Грудь Алексиоса вздымается и опадает напротив моей спины в том же спокойном ритме, пока я задыхаюсь в его силе.

– Покров простирается на всю широту гор Дуэхавн и погружается в глубины Рионского моря, – продолжает Алексиос. – И каждый компетентный инженер знает цену экономии на опорах. Эта боль в твоей груди? Это вкус гнили, вызванной дефицитом Хеллевига, когда все те граждане решили, что твои ворота предпочтительнее укола пальца, которого я требую. Ты создала чертовски большой беспорядок.

Агония вспыхивает во мне, и я наконец пытаюсь заговорить.

– П-пожалуйста.

– Так много эгоистичных маленьких пиявок, – произносит Алексиос, игнорируя меня, – обжирающихся плодами моего милосердия, но делающих ровно нихрена, чтобы разделить эту ношу.

– Урок окончен, – раздается голос Бастьена. – Если только не хочешь, чтобы ее мозги вытекли из ушей до того, как начнутся испытания.

На один ужасающий миг я думаю, что Алексиос, возможно, разорвет меня на части просто чтобы доказать, что может. Его дыхание учащается напротив моей шеи.

Затем внезапно, благословенно, он отступает.

Тишина обрушивается на меня. Соскальзываю с его колен, мраморный пол кренится под ногами. Затем мой желудок сжимается. Сгибаюсь пополам, и меня рвет, пока горло не начинает гореть.

Вонь рвоты забивает ноздри. Смотрю вниз на собственную тошноту и вижу, как она расплывается и плывет перед глазами.

– Это, – произносит Алексиос позади меня, – лишь доля того, что я терплю. Каждый день, без отдыха и передышки, – едва слышу шелест ткани, когда он поднимается. – Ты думаешь, я возлежу, потому что сама не в силах вообразить, чего стоит поддержание мира в этом королевстве и твоем. Жертвы, которые я приношу. Цена, – он достигает моего плеча и наклоняется вниз. – Так что подумай очень тщательно, – шепчет Алексиос мне в ухо, – как долго еще продлится мое терпение, если продолжишь провоцировать. И действуй соответственно.

Затем он шагает к арочным дверям.

– Клинок, – бросает Алексиос, не оглядываясь, – отведи ее в ближайшую уборную. Ее вырвет снова примерно через три минуты.

– Блядь, – бормочет Бастьен, вздергивая меня на ноги. – Он решил остановиться. Я не учел ментальную травму в твоих переговорах. Запомни это.

Алексиос ошибся всего на тридцать секунд.