Текст книги "Волк и корона крови (ЛП)"
Автор книги: Элизабет Мэй
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 35 страниц)
Книга: Волк и корона крови
Автор: Элизабет Мэй
Серия: Расколотые соглашения – 1
⚠️ Внимание: перевод содержит материалы категории 18+ ⚠️
×××
Произведение может включать сцены насилия, грубую лексику и откровенные описания, предназначенные исключительно для совершеннолетних читателей. Перевод не содержит и не пропагандирует порнографические материалы, а представляет собой художественное произведение, в котором подобные сцены используются как часть авторского замысла.
×××
Настоящий перевод выполнен любителями и распространяется исключительно в некоммерческих целях. При размещении данного файла на других ресурсах просим Вас указывать ссылку на переводчика.
×××
Пожалуйста, не размещайте русифицированные обложки книг в социальных сетях (Instagram, TikTok, Twitter, Facebook, Pinterest и др.).
×××
Будем благодарны, если Вы поделитесь своим мнением о книге.
Ваши отзывы – лучшая благодарность и вдохновение для будущих переводов!
Приятного чтения! ❤️
ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ О СОДЕРЖАНИИ
Дорогой читатель, эта книга содержит материал для взрослых.
Материал включает в себя:
● Графичное насилие с крайней степенью расчленения и боди-хоррор
● Травма и ПТСР
● Военные преступления и массовые убийства
● Злоупотребление психоактивными веществами
● Упоминание сексуального насилия
● Манипуляция эмоциями
● Доминирование и подчинение
● Жесткие игры
● Властная динамика, размывающая этические границы
● Темный интимный контент с сомнительным согласием
● Игры с кровью
● Игры с ножом
● Контроль дыхания
● Шлепки
● Первобытные игры (primal play) и осознанное причинение боли / нанесение синяков
«Волк и Корона Крови» – это темное фэнтези с романтической линией. В нем много взрослых тем, острой лексики, сексуально откровенных сцен и графичных описаний. Произведение не предназначено для лиц младше восемнадцати лет.
Эвандер, главный мужской персонаж, – морально черный подлец, творящий кошмарные вещи. Если Вы ищете героя, здесь Вы его не найдете.
Бриони, главная женская героиня, происходит из семьи, связанной обетом божественного ритуального жертвоприношения.
Читателям, остро воспринимающим изображения самоповреждений, ритуального суицида, суицидальных мыслей и семейного насилия, следует читать с осторожностью.
Читателю рекомендуется проявлять осмотрительность.
ВЕЧНЫЕ СЦИЛЛАРИ
Алексиос – Бог Бурь.
Также известен как: Буря, Вечный Астерии (Двор Бурь).
Основные силы: управление погодой, повелевание молниями, некоторые психические способности.
Северин – Бог Смерти.
Также известен как: Темный Король, Призрак, Вечный Найхолма (Темный Двор).
Основные силы: некромантия, смертоносное касание.
Эвандер – Бог Света.
Также известен как: Волк.
Основные силы: формирование и манипуляция светом, власть над огнем, исцеление.
Бастьен – Бог Теней.
Также известен как: Клинок.
Основные силы: манипуляция тенями, психическое воздействие, контроль над металлом.
Для тех, кто вечно задавался вопросом:
Если злодей так плох, то почему он настолько горяч?
Принцесса и Бог1 встретились на пепелище разрушенного города и заключили союз, скрепленный кровью и жертвой.
Война порождает странные союзы – никто не уходит невредимым, когда смерть оставляет свое клеймо. Люди превращаются в дикарей. Боги становятся чудовищами. Наступает миг, когда мертвых становится больше, чем живых, и всё, что ты когда-либо любил, рассыпается в прах у ног, и остается лишь два пути.
Ты либо усмиряешь свою гордость, либо захлебываешься ею.
Поэтому Амальтея Девалиант2, последний отпрыск угасающей династии, разыскала вражеского короля.
– Я хочу заключить сделку.
Алексиос, Вечный3 Астерии4, Бог Бурь, существовал задолго до того, как люди начали грезить об империях. Он пережил сражения, состарившие его сильнее, чем семь тысяч лет, и из всех войн, эта изранила его глубже всего. Если принцесса желала мира, ей придется доказать серьезность своих намерений и заплатить сполна.
А Алексиос принимал лишь одну валюту – кровь.
Он извлек кинжал из-за своих багряно-черных крыльев и вложил рукоять в ладонь Амальтеи.
– Есть вещи похуже, чем усталость от войны, – произнес он.
– Например?
– Жажда этой войны.
Возразить было нечего. У них была сотня причин для ненависти, но вражда всегда что-то отнимает, а у них не осталось ничего, что можно было бы отдать. Только два разрушенных царства да погребальные костры, вздымавшиеся от такого множества тел, что могли на целые дни затмить солнце. Противостояние, которому не видно конца.
Если только она не положит всему конец.
Принцесса закрыла глаза и подняла нож. Он ощущался каким-то неправильным – чересчур изящным для жертвоприношения, чересчур жестоким для спасения. Но сделка есть сделка, а Бог Бурь не имел привычки менять решения. И она прижала оружие к груди.
Вдохни. Задержи. Отпусти.
Вот как спасают мир.
Принцесса вонзила лезвие.
Всё обрушилось разом – скрежет стали по кости, кровь, хлынувшая сквозь пальцы, подкосившиеся ноги. Затем падение, глухой удар о землю. Амальтея глядела в небо, которое уже не могла толком разглядеть, пока онемение расползалось по конечностям.
Оно того стоило. Всё окупится.
Алексиос опустился на колени рядом и рассек себе ладони, смешивая свою кровь с ее. Он произнес слова древнего обряда, что должен был связать их. Когда последний слог сорвался с его губ, по миру прокатилась дрожь. Звездный свет и переливчатое сияние разлились над горами – завеса, разделившая миры богов и людей. Покров5, удерживаемый обещанием. Родословной. Соглашение6, высеченное на алтаре каждого храма Вартены7, запечатленное в камне, в крови, в памяти.
И с его рождением война испустила последний вздох.
Люди отстроились и оправились. Их воспоминания о темных днях сгладило время, и постепенно все, кто сражался и выжил в ту ужасающую эпоху, ушли. Их потомки пребывали в блаженном неведении.
Но боги? Они жили с чудовищной отчетливостью бессмертной памяти. Они не могли стереть привкус пепла, зрелище погребальных костров, боль утраты детей, возлюбленных и родных.
Эта история о том, что наступает потом, когда обещания истончаются, а договоры истираются, пока окончательно не рвутся. О том, что случается, когда люди забывают, что за мир всегда платят кровью.
О том, что происходит, когда всё летит к чертям.
Триста лет спустя.
Смерть носит прекрасный лик, и сегодня он явился за душой.
Я совершаю утреннюю прогулку по дворцовому лесу, как всегда считая шаги, когда в воздухе нарастает странное давление. Будто перед тем, как разразится буря, мир, кажется, затаил дыхание. Трель воробья обрывается на середине ноты. Ветер стихает. Всё просто…
Замирает.
– Помогите.
Из-за дерева, шатаясь, выходит мужчина. Одного взгляда хватает, чтобы понять: его здесь быть не должно. Не стражник, не слуга и уж точно не аристократ. Всего лишь незваный гость, покрытый многодневной грязью, каким-то образом проскользнувший мимо стен и часовых, призванных не впускать таких, как он.
– Спрячь меня, – произносит он, бросаясь вперед и хватая меня за руку. – Прошу.
И тут я вижу: на внутренней стороне его запястья, прямо под ладонью, выжжено перечеркнутое закрытое око.
Клятвопреступник8.
Сила, пропитавшая лес, неестественное напряжение в воздухе – это Бог. И ему нужен этот человек.
– Простите, но я не могу.
Пытаюсь вырваться, но незнакомец в отчаянии, а отчаявшиеся люди сильны. Опасны. Он дышит неровными, короткими всхлипами, хватка становится всё крепче. Дворец сразу за теми деревьями. По этим тропам ходит стража. Если побегу…
– Отпусти ее. Сейчас же.
Слова падают, точно камни в стоячий пруд.
Мы с незнакомцем застываем. Сердце совершает болезненный рывок, грозовое давление, что ощущалось прежде, внезапно наваливается на меня всей тяжестью.
Дьявол.
Медленно оборачиваюсь.
Бог красив той манящей красотой, что свойственна хищникам. Высокий, темноволосый, в сияющих золотых доспехах, оставляющих обнаженными мускулистые руки. Лицом он больше походит на произведение искусства, нежели на торговца смертью. Как у всех богов, его кожа мерцает на свету, но крылья особенные. Уникальные. Чистое золото от основания до кончиков перьев, словно их окунули в расплавленный металл.
Он слегка расправляет их – едва заметное движение таит в себе безошибочное предупреждение. Не трогать.
Даже не думать об этом.
Я узнала бы его где угодно. В Вартене невозможно вырасти, не слыша рассказов о золотом ассасине, что служит правой рукой Алексиоса. Видела фрески на стенах храмов, где запечатлены этот Бог и кровавые следы, что он оставляет за собой.
Волк.
И я стою прямо между ним и его добычей.
Наши взгляды встречаются, и меня пробирает холод. И дело не в ярком, неестественном цвете – золотисто-янтарном, – а в том, как эти глаза пригвождают меня к месту пустым, мертвым взором охотника, определяющего, к какому разряду трудностей меня отнести: досадная помеха или мелкое недоразумение.
– Прошу.
Скулеж возвращает внимание к клятвопреступнику. Он падает на колени, прижимаясь лбом к земле. Бедный глупец. Мольбы не смягчат создание, которое без сожаления убило тысячи. Волк наверняка разыгрывал эту сцену сотни раз – наблюдал, как отчаявшиеся, рыдающие жертвы пытаются воззвать к милосердию, которого в нем просто нет.
Чтобы испытывать милосердие, нужно иметь сердце. А Волк Астерии – бездушное чудовище. Это известно каждому.
– Пощады, – голос клятвопреступника срывается. – Прошу.
Но Волк всё еще разглядывает меня. Тело пробирает дрожь, пока он изучает мое платье для прогулок, серебристо-белую косу до пояса, переброшенную через плечо. Его взгляд задерживается на чертах лица, фиалковых глазах, на сияющей коже – не такой неземной, как у него, но намекающей на кровь полубогов9 в роду. Моя кожа столь же необычна, как и его крылья, – она выдает меня, прежде чем золотой браслет на запястье подтверждает его догадку.
Бриони Девалиант. Принцесса Крови. Младшая из Якорей10 Покрова.
Иными словами, я не из тех людей, с кем ему дозволено играть.
Губы Волка изгибаются в издевательской усмешке, будто только что он выхватил эту мысль прямо у меня из головы. Его рука почти лениво тянется вверх и смыкается на рукояти меча, что покоится в ножнах меж крыльев.
– Пять секунд, Девалиант, – голос у него плавный и глубокий. Гулкий.
Я моргаю.
– Что?
– У тебя есть пять секунд. Закрой глаза и считай для меня, медленно и четко. И не открывай.
До меня не сразу доходит смысл его предложения. Он что… всерьез дает мне выбор? Некое извращенное снисхождение, чтобы не пришлось смотреть, как он свежует клятвопреступника?
Я медлю. Что он может сделать в тот миг, когда отведу взгляд? Но его лицо мрачнеет в предостережении, напоминающем, – я не в том положении, чтобы отказываться. Позволяю векам опуститься.
– Один.
Ногти впиваются в ладони.
– Два.
Пульс стучит в ушах, почти заглушая скулеж мужчины.
– Три.
Каждый мускул напрягается в ожидании.
– Четы…
Шепот стали рассекает воздух, и что-то мокрое и горячее брызжет в лицо – кровь. Желудок сжимается, но я сглатываю подкатившую к горлу желчь.
Тук.
Звук падающего на землю мертвого тела обладает особым ужасом.
– П-пять, – выдыхаю я.
Распахиваю глаза. Волк близко – слишком близко – и всё еще сжимает окровавленный меч. Так близко, что могу различить янтарные и бронзовые крапинки в радужках глаз. Никто из нас не шевелится. Никто не произносит ни слова.
Затем он протягивает свободную руку и проводит подушечкой большого пальца по моей щеке. Размазывая по коже кровь мертвеца.
– Что я говорил насчет того, что нужно держать эти милые глазки закрытыми? – в его голосе проскальзывает ирония, совершенно неуместная в этот миг. Словно мы играем в какую-то игру. – Инструкция была простой.
Медленно выдыхаю, подавляя желание отстраниться от прикосновения.
– Вы сказали, у меня есть пять секунд. Не прошло и четырех. Но, полагаю, Смерть делает свою работу быстро.
– Смерть всё еще здесь, Девалиант. Я никуда не уходил.
– Трудно не заметить, когда Вы разрисовываете мое лицо своей работой, – не могу сдержать легкую дрожь, пробегающую по телу.
Он убирает руку, и тяжелое давление, сжимавшее грудь, немного спадает.
– Большинство людей едва могут связать рядом со мной пару слов, и обычно одно из них – «пощади». А ты стоишь здесь и дерзишь мне.
Каждый инстинкт вопит бежать. Но какой в этом смысл? Он не сможет сделать со мной ничего такого, чего не проделывали сотни раз прежде.
– Вы знаете, кто я, – говорю, принуждая себя к спокойному тону. – Я провожу половину жизни на алтаре. Вы – просто иной клинок.
Его взгляд опускается к моему запястью. Под браслетом сокрыто магическое клеймо, выжженное на коже ‒ Метка11, что провозглашает меня как неприкосновенную человеческую собственность его чудовищного короля. Я одна из Отмеченных Алексиоса. Волк мог бы убить меня за мгновение, но для него наступили бы последствия, повреди он товар.
Его глаза снова впиваются в мои.
– Никогда не давай повода прийти за тобой. Я буду до дрожи счастлив упечь еще одну Девалиант в Пустоту навечно.
Мои брови сходятся. Не одного человека – конкретно мой род. Он охотился на них до Соглашения? Убивал моих предков?
Вопрос жжет язык, но вместо этого с губ срываются иные слова.
– Тогда я хочу заключить сделку.
Он моргает.
– Прошу прощения?
Слишком поздно. Взялся за грош – выкладывай аурелий, так говорят в народе. Смерть – единственное, что объединяет меня с этим чудовищем, – мы две стороны одной кровавой монеты.
– Если Алексиос когда-нибудь решит, что моя полезность исчерпана, и пришлет Вас убрать меня, – указываю на остывающее в грязи тело, – хочу лучшего конца, чем… это.
– Звучит подозрительно похоже на требование, – в его глазах появляется странный блеск – что-то дикое и почти голодное проглядывает сквозь маску убийцы. – Не знал, что мы перешли на язык требований.
Внутренний толчок приносит осознание, что означает этот взгляд: интерес. Вечные, спасите, я привлекла внимание Волка божественного властелина.
Тяжело сглатываю.
– Вы приходите в этот мир, только когда нужно кого-то убить. Я просто пользуюсь шансом, чтобы договориться. На всякий случай.
– На всякий случай, – бормочет он с коротким смешком. – Невероятно. А с чего ты взяла, что заслужила право хоть на какие-то переговоры со мной?
– Дом Девалиант истекает кровью каждые четырнадцать дней, чтобы драгоценный Покров вашего короля оставался невредим. Можете сколько угодно жаждать моей смерти, но я сама хочу выбрать, как уйти. Позвольте хотя бы это.
Никакого проблеска сочувствия при напоминании о том, что я терплю ради его короля, ‒ ни единой эмоции. Волк лишь изучает меня своим невыносимым взглядом, а затем наклоняется и постукивает по моему браслету.
– Ты ведешь этот разговор только благодаря тому, что скрыто здесь. Никогда этого не забывай. Это единственное, что стоит между твоей шеей и моим лезвием.
Мысли вопят: Заткнись и уходи. Просто кивни и проваливай.
Но перед глазами вспыхивает образ алтаря в храме, скользкого от моей крови, ритуального ножа, вспарывающего меня снова, и снова, и снова. После всего этого я, черт возьми, заслужила немного обыкновенной вежливости.
– Я не забыла. Вы согласны на сделку или нет?
Он пожимает плечами.
– Говори, чего хочешь.
Меня едва не выворачивает, когда он наклоняется и небрежно вытирает клинок об одежду мертвеца, прежде чем задвинуть в ножны меж крыльев.
– Дай угадаю, – произносит он, не дождавшись ответа, и его острый взгляд снова останавливается на мне. – Струнный квартет, исполняющий твою любимую мелодию, пока я тебя потрошу? Прелестные цветочки, чтобы скрасить процесс? Хочешь, чтобы сказал тебе, какая ты особенная?
Что за говнюк. Могла бы и догадаться, что чудище с фресок окажется невыносимым ублюдком.
Я сверлю его взглядом.
– Оставьте мои внутренности там, где им место, а голову – прикрепленной к телу. Не крадите трофеев для своей коллекции сувениров, которая, я уверена, у Вас имеется. Звучит справедливо?
– Это звучит так, будто ты размышляла на эту тему пугающе много времени.
– Когда умираешь так же часто, как я, начинаешь задумываться о финальной версии.
– Очевидно, – теперь он выглядит просто скучающим, словно я его каким-то образом разочаровала. – Что-нибудь еще?
– Отнеситесь ко мне как к равной, – заявляю, просто чтобы посмотреть, как он отреагирует. – Или мне опустить планку еще ниже?
Наконец это выбивает из него какую-то реакцию.
– Зарой ее в землю, если рассчитываешь на такое, – его губы кривятся в отвращении. – Ты мне не ровня.
Верно.
Воспринимать людей как букашек, соскребаемых с подошвы, – вероятно, отличный способ оправдывать свою ежедневную квоту на бойню перед сном.
А, черт с ним.
– Притворитесь хотя бы раз, – отрезаю я.
Его глаза сужаются. И когда уже думаю, что он скорее предпочтет есть стекло, Волк произносит:
– Только если не заставишь меня гоняться за твоей задницей. Выслеживать цели – раздражает.
Я фыркаю.
– Будто есть хоть одно место, где Вы меня не отыщете.
Волк не возражает.
– Еще кое-что, – его улыбка остра. – Я хочу зрительный контакт всё то время, пока ты будешь истекать кровью.
Меня передергивает. Благие боги, он омерзителен. Слышала, что Волк отчасти дикий, как малое дитя с ножом и мастерством им орудовать, но всегда считала эти байки преувеличением, призванным стращать детей ради хорошего поведения. Разумеется, именно с самым неуравновешенным Исполнителем12 Алексиоса я и отправилась вести переговоры.
Слишком поздно идти на попятный.
– Прекрасно. Непрерывный зрительный контакт до моего последнего вздоха, – бессердечный ты ублюдок. – Годится?
– По рукам. Если до этого дойдет, я сделаю твою смерть достойной, – его золотые глаза проходятся по мне в последний раз. – Увидимся, Девалиант.
Затем он расправляет громадные золотые крылья и взмывает в воздух, исчезая над кронами за считанные секунды.
Оставляя меня наедине с трупом.
Два года спустя.
Толпа ревет за воротами, когда мы с Теодорой выходим из дворца. Моя старшая сестра и я одеты в одинаковые золотые платья с алым отливом, рубины сверкают на шеях и в ушах, – броские храмовые облачения, подобающие Принцессам Крови.
Еще один день, еще одна смерть.
За королевской площадью простирается город. Хеллевиг13 – лоскутное одеяло из древних руин и зданий, возведенных после Крестовых походов Богоубийц, когда война между людьми и богами почти стерла это место с лица земли. Во время восстановления цвета Дома Девалиант стали доминирующей палитрой. Красные шпили. Красные купола. Красные колонны. Красные арки. Красный, красный, красный. Столицу Лусени14 не зря называют «город, который истекает кровью», – не только из-за того, что моя прародительница сотворила тем клинком, но и потому, что никуда не деться от цвета жертвы Амальтеи.
Ногти Теодоры впиваются мне в запястье, возвращая к реальности. К толпе, жаждущей нашего внимания.
– Улыбайся, – говорит она, заправляя выбившийся медный локон за ухо. – Все смотрят.
Никто не мог бы обвинить меня в плохих манерах, так что натягиваю улыбку и следую за сестрой к карете, ожидающей у подъездной дорожки.
Решетка ворот со стоном ползет вверх, когда слуги налегают на подъемный механизм.
– Принцесса Бриони! – девочка проскальзывает под руками стражника, прежде чем тот успевает схватить ее, и замирает прямо передо мной.
Мой телохранитель напрягается, но я отмахиваюсь.
– Отставить, Сайлас. Малышке шесть лет, она не убийца. Просто дай ей минутку.
Последнее, что мне нужно, – чтобы чересчур ретивый охранник обнажил меч перед ребенком на глазах у нескольких сотен зрителей. Газеты бы устроили пиршество.
Я приседаю, юбки лужицей собираются вокруг.
– Привет. Как тебя зовут?
– Ара, – она протягивает маленькую ручку. – Позвольте получить благословение?
На миг уверена, что ослышалась. Но нет, эти слова точно слетели с ее крохотных губ и повисли между нами, словно обвинение. Теодора каменеет рядом со мной. Мы обе знаем, что благословения – прерогатива Вечных, не моя.
Я наклоняюсь и целую ее костяшки.
– Да хранит тебя Вечный Алексиос.
Стандартный уклончивый ответ. Но девочку это не устраивает. Ее хватка крепнет, ноготки впиваются в мой браслет Отмеченной.
– Пожалуйста, принцесса. Благословение от Вас.
Губы Теодоры сжимаются в тонкую линию, выражение лица становится жестким.
Нет. Не смей давать этой девочке то, что она просит.
Поэтому просто целую девочку в макушку и произношу самое нейтральное, что только приходит в голову.
– Да хранит тебя удача, малышка. А теперь беги к маме, пока она не заволновалась.
Сайлас подхватывает ее и водворяет за ворота с мрачной гримасой на лице.
Я улыбаюсь и машу остальным зевакам, посылая несколько воздушных поцелуев.
– Не забудьте посетить храм и принести подношения15! – выкрикиваю я. – Да благословит вас Вечный!
Подаю знак процессии двигаться дальше, когда голос выкрикивает:
– Принцесса приведет нас к погибели! Мясники Алексиоса явятся за каждым из нас!
Вскидываю голову, но не вижу ничего за морем лиц. По толпе проносится волна – растерянность сменяется злобой. Похоже, вот-вот вспыхнет драка.
– Пора ехать, Бри, – Теодора крепко берет меня под локоть и подталкивает к карете.
Дверца захлопывается, приглушая хаос снаружи. Я смотрю в окно на то, как стража пытается утихомирить толпу и расчистить дорогу. Некоторые всё еще продолжают кричать.
– Всегда одно удовольствие сопровождать тебя в храмовый день, – Теодора устраивается напротив и поправляет юбки. – Никогда не знаю заранее, увижу потасовку или парад в твою честь.
Я сверлю ее взглядом.
– Обхохочешься.
Знаменитая кожа Девалиантов – единственное, что выдает в нас с сестрой родство. Отец однажды сказал, что Теодора унаследовала внешность матери, которая умерла, рожая меня, а мне достались черты покойной бабушки. Мои волосы почти белые, ее – полыхают насыщенным рыжим цветом, рассыпаясь по плечам свободными локонами. У нее изящный стан, – точеная фигура, напоминающая стать танцовщицы. Я более миниатюрна. Газеты Хеллевига часто отмечают, что мы одинаково красивы, но лицо Теодоры сурово и кажется надменным. Отстраненным. Холодным.
Люди называют ее ледяной принцессой, когда хотят проявить любезность. И холодной стервой – когда нет.
– Может, поспорим, когда тебе воздвигнут святилище? – спрашивает Тео. – Ставлю десять аурелиев, что к следующей неделе. Двадцать – что кто-нибудь попытается срезать прядь твоих волос на святую реликвию.
– Люди буквально кричат о божественном гневе, а ты шутишь?
– А что еще делать? Дядя в последнее время слишком занят, утопая в вине и женщинах, чтобы слушать о толпах у ворот. На прошлой неделе он рухнул лицом в суп прежде, чем я успела закончить фразу.
Откидываюсь на сиденье со вздохом. Когда император уходит в такой запой, ничем хорошим это не кончается. В прошлый раз он исчез на полгода, запрыгнув в семейный поезд и трахая всё, что движется, по пути через империю, пока Тео удерживала столицу от развала.
Не то чтобы я сильно винила Идриса, честно говоря. Заманчиво броситься в любой порок, когда твоя жизнь вращается вокруг запланированного ритуального жертвоприношения. Такую цену заплатил Дом Девалиант, заключив мир с богами триста лет назад. Тем временем все прочие граждане отделываются малой кровью – буквально один укол пальца и единственная капля для подношения.
Провожу пальцем по зарубкам, которые вырезала на внутренней стороне локтя, – пять надрезов, пять шагов к воскрешению.
Дыши. Чувствуй. Назови. Присутствуй. Существуй.
Напоминание о том, что существую и я больше, чем просто сосуд.
Снаружи гравий хрустит под колесами, когда карета поворачивает. Сайлас орет на кого-то в толпе, подошедшего слишком близко.
– Отвали на хрен, пока не снес тебе башку!
Я морщусь.
– Неужели дядя не мог найти телохранителя, который был бы менее… угрожающим? Вчера он довел до слез трех детей.
– Послушай, может, у этого мужчины мозги как ржавый капкан и очарование враждебной кирпичной стены, но он очень крупный и любит причинять боль тем, кто приближается к тебе, – Теодора постукивает пальцами по подлокотнику. – Что, учитывая текущие события, делает его полезнее, чем наше пропитанное вином подобие императора.
– Хорошо хоть дядя не едет с нами.
– О да, буду скучать по его лекциям о наших многочисленных недостатках, – она подражает голосу Идриса, слегка растягивая слова. – «Теодора, ты пустоголовая трата пространства. Тебя, наверное, роняли головой в младенчестве». Как будто он имеет право критиковать, когда его представление о лидерстве – орать на людей, пока лицо не покраснеет.
Смеясь, выглядываю в окно на проплывающие мимо улицы, каменные башни с огромными витражными окнами. Каждое стекло изображает какое-нибудь жертвоприношение Девалиантов в тошнотворных подробностях. В Хеллевиге шагу нельзя ступить, не наткнувшись на увековеченные подношения нашего рода. Они превратили наши смерти в украшения, страдания – в архитектуру.
А на холме в центре города, со шпилями, пронзающими низко висящие облака, возвышается храм, куда меня призвали для подношения. Священное здание Алексиоса – единственное строение, полностью возведенное из бледного мрамора. Вероятно, потому, что кровь лучше видна на белом, и Бог Бурь наслаждается зрелищем того, как мы истекаем кровью, где бы он ни находился в Сциллари16. Фасад состоит из множества витых шпилей, нависающих над ландшафтом, как острозаточенные зубы.
Ненавижу это проклятое место.
Рука Тео ложится мне на колено.
– Ты в порядке?
– В порядке. Спасибо, что поехала со мной. Ты не обязана была.
– Да ладно. Я бы ползла по битому стеклу, лишь бы сбежать из дворца. Сделала глупую ошибку – улыбнулась новому лакею, и теперь он считает, что нам суждена вечная любовь.
– Тот самый, что оставляет цветы у твоей двери?
– Цветы, стихи, а вчера – записка, в которой мои глаза сравниваются с «изумрудными омутами вечной тоски», – она содрогается. – Есть предел тому, сколько могу прятаться в библиотеке, иначе это становится жалким.
– А я-то думала, ты поехала ради моральной поддержки.
– Ну, и это тоже, – Тео откидывается назад. – Кстати о поддержке, поделюсь с тобой новым способом справляться, когда Оракулы17 всаживают этот нож.
– У меня есть выбор?
– Конечно, нет, – по лицу сестры расползается дьявольская усмешка. – Я просто представляю все те грязные вещи, которые заставлю Каса делать со мной, когда очнусь. Это действительно притупляет страх смерти – мысль о том, что не пройдет и часа, как буду скакать на члене своего стражника.
Я давлюсь воздухом.
– Тео!
– А что? Это практично. Стратегический подход, – она издает довольный вздох. – Я начинаю трахаться с ним еще до того, как карета покидает территорию храма. Ты не поверишь, как сильно он возбуждается, когда я вся еще в крови после церемонии. Вид моего возвращения к жизни по-настоящему его заводит.
Звук, который издаю, – нечто среднее между рвотным позывом и хныканьем.
– Стоп. Остановись сейчас же, – вскидываю обе руки. – Мне не нужны эти подробности. Не хочу это представлять. Эта картинка навечно выжжена у меня в мозгу. Что, во имя Вечного, с тобой не так?
– Столько всего. Тебе список по алфавиту или по степени моральной испорченности? У нас есть время до храма.
– Я бы предпочла броситься под поезд.
– Пожалуй, прибереги этот трюк до свадьбы. И помни, если тебе понадобится спланировать трагическую кончину своего нового мужа, я знаю тех, кто знает нужных людей.
Предпочитаю проигнорировать это и поглубже вжимаюсь в сиденье. Меньше всего хочется думать о завтрашней свадьбе с Маркусом фон Редингом. Видела его всего три раза, и, по-моему, он ни разу не потрудился взглянуть выше моей груди. Но, полагаю, это неважно. Брак – чистая сделка, чтобы я забеременела. Девалианты годны лишь для двух вещей – умирать и плодить новых Девалиантов, чтобы те умирали.
Карета резко поворачивает. Дорога перекрыта для всех, кроме нашей процессии, витрины лавок закрыты ставнями до окончания церемонии. Даже храм пуст, готовясь к нашему прибытию.
Мы останавливаемся у закругленного королевского входа, где статуя Алексиоса грозно взирает на нас. Скульптор уловил выразительные черты его лица, каждое перо крыльев. Он восседает на троне, одна рука держит меч, другая тянется вниз. Не разберу, должно ли это выглядеть как благословение или угроза, но, возможно, в этом и суть.
Ветер хлещет по щекам, когда мы поднимаемся по ступеням и распахиваем двери. Аромат ударяет в нос первым: тяжелый ладан едва перекрывает сильный металлический запах крови, за столетия пропитавшей священные камни.
Свечи в нишах освещают росписи на стенах. На одной Алексиос вершит суд, а человек пресмыкается у его ног. На другой он летит в битву с высоко поднятым мечом, раскинув красно-черные крылья.
А на следующей фреске – принцесса Девалиант, изменившая судьбу миров. Амальтея. Приносящая в жертву свою жизнь, чтобы удержать Покров, скрепить Соглашение и завершить войну, едва не погубившую оба мира.
В конце наоса18 возвышается алтарный камень – простая плита из белого мрамора с ржавыми пятнами. Три Оракула в темных одеяниях стоят у подножия, лица скрыты вуалями. Вижу их каждые четырнадцать дней во время церемонии, но мы не в приятельских отношениях. Трудно установить сердечную связь с женщинами, которые прижимали тебя к алтарю и вгоняли нож в грудь с детства. После такого не проникаешься нежностью.
Я коротко киваю.
– Доброе утро.
Главный Оракул выступает вперед, ее облачение мерцает.
– Принцесса Бриони, Вечный прислал известие, что Ваше подношение не требуется.
Теодора замирает, дыхание перехватывает.
Я уверена, что ослышалась. Ладанные пары, должно быть, вызывают у меня галлюцинации.
– Простите. Мне послышалось, Вы сказали…
– Вы расслышали верно, – говорит второй Оракул. – Сегодня не будет церемонии якорения. Ваше подношение более не требуется.
Более не требуется.
Слова лишены смысла. Более не требуется, более не требуется, более не…
Всю жизнь я была необходима. Играла предписанную роль, стержень Покрова. Одна из Якорей Алексиоса в смертном мире. Проливала для него кровь с тех пор, как научилась ходить. Умирала за него снова, и снова, и снова. Пожалуй, почти впечатляет, до какой степени самоотречения дошла.
И теперь я больше не нужна?
– Не понимаю, – произносит Теодора. – Моя сестра чем-то оскорбила его?
Оракул поворачивает голову к ней.
– Воля Вечного не подлежит сомнению смертных.
Всё мое придворное воспитание до последней крупицы уходит на то, чтобы не броситься через алтарь и не придушить Оракула ее же вуалью.
– Две недели назад я была незаменима. Теперь я – ничто, – произношу ровным голосом, несмотря на колотящееся сердце. – Алексиос поделился причинами или предпочитает держать нас в неведении?
