Текст книги "Волк и корона крови (ЛП)"

Автор книги: Элизабет Мэй

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 35 страниц)

Жар собирается меж бедер, когда я представляю, как он стоит за дверью и вслушивается во все эти интимные звуки. Было ли у него когда-нибудь искушение войти? Прикоснуться? Сделать все те вещи, о которых я безмолвно молила в темноте?

– Расскажи еще, – говорю я.

– Когда начинаешь трогать себя, дыхание становится дрожащим, – он целует вдоль линии челюсти, ладонь хватается за мою рубашку, проскальзывает под нее и задевает кожу живота. – Немного неровным, будто сдерживаешь его. Будто тебе не хватает воздуха. Мне было любопытно, сколько пальцев ты используешь. Начинаешь ли с одного и доходишь до двух, затем до трех, когда дыхание учащается. Сжимаешь ли простыни и воображаешь ли, что это я.

Почти произношу его имя. Эвандер. Но тогда всё стало бы настоящим. Разбило игру, вынудило бы нас столкнуться с реальностью того, кто мы есть.

Теперь он безжалостен, срывает преграды.

– Как часто? Как часто ты трахаешь свои пальцы в моей постели?

Я сглатываю.

– После того как ты исцеляешь меня, каждый раз.

Он стонет, зарываясь носом туда, где на шее бьется пульс. Знаю, Волк должен чувствовать, как бешено и рвано он колотится.

– Что бы ты сделала, если бы я постучал? Если бы вошел?

Дрожащий выдох срывается с губ.

– Я бы сказала «да».

Глаза вспыхивают жаром, и затем его рот снова на моем. Слизываю дождь с его губ. Смакую вкус. Молния прорезает небо, раскат грома теряется под ревом крови в ушах. Мы соединены в каждой пылающей точке, и я не могу думать ни о чем, кроме жара его ладоней, тела, заключающего меня в клетку, и вкуса дождя на его губах.

Меня никогда не касались так. Грубо и благоговейно, умоляюще и властно. Это безумие. Взаимно гарантированное уничтожение. Должно быть, так ощущается проклятие – желать то, что неизбежно тебя уничтожит.

Но я не могу остановиться.

– Расскажи, что бы ты со мной сделал, – говорю я. Опьяненная ощущениями и изнывающая от желания увидеть, как далеко могу зайти. – Расскажи, как бы ты взял меня, если бы принадлежала тебе.

Он застывает и отстраняется, выражение лица вдруг становится ясным и трезвым.

– Мы же просто дурачимся, да? – слова обрушиваются, как смертельный удар. – Просто играем в притворство?

Реальность просачивается обратно, заливая пламя. Что я делаю, что я делаю, что я делаю? Забыла себя. Забыла, кто мы есть.

Если тревожишься о том, чтобы разбить мне сердце, – не стоит. Я в безопасности – не отдам его тебе.

Но опасность есть. Я была нечестна, потому что куда легче изображать безразличие, чем позволить Волку понять, что он зарывается в мои уязвимые места и заставляет забыть о доспехах.

Мое выражение лица меняется, стена снова встает на старое место.

– Разумеется. Чем еще это могло бы быть?

Что-то мелькает на его лице – вспыхивает и гаснет слишком быстро, чтобы уловить.

– Не привязываться. Никаких чувств, – произносит он твердо. – Просто игра.

Напоминание проворачивается, как лезвие в ране. Он отпускает меня мягко – настолько нежно, насколько вообще способен. Я просто дура, забывшая себя.

Запираю эти беспорядочные, неуместные чувства, пока голос наконец не становится ровным.

– Уже сказала тебе, мне ничего не грозит.

Умею лгать не хуже. Между хищником и добычей не бывает нежности. Нет доброты в промежутке между клинком и смертельным ударом.

– Унеси меня обратно, – говорю я. – Может, позже что-то всплывет насчет Росин.

Молния проносится по небу, за ней следует громкий раскат грома. Волк поднимает меня на руки, но прикосновение машинально, безразлично. Дождь льет сильнее.

Мне еще никогда не было так холодно.

В тот миг, как башня проступает сквозь облака, всё тело Волка натягивается струной, руки сжимаются вокруг меня так, будто он готовится к драке.

– Дьявол, – он резко закладывает влево, крылья рассекают воздух.

– Что случилось? – пальцы впиваются в его плечи от внезапной смены направления.

Волк приземляется на одной из террас, ладони твердо ложатся мне на талию, опуская на землю.

– Оставайся внутри, пока не приду за тобой, поняла?

– Почему? Что не так?

– У нас гости, – он окидывает взглядом сады внизу, челюсть сжата. – Один из Исполнителей Алексиоса. Тот, кто не станет колебаться, прежде чем вспороть тебя.

Холодок змейкой скользит по позвоночнику, но я киваю.

– Хорошо. Не буду высовываться.

Тыльная сторона его пальцев касается моей щеки мимолетной лаской, а затем он исчезает – перемахивает через перила во вспышке золотых крыльев.

Знаю, что должна послушаться и отступить внутрь, как он приказал, но любопытство скребет под кожей, – беспокойный зуд, который невозможно игнорировать. Затаив дыхание, крадусь к перилам и заглядываю через край.

Полубогиня восседает на садовом фонтане, вытянув длинные ноги перед собой. Ее темные волосы поблескивают в угасающем солнце, струясь длинной косой по спине и перехваченные милой красной лентой. Она поднимается, когда Волк приземляется в нескольких шагах, отряхивая свободное, воздушное платье. Это воительница? Она что, принарядилась для него?

– Привет, – произносит она, обращаясь к Волку. Разумеется, голос у нее тоже милый.

– Аркадия, – приветствует он. – Прелестно выглядишь.

Хмуро гляжу вниз, на свою грязную тренировочную одежду и землю под ногтями. Он хоть раз называл меня прелестной?

Она усмехается.

– Разве бывает иначе?

Волк захлопывает крылья, губы приподнимаются в улыбке.

– Только не говори, что проделала весь этот путь, чтобы выуживать комплименты.

– Разумеется, нет, – Аркадия подступает ближе, и я не могу не заметить, какой поразительно прекрасной парой они выглядят: ее серебряные крылья к его золотым, у обоих та же мерцающая кожа. Будто созданы друг для друга. – Хотела убедиться, что ты в порядке после склада. Узнать, не нужно ли тебе чего.

Склад? Какой склад? Мой хмурый взгляд становится мрачнее.

– Я в порядке, – отвечает он, голос смягчается так, что что-то скручивается у меня в груди. – Тебе не стоило беспокоиться.

Это уродливое, жгучее чувство, пронзающее грудь, достаточно ново, чтобы раздражать, и достаточно ясно, чтобы опознать: ревность. Я ревную к ней. И когда она улыбается ему, приходится подавлять рычание, подступающее к горлу.

Потому что это улыбка, которая говорит: мы трахались.

– Да, что ж, – произносит она, – я волнуюсь, когда ты пропадаешь. Раздражающая привычка, от которой, кажется, не могу избавиться, – она делает глубокий вдох, будто собираясь с духом. – Но, послушай… ты всё еще хочешь меня на это столетие? Я бы попросила Элиаса, но не хочу делиться, а в его комнатах слишком людно на мой вкус.

Волк выгибает бровь.

– Всегда есть Габриэль.

– Ну да, – пожимает она плечами, – но он в лучшем случае сносный утешительный приз, если ты занят.

Он издает смешок и качает головой.

– Ты правда умеешь заставить самца почувствовать себя особенным, Кейди.

Внутри всё обрывается. Кейди. Не Аркадия – Кейди. Близость, стоящая за этим прозвищем, говорит о долгой истории. О том, с чем не могу соперничать. Я и не должна хотеть соперничать с этим, и всё же зависть зарывается глубже, устраиваясь рядом с тоской. Той болью, что поселилась во мне с тех пор, как Волк поцеловал меня на Дуэхавне. Стирая всякое напоминание о том, что я не должна хотеть его, что он нехорош для меня.

– Замечаю, что ты не говоришь «нет».

– Я и «да» еще не сказал, – указывает он.

Она сокращает расстояние между ними, и я вцепляюсь в балконные перила так сильно, что они впиваются в ладони. Отойди, – думаю отчаянно. – Шагни назад. Не позволяй ей…

Но Волк не двигается. Остается ровно там, где стоит, позволяя вторгнуться в его пространство, будто ей там самое место.

– Ой, да ладно тебе. Ты проводил каждую Этерию, трахая меня в небе, у стены или перегнутой о любую поверхность. Если в этот цикл хочешь попробовать кого-то нового, так и скажи. Не приму на свой счет.

Жар заливает щеки, горло сжимается от внезапного приступа тошноты, пока ее слова доходят до меня. Она хочет его на время гона – как и в каждый предыдущий цикл.

Каждый. Предыдущий. Цикл.

В небе, у стены…

Не могу дышать сквозь чувства, колотящие по грудной клетке. Не могу примирить мужчину, что обнимал меня под дождем и целовал так, будто я тонула, а он был воздухом, – с тем, у кого за плечами столетия истории с другой женщиной.

Перегнутой о любую…

Аркадия приподнимается на носки, и я рывком отвожу взгляд прежде, чем ее губы найдут его. Не думаю, что смогла бы пережить зрелище того, как он касается ее так же, как касался меня.

Это ничего не значило. Он просто притворялся.

Слова бегают друг за другом по кругу в сознании, пока я, шатаясь, захожу в купальню. Онемелыми пальцами сдираю промокшую под дождем одежду и погружаюсь в горячую, почти обжигающую воду. Успокаивающие ароматы ромашки и лаванды поднимаются с паром, но ничуть не утешают хаотичные мысли.

Ничто не способно вытеснить воспоминание о его руках, о жаре губ, припечатанных к моим. О том, как он обхватил мое лицо, будто я была чем-то драгоценным.

Почему позволила ему поцеловать себя?

Рациональная часть рассудка знает – потому что он был рядом, когда я разваливалась на куски. Потому что он ловил меня и собирал обратно, и на несколько минут на той убогой горе заставил почувствовать, что я важна.

Мы просто играем в притворство. Верно?

– К черту это, – рычу, резко поднимаясь из воды.

Не могу сидеть взаперти здесь со своими закрученными в спираль мыслями. Не могу бесконечно прокручивать в голове напор его губ, то, как царапали его зубы, а руки…

Нет. Мне нужно двигаться.

Яростно вытираюсь и натягиваю тонкую сорочку. Даже не уверена, куда иду, пока не оказываюсь у двери библиотеки. Может, тишина манит меня внутрь, или смесь запахов – старой бумаги, кожаных переплетов, аромата роз. Что-то, на чем можно сосредоточиться. Успокоиться.

Закат струится сквозь высоченные окна, окрашивая красные розы, оплетающие колонны, в оттенки оранжевого и золотого.

Углубляюсь в стеллажи, проводя пальцами по корешкам, не фокусируясь ни на одном из названий. Всё еще вижу лицо Аркадии, тянущейся к нему. Разочарованно выдохнув, взбегаю по винтовой лестнице в галерею, нависающую над библиотекой.

Большой деревянный стол занимает бо́льшую часть пространства, он завален картами и старинными инструментами. Дальняя стена увешана картинами пасторальных сцен с холмистыми просторами, лесов с разрушающимися руинами и замками, изображениями охот и битв.

Но та, что посередине, крадет мое дыхание.

На ней изображена пара, сплетенная в тесных объятиях. Их крылья соприкасаются, покрытые россыпью золотого и пурпурного. Его голова склонена к ее горлу, ее пальцы зарылись в его волосы, пока она выгибает шею навстречу. Он крепко сжимает ее бедра. Подробности их соития скрыты в тени, но невозможно ошибиться в накале, отчаянности рук и тел.

Это портрет голода. И всё, о чем я могу думать: хочу так же. Хочу, чтобы кто-то сгорал по мне вот так.

Еще одна картина мелькает перед глазами – Волк и Аркадия, ее серебряные крылья напротив его золотых перьев. Он берет ее так же? Будто умер бы, если бы не получил? Он тоскует по ней?

Треск силы возвещает о Волке еще до того, как раздается шелест крыльев. Я не оборачиваюсь – только не сейчас, когда так переполнена желанием.

– Сад чист, – мягко произносит он.

Просто киваю, всё еще глядя на картину. Не спрашиваю об Аркадии – поцеловал ли он ее, или пойдет ли к ней, когда ударит гон и биология сделает выбор за него. Не спрашиваю, было ли то, что случилось на Дуэхавне, настоящим – или очередной игрой, в которую мы играем.

Я боюсь ответов.

– Тебе нравится? – голос приглушен, будто он неуверен. – Картина?

– Она прекрасна, – ногти впиваются в ладони, когда слышу, как он подходит ближе. – Завораживает. Будто они боятся отпустить друг друга.

– Это картины моей матери, – произносит он – теперь прямо у меня за спиной. – Она собирала искусство и истории со всех миров. Большинство книг здесь принадлежало ей. У нее была эта особенность – видеть красоту во всем, каким бы сломанным или малым оно ни было. Эта башня была ее личным убежищем, вдали от обязанностей. Где она могла просто… существовать. Быть беспорядочной, сложной версией себя, которую ей приходилось прятать от всех.

Мое горло сжимается.

– Розы?

– Принадлежали ей, – в этих словах сквозит что-то обнаженное и ноющее. – Она любила их. Нянчилась. Пела им, когда думала, что никого нет рядом и никто не услышит, как она затмевает певчих птиц.

Вина затапливает меня. Всё то время, что я насмехалась над заросшими садами, и в голову не приходило, что он сохранял отголоски той, кого любил, – что позволить розам дичать было не так больно, как обрезать память о ней.

– Мне так жаль. Я не знала…

– Откуда ты могла знать? – он издает резкий смешок. – Ты видишь в этой башне логово чудовища. Но даже у чудовищ когда-то были матери.

Что с ней случилось? Где она? Но я проглатываю свои вопросы, боясь разбить этот редкий миг уязвимости.

– Эта картина называется «Влюбленные», – его грудь прижимается к моей спине, горячее дыхание обжигает затылок. – Она висела в небесном саду моей матери столетиями. Пара Селестиалов, оказавшихся по разные стороны древней вражды.

– Селестиалов?

– Изначальных богов. Первых творцов от звезд, – его губы задевают мое ухо, будто он делится тайной. – Раньше существовало больше миров, чем только Вартена и Сциллари, но древние сражались за власть и разорвали свои миры на части. Говорят, их умирающая магия породила первых Вечных. Боги на этой картине были наследниками враждующих миров. Сколько бы правители ни отрывали их друг от друга, они снова и снова разбивались обратно друг о друга. Моя мать была одержима ими. Она проводила часы, глядя на эту картину.

Его ладонь ложится на изгиб моей талии, пальцы распластываются широко. Приходится напоминать себе дышать – жар растекается под кожей. Эта боль в груди разрастается, предательская и голодная, и в это мгновение слишком легко представить, что я – та женщина на картине, бессильная против притяжения того, кого не должна желать.

– Звучит так, будто они были идиотами, – выдыхаю я.

Тихий смешок.

– Без сомнений. Молодые, глупые и безрассудные. Они знали, что всё закончится кровью, – его голос становится ниже, грубее. – Это не остановило их от встреч в темных углах, чтобы кусаться, рычать, и трахаться, будто наступал конец света. Не могли оторвать друг от друга рук.

Как мы, – едва не говорю я, но проглатываю слова обратно. Потому что нет никаких «мы».

– Каждую ночь он приходил к ней, – произносит Волк, ладонь вычерчивает сводящие с ума круги на моем бедре. – Всегда в темноте. Без света, без имен. Полагаю, это позволяло им притворяться на какое-то время, что они не враги. Что хотеть друг друга – это нормально.

Зажмуриваюсь, вспоминая ветер, хлещущий волосы на Дуэхавне. Неумолимый дождь. Его тело напротив моего.

Поцелуй меня так, будто я не Бриони Девалиант.

Кем же ты хочешь быть?

– Как он касался ее? – вопрос срывается с губ прежде, чем могу его остановить.

Он выпускает рваный выдох. И затем меня пробирает дрожь от прикосновения его губ к впадинке между шеей и плечом – больше дыхание, чем касание.

– Мягко, поначалу, – он продолжает скользить ладонью по моему бедру, вверх и вниз, вверх и вниз, пока его рот блуждает по моей коже. – Осторожно. Он проводил костяшками по ее щеке и позволял своему дыханию играть на ее коже, – Волк задерживает касание губ на моем пульсе. – Будто не мог поверить, что она позволяет ему быть рядом. Что она не отталкивает его.

– А потом? – шепчу я.

– Потом он перестал притворяться, что может быть нежным, – его пальцы сжимают сильно и крепко. – Перестал вести себя так, будто не хочет разрушить ее. Будто не мечтал заполучить ее в свои руки с того самого дня, как увидел, – одна рука смещается ниже, задирая сорочку, скользя пальцами по коже внутренней стороны бедра. – Она хотела, чтобы он был с ней груб, – произносит он хрипло. – Чтобы был немного злым. Чтобы хватал, брал, и заявлял права, пока она не покроется метками, пока не останется сомнений, кому она принадлежит.

Я задыхаюсь, ногти впиваются в ладони, пока борюсь с желанием развернуться в его руках. Каждое грязное слово грозит утянуть меня под воду и разбить всю защиту.

– Он кусал ее здесь, – зубы задевают точку моего пульса. – И здесь, – укус в изгиб плеча. – Везде, где мог дотянуться ртом. Чтобы даже когда она была одна, даже когда стояла в своем дворце или на коленях у ног Селестиального правителя, она чувствовала боль и жажду по нему – и помнила.

Зажмуриваюсь, искры пляшут за сомкнутыми веками. Непрошеный образ встает перед глазами: Волк прижимает меня к своей кровати, одна рука смыкается на моем горле, пока он вбивается в меня снова, и снова, и снова.

Его шепот вытягивает меня в настоящее.

– Он брал ее всеми возможными способами – перегнув через стол, прижав к стене, распластав на полу. У него была зависимость от нее. Ее вкуса. Звуков. От того, как она вонзала ногти ему в спину, когда он трахал ее.

– И он… – тяжело сглатываю. – Хотел этого? Боли?

– О, он жил ради нее, – Волк берет мою ладонь и направляет под мою сорочку. – В боли есть истина, если смешать ее с удовольствием. В том, как мы раним друг друга. В звуках, которые издаем, когда перестаем притворяться кем-то, кроме тех, что мы есть.

Пальцы Волка переплетаются с моими, проталкивая их в исподнее. Сломленный стон срывается с губ, когда он направляет мои пальцы внутрь – угол идеален. Он начинает двигать ими, входя и выходя неглубокими толчками, вторая рука обвивает мою талию, прижимая к себе.

– Волк… – закусываю губу, и боль служит острым контрастом к наслаждению.

Он тихо стонет. Проталкивает наши пальцы глубже, настойчивее. Откидываюсь на него, двигаясь навстречу нашим руки, вжимая основание его ладони в свой клитор.

– Они шептали признания в темноте – те, от которых отреклись бы с рассветом, – хрипит он, дыхание рваное. – Говорили ложь, которая ощущалась как правда, и правду, которая резала, как ложь. Ты мне не нужна. Я могу уйти. Ты не проникла мне под кожу. А затем приходила настоящая правда – то, что их тела не могли отрицать. Еще, жестче, прямо здесь, блядь.

Люблю его голос. Этот низкий регистр, как теплый ликер, то, как его губы вычерчивают слова на моей коже. Жар скручивается внизу живота с каждым рваным вздохом, с каждым погружением, с каждым грязным словом, что он выдыхает в мою кожу. Тянусь назад и запутываю пальцы в его волосах – мне нужно что-то, что заземлит меня. Он сжимает мое бедро в безмолвном поощрении: продолжай трахать себя. Не останавливайся.

– Он держал ее на грани часами, – мы оба задыхаемся теперь, обрывистые стоны заполняют пространство между нами. – Она умоляла так прелестно, именно так, как ему нравилось. В темноте их ненависть горела, как нужда. И это было так. Блядь. Хорошо. Забыть то, кем они должны были быть. Потеряться в этой сладкой, – его губы обжигают изгиб задней стороны шеи, – тугой, – пальцы проталкиваются глубже, быстрее, – киске. Он трахал ее так хорошо, что она чувствовала это днями.

О боги, о боги, о боги…

– Давай, – рычит он. – Покажи мне. Покажи, как тебе хорошо, когда перестаешь с этим бороться. Когда позволяешь себе получить то, что хочешь.

Напряжение ломается. С последним толчком достигаю разрядки с резким вскриком. Он продолжает двигать нашими пальцами сквозь остаточную дрожь, выжимая каждую каплю удовольствия, пока я не начинаю задыхаться. Пока не перестаю чувствовать что-либо за пределами этого мгновения – полной капитуляции. Жар его тела у моей спины. Грудь горит, вбирая воздух.

Его касание становится нежным, когда дрожь удовольствия отпускает меня. Губы скользят по плечу, шее, челюсти. Прикосновение его щеки к моей. Сердце колотится, пока тону в нем.

Долгий миг не существует ничего, кроме шороха нашего дыхания. Барабанной дроби дождя по окнам, ветра в деревьях.

Медленно, осторожно он выскальзывает из меня и поправляет сорочку мягкими движениями.

– Каждое прикосновение между ними, – шепчет он, отступая, – было актом предательства.

В груди всё обрывается. Крепко зажмуриваюсь от внезапного жжения в глазах.

– Они умерли, да? – спрашиваю, не в силах обернуться и встретить его взгляд. Боясь того, что могу там увидеть. – В конце.

– Разумеется, умерли, – он отвечает ровно. Окончательно. Как клинок меж ребер. – Чем еще это могло кончиться?

Сглатываю сквозь перехваченное спазмом горло.

– Тогда зачем? Зачем рисковать всем?

– Потому что иногда боль от того, чтобы кто-то принадлежал тебе несколько часов, лучше, чем агония от того, что его не будет вовсе, – он вдыхает, затем медленно, прерывисто выдыхает. – Желанию плевать на «должен» и «не должен». Мы хотим то, что хотим, даже когда знаем, что это уничтожит нас.

Слова повисают между нами, как смертный приговор. Как пророчество.

Прежде чем он уходит, заставляю себя задать вопрос, которого боялась:

– Ты примешь предложение той полубогини – провести тебя через Этерию? – когда он молчит, я добавляю с издевкой: – В небе, у стены, перегнутой о любую поверхность?

Вот. Теперь он знает, что видела их в саду. Что слышала всё, что она сказала. Ты поцеловал ее после того, как я ушла? Вы договорились о встрече? Ты хочешь ее? Ты хоть когда-нибудь захотел бы меня?

Задерживаю дыхание, ожидая.

– Я буду один, – произносит тихо.

Мягкий щелчок двери подобен грому в тишине, которую он оставляет после себя.