Текст книги "Волк и корона крови (ЛП)"

Автор книги: Элизабет Мэй

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 35 страниц)

Пытаюсь выдрать себя прочь из дурмана с дрожащим вдохом.

Контроль. Контроль. Еще немного.

– Мы уходим. Сейчас, – голос низкий и грубый, пока поправляю ее вуаль. – Потому что если не взлетим в ближайшие минуты, сожру эту киску прилюдно, а мне нужно доставить тебя в безопасное место. Не отходи.

Она резко кивает. Умная девочка.

Девалиант жмется ближе, пока мы пробираемся сквозь толпу. Крепко сжимаю ладонь, в ужасе от мысли потерять ее в море тел. Далеко не один демис окидывает ее оценивающим взглядом, пока мы проходим, и я вдавливаю девушку в себя, чтобы замаскировать человеческий запах своим.

– Смотри перед собой, мудак, – рычу на скалящегося самца.

Его взгляд мечется между моей перепачканной кровью рукой и грозовым выражением лица, прежде чем тот бледнеет.

Всё более раздраженное шипение следует за нами через площадь, но никто здесь не глуп настолько, чтобы лезть в дела Волка из-за женщины рядом с ним или демиса, которого он только что испепелил. Особенно когда Волк явно во власти безумия Этерии.

– В следующий раз просто попроси меня расписать тебя, – бормочу Девалиант. – Тогда на тебе, по крайней мере, были бы мои знаки, а не шведский стол для ебли, который Амара размазала по тебе. Ты была бы покрыта символами «тронь ее – и умри» на всех языках.

– Но у тебя ведь никого нет, – произносит она, потому что живет лишь для того, чтобы раздражать меня на каждом шагу. – Разве не поэтому Этерия так действует на тебя? Так ты сказал вчера.

В моей жизни был покой до того, как она ввалилась в нее. Я спал. Функционировал. У меня было ровно столько рассудка, чтобы пережить день, не убивая всякого, кто косо на меня взглянет. А теперь – посмотрите. Едва соображающая развалина с вечным стояком и жаждой той единственной киски в двух мирах, которую мне не следует хотеть.

Посылаю ей яростный взгляд.

– Если ты не перестанешь шевелить этим дерзким ртом, заткну его своим членом.

Амара находит нас на краю площади, пристраиваясь рядом, пока волоку Девалиант к пустынному переулку. И лишь столетия железной дисциплины удерживают меня от того, чтобы не вытрясти из нее всю душу.

– Ты, – рявкаю, тыча пальцем в Амару. – Когда мои высшие мозговые функции выползут из вызванного гоном адского ландшафта, в который они убрались к черту, у нас будет разговор.

– Слушай, – начинает она, поднимая руки. – Она сказала, что хочет помочь, насчет Росин…

Оскаливаю зубы, рычание подступает к горлу.

– Ты расписала то, что принадлежит мне, секс-инструкциями для других богов.

Ее брови взлетают при словах «то, что принадлежит мне», и будь я хоть чуть-чуть более вменяем, сейчас пошел бы на попятный. Всё отрицал. Не говорил бы глупостей. Но лихорадка колотится в голове, настаивая: эти символы – для меня, и каждому, кто их видел, нужно вырвать глаза.

– Ей нужно было выглядеть как все, – настаивает Амара, потому что у нее явно бешенная тяга к смерти. – Нанесла самые распространенные.

– Ее могли раскрыть. Она могла умереть. Так что заткнись, пока еще позволяю тебе дышать.

Челюсть Амары сжимается, но она достаточно умна, чтобы не давить. Точно знает, насколько я близок к одичалому состоянию сейчас.

Вместо этого она оборачивается к Девалиант.

– Те демисы не знали ничего полезного о твоей сестре, так что отправлюсь в Хеллевиг сама и выясню, что происходит. Вернусь утром, когда Этерия пройдет. Могу отвести тебя к себе, пока ситуация Волка… не стабилизируется.

И это в точности то, чего не следовало говорить, потому что слова задевают какой-то примитивный переключатель в моем мозгу. Словно змеей обвиваю рукой талию Девалиант, притягивая крепче к своему боку. Рычание подступает к горлу.

Моя. Остается со мной.

– Волк, – голос Девалиант мягок. Задыхающийся. – Я остаюсь. Всё хорошо.

Меня пробирает дрожь. Что-то раскалывается в груди от ее слов. Унизительный звук, близкий к урчанию, рокочет во мне, пока зарываюсь носом в нее, вдыхая ее. Прижимаюсь губами прямо к символу на ее шее, означающему моя.

– Если на ней будет хоть одна отметина, о которой она не взмолится… – Амара оставляет угрозу висеть между нами.

Я уже расправляю крылья.

– Ага, понял.

И вот мы в воздухе, город проваливается прочь, пока не становится лишь размытым пятном света далеко внизу.

Сдергиваю вуаль Девалиант, чтобы лучше чуять ее, – утонуть в запахе, сводящем с ума. Девалиант прячет лицо у моей шеи, и ее пробирает дрожь, пальцы сжимаются на моих плечах. Так близко к самой чувствительной части крыльев – эрогенным кроющим перьям у самого основания. Ни один любовник никогда не касался меня там, и это безумие, что я вообще обдумываю приказать ей сделать это.

Ночное небо раскалывается вокруг нас, звезды разбиваются в ленты цвета, что кружат и танцуют во тьме. Свет играет в серебряных волосах Девалиант и присыпает ее кожу мерцающим опалом. Она – самое прекрасное, что я когда-либо видел.

Мне следует что-то сказать. Заверить, что она не будет вот-вот трахнута до полусмерти зверем, носящим мою кожу. Что где-то под гоновой лихорадкой я всё еще способен на вменяемость.

Но это было бы ложью, и уж если ничего другого предложить не могу, окажу Девалиант достоинство честности.

В мгновение ока башня появляется в поле зрения. Целюсь в сад и бесшумно приземляюсь на землю. Осторожно – так осторожно – опускаю Девалиант на ноги и силой отступаю назад.

– Иди внутрь, – изумлен, что слова выходят хоть сколько-то разборчивыми. – Сейчас. Пока не забыл, как быть осторожным с тобой.

Она медлит, и я думаю: Да. Блядь, пожалуйста. Просто дай мне повод сорваться. Повалить тебя и взять то, что хочу…

Девалиант, должно быть, видит что-то в моем взгляде, потому что начинает двигаться прежде, чем успеваю поддаться порыву. Следую за ней по коридорам, держась достаточно близко, чтобы слышать быстрые выдохи. И только когда мы добираемся до ее покоев, мой контроль наконец разбивается вдребезги.

Она оказывается заперта между моим телом и дверью прежде, чем успевает хотя бы ахнуть. Звук, что она издает, испепеляет последние ошметки рациональной мысли. Девалиант запрокидывает голову, открывая горло, – подношение и капитуляция.

Вот, – говорит этот жест. – Ты можешь взять меня. Я уступаю.

– Эвандер, – рваный шепот.

Разумеется, она использует мое имя именно сейчас, когда схожу с ума от желания, и этого достаточно, чтобы столкнуть меня за грань.

Беру ее рот так же, как возьму всё остальное в ней, – языком и зубами. Голодно и благоговейно. Буду поклоняться каждому дюйму, пока мое имя не отпечатается на ее костях. Пока от меня не останется ничего, кроме того, что она пожелает сохранить.

Она издает звук – полумолитва, полумольба. Умоляет взять ее. Представляю себя спутанным в ее конечностях, внутри нее. Представляю, какой мокрой она была бы, как звучала, когда я двигался. Стала бы она цепляться за меня, как сейчас? Захотела бы, чтобы брал ее жестче?

– Символ на твоей шее? – шепчу. – Он просит, чтобы кто-то поставил на тебе Метку этой ночью.

Она тяжело сглатывает.

– А ты бы поставил? Если бы я не запретила тебе?

Я не могу. Ты не для меня.

Поэтому носком распахиваю дверь и мягко подталкиваю ее через порог.

– Думаю, знаки на твоем теле дают обещания, которые ты не хочешь сдерживать, а я не в своем уме, – отступаю на шаг. – Запри себя. Смой краску. Не выходи, пока это не пройдет.

Пожалуйста. Просто послушайся меня хоть раз в своем строптивом существовании.

Она изучает мое лицо, и я готовлюсь к отказу. К неизбежному, катастрофическому моменту, когда она бросится на мою решимость и дисциплину, чтобы проверить, как далеко та прогнется.

Но затем Девалиант опускает подбородок в кивке.

Требуются все остатки моего самообладания, чтобы захлопнуть дверь. Задыхаясь, приваливаюсь к ней спиной, запрокидываю голову и просто дышу, и дышу, и дышу. Пытаюсь выцарапать обратно хоть какое-то подобие здравомыслия и рассудка.

Мы хотим то, что хотим. Даже когда знаем, что это уничтожит нас.

Не могу оставаться в этой комнате ни секундой дольше.

Волк велел запереться здесь – сколько, день назад? Больше? Не ела с тех пор, как Амара унесла меня в Целестис, и перепробовала все отвлечения, какие только могла придумать. Брала в руки книги и отбрасывала их в сторону. Пыталась спать. Смотрела, как свет танцует на потолке.

Ничего не помогает.

Прижав ухо к двери, напряженно вслушиваюсь, но с той стороны лишь тишина. Такая, жутковатая, что оседает в старых местах по ночам. Насколько мне известно, гоновая лихорадка могла загнать Волка на другой конец башни – так далеко от меня, как только возможно.

Желудок урчит – теперь настойчиво. Если он думает, что я проведу три дня здесь, умирая от истощения, Волк выжил из ума.

Отпираю дверь и осторожно открываю ее. Петли издают стон, и я замираю, пульс учащается. Ничего. Тогда спешу вниз, на кухню.

Стол завален наполовину приготовленной, брошенной едой. Блюда с сыром, чаши с яблоками и грушами, хлеб. Быстро разделываюсь сперва с сыром и хлебом, затем хватаю овсяную лепешку, густо намазываю ягодным вареньем и поглощаю. Облизываю каждый палец начисто – такая рассеянная, что забываю, почему не следовало здесь находиться.

Пока тихий стон не разбивает тишину.

Медленно оборачиваюсь. И там, заполняя дверной проем, стоит очень крупный, очень прекрасный, очень обнаженный, очень возбужденный бог.

Черные волосы Волка спутаны вокруг лица. Он вцепляется в дверную раму, тяжело дыша. Не могу не впитывать зрелище – голый, мускулистый торс, линии живота, дразнящая очерченность мускулов, обрамляющих бедра. Эти притягательные V-образные линии, что ведут мой взгляд вниз.

О. О боже.

– Глаза выше, Девалиант.

Жар заливает щеки, но я заставляю себя встретить его взгляд. Это не тот Волк, к которому привыкла. Не холодный, расчетливый самец с контролем ассасина. Этот Бог смертоноснее палача – обнажен до самой первобытной сути, без капли цивилизованности, способной затупить грани. Он глядит на меня, как дикий зверь в лесу.

Мужчина выглядит так, будто хочет сожрать меня живьем.

И выглядит так, будто мог бы этим насладиться.

Каким-то чудом я обретаю дар речи.

– Ты выглядишь потрепанным, Волк. Проблемы со сном?

Мускул на его челюсти дергается – единственный знак, что он услышал меня. Что он вообще здесь.

– Какая часть «сиди в своей гребаной комнате» была неясна? – его пальцы сгибаются на дверной раме, будто он борется с желанием схватить меня.

– Даже заключенных кормят, – возражаю. – Я умирала с голоду.

Отступаю на шаг, когда Волк придвигается ближе.

– Хочешь поговорить о голоде? О настоящем истощении? – он запирает меня в клетку у стола, ладони распластаны по обе стороны от бедер. – Я провел в своей комнате последние шестнадцать часов в компании лишь своей руки, твоего запаха и самых порочных фантазий.

Резко вдыхаю. Образы затапливают сознание. Волк, нагой и блестящий от пота, ласкающий свой крупный член быстрыми, жадными движениями. Стонет мое имя, когда находит разрядку.

– Ты не представляешь, сколько раз воображал, как трахаю тебя, – продолжает он безжалостно. Ладонь скользит вверх по моему боку, к изгибу груди. – Распростертую подо мной. Перегнутую через стол. Прикованную к стене, с членом, глубоко погруженным в тебя. Вся эта башня пропитана твоим запахом, и это сводит меня с гребаного ума. Не могу думать ни о чем, кроме скребущего отчаяния – взять тебя. Вот что такое голод, Девалиант.

Его ладонь обхватывает мой затылок, и какой-то давно погребенный инстинкт визжит: обмякни, беги, сделай что угодно, только не стой здесь и не позволяй ему подносить зубы так близко ко всем уязвимым частям. Потому что Волк – это оружие, и я видела, на что способны эти жестокие руки.

Знаю с ослепительной уверенностью: он хочет брать, и брать, и брать, пока ничего не останется.

И, возможно, я хочу, чтобы он это сделал.

Голова Волка опускается, чувствую тягу его раздвинутых губ. Он зарывается носом в мою шею, издавая низкий, голодный звук, пока вдыхает. Обнюхивает, как дикое существо, которым и является.

– Вот что сейчас произойдет, – произносит он. – Ты пойдешь назад. Медленно. Смотри на меня, никаких резких движений. Не беги и никогда не поворачивайся ко мне спиной – иначе инстинкт преследования станет невозможно игнорировать.

Меня пробирает дрожь.

– И не смей, – бормочет он, – открывать мне это прелестное горло снова, если не хочешь, чтобы я укусил.

В тишине – лишь шорох нашего дыхания. И с каждым общим выдохом вызревает одна-единственная истина.

Он хочет меня. Не в каком-то отвлеченном смысле, а с той яростной потребностью, что заставляет существ рвать друг друга на части. Это написано в каждой линии его тела, в неровном подъеме и спаде его груди, в стиснутых кулаках. В Целестисе он назвал меня своей.

Я здесь та, у кого власть. Я.

– А что бы ты сделал? – спрашиваю, потянувшись за спину к горшочку с медом. – Если бы подставила горло и взмолилась о твоих зубах?

Погружаю пальцы в липко-сладкий сироп. Медленно, так медленно, позволяя ему отследить это движение. Низкое рычание срывается с губ, когда подношу ладонь к лицу и провожу языком по пальцам – долгим, неторопливым движением.

Возбужденными богами, как меня предупреждали, управляют исключительно их самые примитивные желания. Инферно, поглощающее и испепеляющее всё, что достаточно глупо, чтобы встать у него на пути.

Но ничего не могу поделать с этим желанием разрушать.

– Что, – выдавливает он, – ты делаешь, безрассудное ты создание?

Смакую последние капли меда, удерживая его взгляд.

– Ход. Контрход. Разве не в этом наша игра? Я просто вживаюсь в роль твоего развлечения.

– Слушай меня очень внимательно, – произносит он, наклоняясь ближе. – Я не хороший самец. И тебе нужно понять это, прежде чем сделаешь что-то, о чем пожалеешь. Продолжишь провоцировать – и я припечатаю тебя к полу и погублю.

Почти уверена, что он это сделает. Что распластает меня и сожрет. И я бы позволила ему. Позволила бы трахать меня, кусать, трогать повсюду руками и делать всё, что он хочет.

Волк зажмуривается с мягким стоном.

– На тебе ничего нет под этой сорочкой, да?

Судорожно вдыхаю.

– Как ты…

– Гон выкручивает всё до предела. Так что какие бы грязные вещи ты себе ни воображала – прекрати. Потому что чую, насколько ты мокрая, и это делает чертовски трудным – помнить о всех причинах, по которым я не должен перегнуть тебя прямо сейчас через этот стол и взять то, что ты так очевидно предлагаешь.

Усади меня на стол, – хочется сказать, – и возьми.

Он отступает на шаг и проводит ладонью по лицу.

– Это редкий миг сдержанности, о котором совершенно точно пожалею. Тащи свою задницу в комнату, и я позволю тебе уйти целой и невредимой.

Волк на грани срыва. Едва взнузданный и вибрирующий потребностью броситься. Заявить права, завоевать и поглотить.

Проскальзываю мимо него, стараясь не задеть расправленное крыло, пока направляюсь к арке. Не свожу с него глаз, как он и велел, ни разу не поворачиваясь к спиной.

Но когда достигаю двери, что-то во мне сжимается. Бунтует. Потому что, глядя на этого бога, который изо всех сил борется ради самоконтроля, осознаю: я не хочу осторожного. Не хочу контролируемого. Устала быть маленькой, и безмолвной, устала красться на цыпочках по миру, который лишь стремился меня уничтожить.

Поэтому обнажаю зубы в усмешке. Зрачки Волка расширяются, его самоконтроль изнашивается еще на дюйм.

– Девалиант, – рычит он. – Не смей.

Разворачиваюсь и бегу.

Один удар сердца. Два. Три. Затем оглушительный грохот погони. Шаги Волка бьют позади, взмахи крыльев сотрясают воздух.

Я не замедляюсь. Даже когда его сила обжигает воздух и поглаживает позвоночник откровенной лаской. Нет, так легко он меня не получит. Взлетаю по лестнице, перепрыгивая через две ступени разом, и что-то яростное и дикое прожигает вены, когда слышу рык Волка.

Погоня насыщает какую-то примитивную потребность, о которой и не подозревала, – ту, что поет, и скребет, и подстегивает меня. Заставляя подниматься на верхние уровни башни. Заставляя его гнаться. Потому что я хочу его именно таким – диким и свирепым, изголодавшимся по мне. Его шаги теперь ближе, вся эта сила скользит по коже, будто он готовит меня. Делает мокрой.

Рука змеей обвивает талию и рывком вколачивает в твердое тело.

Волк опускает лицо в изгиб моего плеча.

– Это, – бормочет он, – было неразумно.

– Правда?

– М-хм. Ты пожалеешь об этом утром, когда вспомнишь, кто я.

– Ты будешь худшей ошибкой моей жизни, – соглашаюсь. – Но прямо сейчас мне плевать. Сделай так, чтобы оно того стоило.

– В таком случае…

Одним рывком он сдирает с меня сорочку, оставляя голой и задыхающейся. Волк толкает меня лицом вниз на стол в коридоре.

– Не двигайся. И держись за стол, – каждое нервное окончание искрит жизнью, когда он распластывает ладонь на моей пояснице, пригвождая на месте. – Следовало знать, что этим кончится. Этому желанию между нами было суждено завершиться грязно.

Обхватываю пальцами край стола, ожидая, когда эти ищущие пальцы опустятся ниже. Разведут мои бедра. Но Волк лишь сжимает бедро – немного укоризненно.

– Прежде чем начнем играть, нужно установить одно основное правило. Если бы тебе пришлось выбрать любое слово, которое остановило бы меня, неважно, какие порочные, грязные вещи я делал бы с этим телом, когда ты его произнесешь… – его вторая ладонь скользит вниз по бедру, вызывая мурашки по коже. – Что бы это было?

Зажмуриваюсь, и меня пробирает крупная дрожь. Требуется каждый ошметок концентрации, чтобы снова обрести голос.

– Зачем?

– Потому что вчера ты подвергла себя риску в Целестисе, – его ладонь настойчивее вжимается в бедро. – Это значит, я в настроении наказывать. Назови слово, или выберу за тебя.

Пытаюсь придумать хоть что-нибудь, что заземлило бы меня. Что не дало бы утонуть в его запахе, жаре, гудящей энергии магии, скользящей по голой коже.

– Ишках, – удается мне. Либрайское повеление прекратить. Остановиться.

Он наклоняется и прикусывает мою челюсть.

– А если этот прелестный рот будет занят?

– Два хлопка. Где угодно.

– Не забывай остальные приказы. Держись за гребаный стол и не шевелись.

Самым разумным было бы отстраниться. Побежать в свою комнату, задвинуть все засовы между нами и установить некоторую столь необходимую дистанцию. Но дикая тварь за моими ребрами воет о свободе. Она хочет изваляться в его запахе, пройтись языком по острым граням, пока не выступит кровь. Хочу дразнить зверя, пока он не укусит. Увидеть, что живет по ту сторону железной дисциплины, когда она разобьется вдребезги.

– Путешествие в Целестис, кажется, оборачивается мне на пользу, – говорю я. – Может, стоит бросать тебе вызов почаще, если такова моя награ…

Он кусает меня в место соединения плеча и шеи. Шипение срывается с губ от внезапной вспышки боли-наслаждения. Представляю, какую картину, должно быть, сейчас собой являю, – согнутая пополам и распластанная, словно подношение.

– Заслуженные награды слаще, – его голос – темное мурлыканье у моего уха. – Напомни свое слово, чтобы не было путаницы.

– Ишках, – выдыхаю я.

Довольное гудение резонирует сквозь его грудь, вибрируя во всех местах, где мы соприкасаемся. Затем он оглаживает ладонью изгиб моего зада, вжимая меня еще плотнее в стол.

Я задерживаю дыхание.

Первый удар ладони по моей коже – сладкий, жалящий шок. Он посылает меня рывком вперед, сдавленный звук застревает в горле. Затем он наносит еще один. Шлеп. Еще один. Шлепает сильно, зажигая нервные окончания, раздувая пожар под кожей. Сладко-острые удары закручивают всё туже и туже, подталкивая к какому-то обрыву.

– Бросать вызов божеству посреди гона – идиотизм, – произносит он. Вторая ладонь безжалостно удерживает меня на месте – невысказанный приказ подчиниться. Прими и наслаждайся. Он снова шлепает меня по заду. – Заслуживаешь урока послушания.

Задыхаюсь.

– Это… разве это не мой урок?

Волк наклоняется вперед, заточая меня еще плотнее между столом и своим телом. Его эрекция прижимается ко мне.

– О, врагиня, – бормочет он, пока пальцы проталкиваются меж моих бедер. – Это разминка. Ты не должна быть такой мокрой, когда я тебя наказываю.

– Это… это значит, что ты не собираешься…

– Я собираюсь трахнуть тебя. Это даже не обсуждается, – он подчеркивает это грязное обещание, погружая в меня палец. Ахаю, ногти впиваются в стол. – Но сначала мы поиграем в одну маленькую игру.

Едва могу думать.

– Что за игру?

– Простую, – он скользит губами вверх по челюсти и шепчет на ухо: – Ты бежишь, я охочусь.

Большой палец задевает клитор, и я выгибаюсь ему навстречу со сдавленным вскриком.

– Блядь.

– Ты используешь каждый трюк, которому научила тебя Амара, чтобы ускользнуть от меня, – он двигает пальцами в ленивом, скользящем ритме, будто обладает всем временем мира. – Вся эта подготовка? Время пустить ее в ход.

– Правила?

– Правило первое. Ты остаешься голой.

Он добавляет еще один палец, теперь вбиваясь жестче. Бедра следуют за ладонью, в погоне за удовольствием. За разрядкой.

– Правило второе, – продолжает он. – Если сделаешь всё чересчур легким, то ничего не получишь. Ни рта. Ни члена. Только собственную ладонь сегодня ночью. Чем дольше мне придется тебя искать, тем жестче буду трахать, когда найду, – он подчеркивает грязное обещание медленным толчком, позволяя ощутить каждый твердый дюйм его члена. – И последнее. Когда поймаю тебя – а я поймаю, – не моли. Никакой пощады. Если станет чересчур, ты дашь знать. Назови свое слово еще раз, чтобы я знал, что мы всё прояснили.

– Ишках.

– Хорошо. У тебя пять минут. Затем начну охоту, – он отступает и в последний раз шлепает меня по заду. – Беги, Девалиант.