Текст книги "Волк и корона крови (ЛП)"

Автор книги: Элизабет Мэй

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 35 страниц)

Интересно, кто когда-либо удостаивался этой особой привилегии. Так ли она напряжена в уединении. Позволяет ли другому мужчине видеть, что скрывается под этим высоким воротником.

Она качает головой.

– Ты уже знаешь ответ.

Медлю, взвешивая следующие слова. Пробуя их форму, уязвимость.

– Это ничего не должно изменить, Шепот. Не между нами.

Империи возвышались и рушились за всё то время, что я желал Зефир. Ждал почти семь тысяч лет, просто чтобы поцеловать ее, и больше никогда не имел этой привилегии. Первый и последний раз был на зимнем балу у Калдера – а потом она отступила, – скрылась за стеной льда.

На мгновение ее самообладание соскальзывает.

– Не стану усложнять свои обязанности близостью, даже ради небесных событий. Если тебе нужна разрядка и донор крови, чтобы получить дополнительную силу для удержания Покрова, найди это меж бедер придворной. Они изголодались по этому.

– Я бы никогда не стал питаться от тебя, Шепот, – дарю ей маленькую улыбку. – Что, если просто хочу тебя в это столетие?

Выражение лица Зефир мрачнеет. Воздух заряжается напряжением, когда она сокращает расстояние между нами бесшумными шагами, черные крылья развеваются. Плоская сторона ее клинка целует мою шею, лезвие вдавливается в кожу.

Она удерживает мой взгляд.

– Буря, – говорит она очень тихо, – я не игрушка, чтобы прогибаться под твои капризы. Я единственный друг, который у тебя остался и та, кто не боится сказать, когда ты ведешь себя как идиот. Это не делает меня удобной пиздой, которую можно трахать во время Этерии.

Запрокинув голову, открываю ей свою яремную вену. Единственное живое существо, которое может приставить нож к моему горлу и остаться в живых.

– Я когда-нибудь говорил тебе, что ты моя любимица? И вовсе не удобная кто-то-там.

– Спасибо. Но я бы предпочла комплименты, когда ты не думаешь своим членом, – она отдергивает кинжал и убирает его в ножны.

– Ты права, – говорю я. – Прошу прощения. Плохо справляюсь со всем…этим.

Ее взгляд снова смягчается.

– Ты развалина.

Ловлю ее ладонь в свою.

– Что бы я без тебя делал?

– Скорее всего, рухнул бы и сгорел. Прислать еще одну придворную?

– Кого-нибудь выносливого, пожалуйста, – отпускаю ее. – Не задерживайся.

Не могу допустить, чтобы она была здесь, – достаточно близко, чтобы коснуться. Чтобы желать. Точно не во время Этерии.

Эмоция мелькает на лице Зефир, прежде чем она подавляет ее и заменяет маской прохладного профессионализма. Скупой кивок – и затем она исчезает.

Запах крови бьет в нос прежде, чем успеваю открыть глаза.

Бастьен здесь.

Скатываюсь с кровати и хватаю штаны с пола, едва не спотыкаясь, пока натягиваю их. Давление его силы покалывает на коже.

Бриони всё еще спит, ее серебристые волосы разметались по подушке. Простыня сползла до талии, открывая созвездие синяков, которые я нарисовал на ее теле.

Что-то сильно сжимается в груди, но заталкиваю эту эмоцию – чем бы она ни была – поглубже и запираю на замок. Брат почувствует слабость.

Воздух в саду теплый, когда выхожу наружу. Бастьен стоит среди маминых роз, кровь аляповато алеет в его белых как кость волосах и разбрызгана по резким чертам лица. Она капает с пальцев на почву. Угасающий небесно-голубой и розовый свет Этерии делает красное почти черным на бледной коже.

Я замираю в оцепенении под его взглядом. Глаза – две бездны обсидиана, пустые от любого узнавания. Так смотрит дикий зверь, сорвавшийся с цепи. Затем его сила напрягается, обширная и сокрушительная, и давит так, будто ее проталкивают прямиком в глотку.

Блядь. Алексиос спустил его с поводка и наслал на Этерию.

– Бас, – намеренно держу тон легким, будто не чувствую насилия, насыщающего воздух. Будто не замечаю безумия. – Вижу, ты неплохо проводишь время.

Ничего. Никакой реакции. Только этот мертвый, пустой взгляд.

– Внес некоторые коррективы, – его ответ лишен интонаций. Механический. – Восстановил равновесие.

Равновесие. От этого слово разит холодом. Когда гоновое безумие захватывает его так глубоко, всё превращается в уравнения. Кровавый долг к уплате. Красные чернила, которые нужно сбалансировать в учетных книгах, видимых лишь ему одному.

Он снова поворачивается к розам.

– Я сажал их с мамой. Ты знал?

– Нет, – осторожно говорю. Касаюсь ножа на поясе, готовый ко всему. Брат непредсказуем, когда он такой.

– Мы проводили здесь часы вместе, еще до твоего рождения, – его голос смягчается, звучит почти нормально. Снова похожий на моего брата. – Она показывала мне, как готовить почву, как глубоко сажать каждый куст. Каким из них нужно больше солнца. Она позволяла давать им имена. Эту назвал Ваша – в честь нашей бабушки, – он сминает розу в кулаке, кровь смешивается с лепестками. – Мне была всего сто десять лет, когда ты родился. Ты был крошечным, орущим комочком. Краснолицым. Извивающимся. Твои крылья еще даже не сформировались, просто бугорки на спине. Маленькие кулачки всё время молотили воздух, – он смотрит на меня. – Ты всегда был таким, блядь, громким, Эвандер. Возненавидел тебя в тот момент, когда мама положила тебя мне на руки.

Оставляю нож в покое и вместо этого начинаю втягивать свою силу. Бастьен не предается воспоминаниям. Никогда.

– Младенцы часто кричат, – сохраняю спокойствие. Контроль. – Такова их природа.

– Так мама и сказала. Она велела присматривать за тобой, потому что братья защищают друг друга. Поэтому я научил тебя летать. Помнишь?

В груди всё сжимается, когда вспоминаю нас двоих, парящих над Осбу, его усеянные звездами перья и мои золотые. Тогда он был моим братом, а не этим чужаком, носящим кожу Бастьена. Я бы сделал для него всё что угодно, пожертвовал бы всем, что у меня есть.

Как тогда, когда создал крылья из теней, даже если это едва не убило меня.

– Да, – тихо говорю я. – Помню.

– Ты был таким маленьким. Но быстрым и жаждал не отставать, – его большой палец обводит шип. – Я привык, что ты рядом и таскаешься за мной повсюду. Задаешь бесконечные вопросы. Поднимал тебя, когда ты падал. Научился любить тебя, – какая-то настоящая эмоция мелькает в этих черных глазах. – Настолько, насколько вообще способен любить что-либо. Поэтому не выношу, когда ты лжешь мне.

Не спрашиваю, что он имеет в виду или почему явился сюда после того, как десятилетиями избегал мою башню. Уже знаю.

Образ Бриони вспыхивает без предупреждения – ее волосы, разметавшиеся на моей подушке, тело, помеченное моими пальцами и зубами, такая мягкая и сонно-теплая в моей постели…

Заталкиваю воспоминания глубоко, но недостаточно быстро.

Бастьена склоняет голову набок.

– Ты сочишься эмоциями, они повсюду. Возбуждение. Собственничество. Досада…

– Это Этерия, – рявкаю в ответ. – Я тебе не головоломка, которую нужно решить, так что убери свой сующийся повсюду нос из моей головы. Не в настроении для ностальгии.

Я идиот, что так опустил защиту. Мог бы с тем же успехом послать Бастьену гравированное приглашение выпотрошить Бриони.

Его сила разворачивается, прощупывая мои щиты. Эти безжалостные глаза прикованы ко мне, пока он сокращает расстояние между нами.

Чудовище.

Не мой брат.

– Пока ты спаривался как животное, – говорит он, – я был в Вартене в поисках трупа Бриони Девалиант. И ее тела нигде нет.

Кровь стынет в жилах. Знаю этот острый фокус в его голосе. Он уцепился за запах предательства и не отпустит, пока не разорвет, чтобы посмотреть, как льется кровь.

Бастьен подступает ближе, пока мы не начинаем дышать одним воздухом.

– Поэтому я отследил ее тело до Сциллари. И единственный след, который смог уловить, – он глубоко, нарочито вдыхает, – здесь. С тобой. Поэтому спрошу один раз, и не лги мне. Почему ее запах на тебе, повсюду?

У меня есть лишь доля секунды, чтобы приготовиться, прежде чем его сила врезается в мои ментальные стены с такой мощью, что лязгают зубы. Он скребется в моем разуме, ища лазейку, уязвимость. Жадный до всех тайных мгновений, что я украл с ней. Мгновений, которых не могу позволить ему увидеть.

Ощущение ее в моих объятиях и вкус кожи на моем языке. Маленькие вздохи и вскрики, что она издает, когда я…

– Хватит!

Свет вырывается из меня яростным выплеском. Бастьен отшатывается назад, когда высвобождаю всё, что у меня есть. Крылья распахиваются, пламя взметается к ночному небу. Жар опаляет воздух. Его тени поднимаются навстречу, поглощая мой свет, пока пламя прожигает его силу. Почва трескается под нашими ногами. Атмосфера сгущается и сдавливает легкие, пока я призываю каждую частицу магии, до которой могу дотянуться, прежде чем невидимый ошейник Алексиоса перекрывает меня. Я на поводке, а Бастьен – нет, и если он решит убить Бриони во сне, не смогу его остановить.

– Вспомни, кому ты угрожаешь, – рычу я, крылья вспыхивают ярче. Жарче. Розы вокруг нас начинают увядать и дымиться. – Попробуй ворваться в мою голову снова, и я разорву тебя на части.

Вена пульсирует на виске Бастьена. Его лицо холодно как всегда, но глаза – в них тлеющий огонь. Что-то уродливое и дикое, чего не видел с войны.

– Она. Дышит? Она в башне нашей матери? Ты прятал ее всё это время?

Его тени тянутся и растут, пожирая всё, пока сад не исчезает. Пока звезды и свет Этерии над нами не пропадают, и не остается ничего, кроме бесконечной черноты и нас двоих, стоящих в ней.

Встречаю его взгляд, не дрогнув.

– Да, она жива. И знаешь что? Она мое задание, не твое.

Клинок в живот был бы милосерднее, чем это. Если он увидит хоть проблеск того, как она заползла мне под кожу…

Он уничтожит ее. Сегодня же ночью.

На нашем родном языке у нас было слово для этого чувства. Byargski. Грызущий ужас, когда то, чего ты хочешь больше всего, ускользает сквозь пальцы и ты бессилен это остановить. Пронизывающая до костей уверенность, что расплата надвигается, как лавина.

И прямо сейчас? Эта расплата носит лицо моего брата, и она жаждет крови.

– Поклянись, – произносит Бастьен. – Поклянись, что не поставил на нее Метку. Что не связан с ней душой.

– Не поставил, – не ложь. – Она ни хрена для меня не значит.

Произношу это так, будто моя грудь не ноет, когда она улыбается, когда дышит, когда просто существует в том же пространстве, что и я. Потому что всё это не имеет значения. Я покончу с ней. Это не изменилось.

Но мне нужно быть убедительным.

– Блядь, Бас. Прошли столетия с тех пор, как я в последний раз не торопился, убивая Девалиант, а у этой есть рот, который хорош не только для разговоров, – пожимаю плечами. – Отличная задница, которой можно наслаждаться, пока мне скучно. Это просто веселье.

Выражение его глаз становится холоднее.

– Веселье. Они не предназначены для веселья. Не после того, что сделали, – мелкая дрожь пробегает по нему. – Я видел старшую сестру Девалиант. Ты знаешь, почему они светятся. Почему ты держишь ее здесь?

Вот оно – еще одна трещина в контроле. Запинка в дыхании, появляется и исчезает слишком быстро, чтобы отследить. И я вижу его настоящего. Того брата, которого знал до того, как мир сломал и вырезал в нем всё человечное.

Мне жаль, что не могу преподнести ему Бриони на блюдечке. Позволить насытиться кровью Девалиант, утопить себя в ней, лишь бы больше никогда не видеть этого выражения на его лице. Ужасного, пустого отчаяния. Какой же я брат, если не могу даже этого сделать?

Но я не могу. Потому что сам не заметил, как ненависть к ней превратилась в потребность, и теперь я… пропал. Каждый раз, когда представляю, как вонзаю в нее клинок и смотрю, как гаснет свет в ее глазах, что-то внутри бунтует.

Чувства. В самой смертоносной форме.

– Потому что разорвать Девалиат на части недостаточно, – говорю ему и это абсолютная ложь. Я вру себе. – Хочу сначала сломать ее. Заставить доверять. На днях она пыталась убедить, что не испытывает чувств, но смотрит на меня так, будто то, чем мы занимаемся, – нечто большее, чем трах. Хочешь знать, как ранить Девалиант? Позволь ей думать, что она особенная. А потом дай понять, что она раздвигала ноги перед чудовищем, которое всё равно перережет ей глотку. Всё это было игрой, в которой она думала, что может победить.

Не говорю ему, как прошлой ночью обводил ее веснушки, пока она спала. Не говорю, что считаю удары ее сердца вместо того, чтобы планировать, куда вонзить нож.

– Лучше бы это было так, – говорит Бастьен. – Ты поклялся, что никогда не бросишь меня. Ни за что.

Он думает, что я сбился с пути. Что эта одержимость сделала меня слабым, скомпрометировала. И, может быть, он прав. Может, Бриони вонзила свои когти так глубоко, что буду пытаться вытащить их из сердца и через десять тысяч лет.

От этого не становится менее больно – обвинение, сомнение.

Расправляю плечи.

– Я не забыл.

На мгновение никто из нас не двигается. Затем Бастьен шагает вперед. Его кулак врезается в мою челюсть с такой силой, что голова откидывается назад. Раскаленная добела боль расцветает, медь заливает рот.

– Принцесса получает пять дней, – произносит он смертоносно мягко. – Можешь разбить ее драгоценные иллюзии и смаковать предательство в ее глазах, прежде чем покончить с жалким существованием. Искромсай ее. Искупайся в крови. Трахни труп, мне плевать.

Его глаза – две черные дыры. Интересно, это ли видят смертные перед неминуемой гибелью. Такая ли Пустота встречает их, холодная и вечная.

– Но если ты лжешь мне, – выдыхает он, – если поставишь на нее Метку или, хуже, свяжешься с ней душой? Зароюсь пальцами в твою грудь и раздавлю предательское сердце в кулаке.

Думаю, он всё еще любит меня тем сломанным способом, каким только может.

Но, уверен, Девалиантов Бастьен ненавидит куда больше.

В первый раз, когда мужчина одурачил меня, он перерезал мое горло.

Через пять месяцев после смерти отца двор решил, что мы скорбели достаточно. Лето означало время фестивалей в Лусени, и дворяне со всей Вартены съезжались, чтобы танцевать, пить вино нашей страны и познакомиться с тремя принцессами на выданье.

Персиваль Уитворт был из Бревига. Сначала он пригласил на танец мою кузину Одессу – надлежащий протокол, – но его глаза не отрывались от меня. Ни на миг.

У него была такая улыбка. С ямочкой в правом уголке. Из тех, от которых что-то сладко тянет внизу живота. Когда он взял мою руку для вальса, его низкий голос заставил меня покраснеть. А ладонь на талии ощущалась иначе, чем рука учителя танцев. Теплее. Намеренное прикосновение.

После он налил вина в кубок и протянул мне.

– Покажи мне фестиваль, – сказал он.

Мы бродили меж палаток, которые слуги расставляли несколько дней на дворцовых угодьях. Повсюду были зажжены фонари, развешанные на деревьях и столбах. Воздух пах корицей и летними цветами.

Я помню его смех. То, как мужские крепкие пальцы касались моих и его ладонь ложилась на мою поясницу. Теперь понимаю: принцесса, которая редко покидала дворец, была легкой добычей. Слышала рассказы на коленях отца о гневных богах, но меня не предупредили о том, что мужчины делают с женщинами, которые их злят.

Поэтому, когда Персиваль Уитворт позвал за собой в лес, я пошла без колебаний.

Его губы были мягкими. Это меня удивило. Мне нравилось целоваться – тяжесть чужого рта на моем, тепло прижатого мужского тела. Я целовала лишь двоих мальчиков за годы до этого, – за колоннами во время уроков танцев. А это ощущалось чем-то куда более настоящим.

Пока его рука не задрала мои юбки.

Я толкнула его в грудь.

– Прекрати.

Его хватка усилилась. Глаза изменились, когда он надавил сильнее и грубее.

– Нет, – слово ощущалось странным во рту. Принцессам не полагалось его произносить, – нас учили кивать, улыбаться и соглашаться. – Нет.

– Заткнись, – прошипел он, и всё очарование исчезло, будто его никогда и не было. – Вряд ли ты так уж сильно отличаешься от своей шлюхи-сестры.

Он прижал лезвие к шее, чтобы заставить меня замолчать.

Я всё равно боролась. Стражник в патруле услышал меня и вмешался. Персиваль не побежал и не съежился – просто смотрел на меня сверху вниз, пока меч стража упирался ему в спину, будто это я сделала что-то неправильное. Будто я его разочаровала.

Он полоснул кинжалом по моему горлу, прежде чем страж успел оттащить его. Мой шрам – напоминание, что мужчина всё еще будет улыбаться, когда планирует причинить тебе боль.

Но некоторые уроки приходится усваивать дважды.

Слова Эвандера, сказанные брату, эхом отдаются в мыслях, пока проскальзываю под простыни.

Позволь ей думать, что она особенная. А потом дай понять, что она раздвигала ноги перед чудовищем, которое всё равно перережет ей глотку.

Я всегда знала, кто он, с самого первого взгляда в лесу дворца Хеллевига. Но услышать, как он говорит о том, что играет со мной? Бьет и режет, как стекло под ребрами. Ранит так сильно, что не могу дышать сквозь всю эту боль.

Дверь со щелчком открывается, проливая свет на пол.

– Бриони? – его голос темный и интимный. Нежный. Будто ему не всё равно.

Будто он не пытается усыпить мою бдительность, чтобы ранить больнее.

Притворяюсь спящей, будто была здесь всё это время. Будто не прокралась в сады и не подслушала его разговор с братом. Матрас прогибается, когда он забирается рядом со мной, ладонь скользит по талии. Моя челюсть сжимается.

Руки Персиваля Уитворта тоже были мягкими, до поры до времени.

– Просыпайся. Моя гоновая лихорадка спала, – выдыхает он мне в ухо. – Хочу кое-что показать тебе.

Я напрягаюсь. Это оно? Тот момент, когда он вонзит клинок?

Сглотнув внезапно подступивший к горлу ком, переворачиваюсь к нему лицом.

– Что? – вопрос выходит тихим.

Что-то сложное, почти похожее на сожаление, мелькает на лице Эвандера. Появляется и исчезает в мгновение – может, просто показалось.

Затем он хватает сорочку с пола и натягивает на меня через голову.

– Сюрприз. Ты доверяешь мне?

Три простых слова, которые разрывают меня на части.

Я хочу сначала сломать ее. Заставить доверять мне.

Холодная реальность вонзается ножом, глубоко. Эта странная, хрупкая связь между нами – не более чем иллюзия. Та же игра, в которую мы играли с тех пор, как он вошел в мою спальню в Хеллевиге и прижал кинжал к горлу.

Что ты делаешь?

Играю со своей едой, прежде чем съесть.

Заталкиваю боль глубже и крепко запираю.

– На эту ночь я тебе доверяю. Только на эту ночь.

И больше никогда.

Его дыхание запинается. Затем он подхватывает меня на руки и выносит в сад.

Розы окрашены опалесцирующими оттенками Этерии, их обычное пульсирующее красное свечение теперь больше похоже на звездный свет. Воздух наполнен густым, изысканным ароматом цветов.

– Закрой глаза, – когда напрягаюсь, он успокаивает меня, крепче сжимая в объятиях и наклоняет голову, зарываясь носом в мои волосы. – Мы просто полетаем.

Ладно. Значит, он всё еще играет со мной.

Так что позволяю векам сомкнуться, отдаваясь знакомому толчку в животе, когда он взмывает с нами в небо. Ветер хлещет по моим волосам. Прижимаюсь лицом к изгибу его шеи и вдыхаю, запоминая его запах и то, как его кожа чувствуется напротив моей. Давление пальцев, пока Эвандер вычерчивает рассеянные узоры на моем позвоночнике.

Хочу запечатлеть украденный миг, прежде чем он обернется против меня. Запомню, как выглядит лжец, – как он звучит и как пахнет.

В конце я не буду умолять.

Его губы касаются моего виска.

– Смотри, Бриони.

От увиденного перехватывает дыхание.

Цвет, так много цвета. Индиго и алый, изумрудный и золотой – всё спутано воедино, звезды рассыпаны по простору, как бриллианты на черном бархате. Этерия смягчилась, но не стала менее прекрасной. Небесный шторм колышется и течет, его отражение мерцает на спокойной глади Осбу, пока море и небо не сливаются воедино.

А в воде сплошные ленты бирюзового и пурпурного. Они светятся на фоне черного, как целые галактики, запертые в глубинах моря. Каждая волна посылает еще одну рябь сквозь оттенки, смещая цвета.

– Это прекрасно, – говорю я.

Вот что это? Последний нежный миг перед тем, как он убьет меня?

– Свет Этерии активирует биолюминесцентные водоросли в воде, – говорит мне Эвандер, закручивая нас в спирали вниз, к узкому полумесяцу берега. Он опускается на песок, босые ступни утопают в нем. – Было бы жаль, если бы ты проспала событие, которое бывает раз в столетие.

Он опускает меня на землю.

– Полагаю, меня не будет на следующее, – говорю, отступая. Фраза выходит слишком сухой, слишком откровенной.

Эвандер застывает, ладони сжимаются в кулаки по бокам.

Не дожидаясь ответа, стягиваю с себя сорочку и отбрасываю ее в сторону. От ночного воздуха кожа покрывается мурашками, пока я захожу в мелководье. Шипучие полосы бирюзового и лавандового кружатся вокруг икр с каждым шагом, оставляя за мной светящийся шлейф.

Шелест ткани позади, а следом – мягкий звук одежды, падающей на песок.

– Никогда не считал тебя любительницей непристойного купания, – окликает Эвандер.

Значит, мы не будем об этом говорить. Мы всё еще играем в притворство. Последняя забава для Этерии, пока он всё еще Эвандер, а не Волк.

Последняя игра перед тем, как я проиграю.

Бросаю взгляд через плечо. Свет Этерии любит его – золотит каждую рельефную мышцу на его теле, пока он шагает в прибой за мной. И ловит отблески на золотисто-коричневых перьях, когда Эвандер расправляет крылья. Что он сказал мне прошлой ночью?

Чудовища всегда красивы. Чем красивее мы, тем легче обмануть умную девушку и заставить ее позволить нам поглотить.

Но я не была умной, не так ли? Я была такой глупой.

– Решила, что стоит пожить немного, – посылаю ему хрупкую улыбку. – Насладиться пейзажем, пока его не вырвали прочь.

Его глаза вспыхивают, губы сжимаются в плоскую, бескровную линию.

А в следующее мгновение он уже прижимает меня к себе. Его губы касаются моих нежно, едва ощутимо. Будто он смакует мой вкус. Тело пробирает дрожь, когда его поцелуи скользят по скуле, виску, челюсти. Он вдыхает меня, будто пытается втянуть в свои легкие и удержать там.

Он трахает мне мозги. Я знаю это. Но дело в том, что он никогда не лгал о том, что между нами происходит, никогда ничего не обещал. Но где-то между исцеляющими руками на моих ранах и телом поверх моего в темноте – я оказалась именно той идиоткой, которая позволила себе поверить, что всё это могло быть по-настоящему.

Что он, в конце концов, может решить оставить меня в живых.

– Что бы ты подумала, – бормочет он, – если бы я не торопился этой ночью? Поцеловал бы каждый дюйм твоей кожи? Узнал бы, какова ты на вкус под звездами?

Я ненавижу его. Так сильно ненавижу за это.

Так легко раствориться в нем, сдаться соблазнительной тяге и позволить ему разобрать меня на части. Притворяться, хотя бы еще немного, что он не планирует мое уничтожение, даже когда держит так, будто я нечто драгоценное. Нечто достойное поклонения.

Прошли столетия с тех пор, как я в последний раз не торопился, убивая Девалиант. А у этой есть рот, который хорош не только для разговоров.

Я отстраняюсь.

– Как насчет сначала сыграть в игру? – спрашиваю с напускной легкостью.

Его голова наклоняется.

– Что за игра?

Та, в которой я запускаю пальцы во все его мягкие, потаенные места и выковыриваю его секреты. Узнаю, почему он и его брат ненавидят мою семью.

Я заслуживаю хотя бы этого.

– Ответь честно на несколько вопросов. Думаешь, справишься?

Выражение его лица обостряется.

– Только если согласишься на то же самое.

– Полагаю, это справедливо. У каждого из нас по три попытки отказаться, прежде чем уступить победу противнику. Победитель выбирает наказание, а проигравший терпит.

– А награда?

Поднимаю взгляд к его.

– Полная капитуляция.

Отличная задница, которой можно наслаждаться, пока мне скучно.

Ладонь Эвандера находит мое запястье под водой, большой палец проходится по пульсу в нарочитой ласке. Дразня.

– Я принимаю твои условия. Задавай свой вопрос.

Даже не медлю, чтобы подумать.

– До того, как стал Волком Алексиоса, кем ты был?

Что-то темное проносится по его чертам. На мгновение думаю, что он откажется отвечать.

– Принцем, – говорит он ровно.

Изумленный звук срывается с моих губ.

– Настоящим принцем? С короной и всем прочим? Где?

Пытаюсь представить его в придворных нарядах, но это невозможно примирить с диким Богом передо мной.

Эвандер усмехается.

– Ты уже задала четыре вопроса, жадная девочка. Но я пойду тебе навстречу. Мы с братом были принцами Турпори.

– Двора Сияния? – не могу скрыть удивления.

Наши учебники истории едва пережили войну, но я прочла то немногое, что осталось. Турпори была территорией света и металла, управляемой Астреей, которая была древней даже среди Вечных. Она пала одной из последних перед заключением Соглашений. Я никогда не могла понять, как людям удалось убить богиню столь старую и могущественную.

Эвандер кивает.

– Когда моя мать… – его голос срывается, сердце мучительно сжимается. – Когда она умерла, ее территория была разделена между Алексиосом и Северином. Таков наш обычай. Земли всегда переходят к выжившим Вечным.

Хочу потянуться к нему и провести пальцами по резким линиям лица, пока горе не утихнет. Пока не вспоминаю…

Она смотрит на меня так, будто то, что мы делаем, – нечто большее, чем просто трах.

Поэтому ничего не говорю.

Он резко встряхивает головой, будто желая сбросить воспоминания.

– Я честно ответил тебе. Теперь моя очередь, – его глаза проходятся по мне медленно, нарочито оглядывая всё мое тело. – Я оправдал все те грязные истории, что твой народ рассказывает обо мне?

При любых других обстоятельствах я бы решила, что он напрашивается на комплименты. Но прямо сейчас понимаю происходящее таким, какое оно есть: это его доспех. Он пытается восстановить наши обычные толчки и притяжения. Привычные роли.

И я позволю это. Только в этот раз.

– Полагаю, время от времени ты показывал проблеск легенды, – говорю я.

Его губы изгибаются в искреннем веселье.

– Ну, теперь я заинтригован. Разъяснишь? Если только не хочешь использовать одно из своих вето.

– Барды много чего говорили о тебе. Думаю, всё началось с тех девушек, которые становились мокрыми, просто глядя на твое лицо на храмовых фресках. Но они упустили некоторые детали. Никогда не слышала ни единой истории о том, как Волк любит трахать женщин, которых планирует зарезать.

Что-то в его лице захлопывается, как дверь с грохотом.

– Нет, – говорит он. – Ты бы и не услышала. Поскольку ты первая.

Трудно думать за внезапным ревом шума в голове. Безрассудная, разрушительная потребность точит когти в моей груди, будто я стою на краю пропасти и веду обратный отсчет до падения.

Хочешь знать, как ранить Девалиант? Позволь ей думать, что она особенная.

Эвандер меняет позу. Свет Этерии танцует на его крыльях, вспыхивая на верхних золотых перьях. Капля воды скользит по его щеке, пока он смотрит на меня.

– Откуда эти пять шрамов на внутренней стороне руки? – тихо спрашивает он.

– Обменяю истории моих шрамов, если ты расскажешь, что за дверью с обсидиановой печатью.

Его ладони сжимаются в кулаки под водой.

– Нет.

– Тогда и мой ответ такой же. Спроси что-нибудь еще.

Вода плещет о кожу в тишине. Несколько секунд проходят в молчании.

– То, чем мы занимаемся в моей постели, – наконец произносит он, и его бедро касается моего в воде. – Эти игры, в которые мы играем. Тебе это нравится? Тебе хорошо со мной?

Будто ему нужно словесное подтверждение того, что он, несомненно, чует на моей коже – возбуждение, остаточный мускус близости, всё это выдает меня больше любого признания. А с ним – все чувства становятся до невозможности сложными.

Вдох. Выдох. Затолкнуть правду глубоко вниз и похоронить.

– Мне нравится всё, что ты со мной делаешь, – шепчу я.

И прямо сейчас ненавижу его за это.

Довольная улыбка трогает губы Эвандера.

– Хорошо.

Мне нужно ударить в ответ и сильно, прежде чем он заползет еще глубже под мою кожу.

– Почему ты и твой брат подчиняетесь Алексиосу? – спрашиваю я.

Его тело каменеет. Что-то опасное мелькает на его лице. Не смей, – говорит мне это выражение. – Даже, блядь, не думай об этом.

Но я не останавливаюсь. Не могу остановиться.

– Я думала, все Вечные равны. Так как же это случилось? Почему вы не правите территорией, если по сцилларийскому обычаю владения переходят выжившим Вечным после смерти одного из них?

Искры пляшут по его крыльям. Прекрасное лицо становится жестче, превращаясь во что-то древнее и жуткое.

– Это, – произносит он опасно мягко, – был целый, блядь, допрос, втиснутый в очевидную попытку выбить меня из равновесия.

– Чувствуешь себя перегруженным? – усмехаюсь. – Ладно. Я буду милосердной. Выбери вопрос, на который ответишь, а остальные приберегу на потом.

– Не обсуждается. Ни один из них.

Темное удовлетворение поднимается во мне. Первая кровь за мной. Нашла трещину в его доспехах, и жаждущее разрушения существо, расхаживающее внутри меня, жаждет большего – больше хаоса, больше разрушения.

Больше правды.

Смыкаю пальцы на запястье Эвандера.

– Что случилось с твоей матерью?

– Не обсуждается, – предупреждающий рык.

Более умный человек отступил бы, но он всё равно меня убьет. С таким же успехом можно сначала сжечь всё дотла.

– Почему ты ненавидишь мою семью?

Его ладонь сжимается на моем запястье.

– Не обсуждается, блядь.

Сила хлещет из него обжигающими волнами, внезапное давление сжимает мои легкие. Море бурлит и шипит. Но я даже не вздрагиваю. Мы всегда шли к этому – каждое прикосновение, каждая ночь вместе, каждый проклятый день были лишь дорогой, ведущей к неизбежному обрыву.

– Почему моя кожа светится? – голос практически срывается на крик. – Ты хочешь знать все мои секреты? Хочешь разобрать меня на части? Тогда дай что-то взамен.

Я видел старшую сестру Девалиант. Ты знаешь, почему они светятся.

– Не обсуждается! Прекрати, блядь.

Горько смеюсь.

– Это действительно забавно. Тебе можно копаться во всех моих сломанных местах, вытаскивать каждую уродливую вещь внутри. Но стоит мне коснуться твоих – «не обсуждается»?

Он толкает меня к морским скалам, радужки пылают внутренним огнем.

– Закрой свой рот. Или клянусь, всё закончится тем, что вцеплюсь зубами в твое горло.

Но уже слишком поздно. Я уже бросилась с обрыва. Ярость горит сильнее, жарче, поглощая любой остаток смысла. И теперь не осталось ничего, кроме свободного падения и неизбежного удара.

– Знаешь что? Давай изменим условия сделки. Мы оба знаем, чем всё кончится, так что просто сделай это уже. Убей меня, – злые слезы жгут глаза, но я смаргиваю их. – Ты хорошо повеселился, да? Трахнул глупую принцессу Девалиант, пока она не забыла, кто ты? Ну и как, я была хорошим куском задницы? Стоила усилий?

Глаза Эвандера расширяются на долю секунды, а губы приоткрываются. Но он не произносит ни звука.

Теперь он понимает. Теперь знает, что я слышала разговор с братом о том, как он использует меня и выбросит, когда закончит.

– Скажи что-нибудь, – шепчу, ненавидя, как дрожит голос.