Текст книги "Волк и корона крови (ЛП)"
Автор книги: Элизабет Мэй
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 35 страниц)
– Вот так, – произношу, не в силах удержаться, чтобы не провести губами по челюсти, щеке, виску. – Как новенькая.
Отстраняюсь и позволяю целительскому свечению вспыхнуть и погаснуть, пока мы не становимся просто двумя телами, обнимающимися под падающим снегом. Снежинки замирают на ее ресницах и тают на губах, меня так и тянет перецеловать каждую.
– Что ты напевал?
– Старая песня, – говорю, протягивая руку чтобы заправить выбившийся локон за ухо. – Из города, от которого теперь остались лишь руины.
– Научишь меня?
Она спрашивает так просто, так бесхитростно. Будто не просит взломать ребра и преподнести сердце на блюде.
– Может быть, – щелкаю ее по носу, усмехаясь, когда Девалиант морщит его, глядя на меня. – Если будешь вести себя очень, очень хорошо.
Девалиант открывает глаза, чтобы метнуть в меня злобный взгляд.
– Ты был у моей сестры сегодня?
– Да, – опускаю голову, чтобы вдохнуть ее аромат. Она пахнет морозом, хвоей, и моей магией. – Она просила передать, что любит тебя.
Девушка расслабляется на дрожащем выдохе. Будто всё это время ожидала удара, и теперь, зная, что он не последует, может наконец позволить себе немного осыпаться. Она прячет лицо в ложбинке моей шеи и дышит. Меня пронзает дрожь удивления, когда горячие слезы брызгают на кожу.
Давно позабытый голос совести, – тот, что слишком напоминает голос матери, – произносит: Перестань вести себя так, будто тебя воспитали волки, и утешь ее.
Медленно и неуверенно провожу ладонью вдоль ее позвоночника. Девалиант не отшатывается. Ощущается как победа.
– Ты будешь… – она сглатывает. – Будешь передавать письма для Тео? Если я напишу их?
Моя рука замирает на ее спине. Просьба повисает в воздухе меж нами.
Скажи нет. Скажи, что она ничего не получит. Скажи, что ей повезло от того, что позволяешь ей дышать.
Но ее слезы всё еще на моей коже, Девалиант мягка и доверчива в моих руках, и я, по всей видимости, слаб, когда дело касается ее.
– Подумаю об этом, – бормочу, ненавидя себя.
Тишина меж нами растягивается. Треск ветвей разносится по саду, пока ветерок шелестит в деревьях. Снег падает сильнее.
– Можно рассказать тебе секрет? – шепчет она.
Возобновляю поглаживания по ее спине.
– Расскажи их все.
– Нет. Только один, – она произносит это твердо, – напоминание, что я имею право ровно на то, что она пожелает дать, и ни каплей больше. – Быть выдернутой обратно из Пустоты больно. Худшая агония, какую можно вообразить, – жестче, чем клинок. Мир кажется нереальным после, потому что часть тебя всё еще заперта в том «ничто» между последним вздохом и первым. Каждый раз, когда умираешь, теряешь всё больше осколков себя. И это сводит с ума каждый Якорь.
Внезапный укол пронзает меня под ребрами – ужасное сдавливающее чувство. Готовлюсь к следующим словам.
– Позволь мне посылать письма Тео, – произносит она, и это ближе всего к мольбе, что я когда-либо от нее слышал. – Чтобы она держала что-то настоящее, прежде чем потеряет меня навсегда.
Блядь. Эта девушка и ее чертовы чувства.
Я давно не был обременен сентиментами. Почти забыл их форму – этот резкий выворот эмоций, оставляющий полую боль. Несколькими словами она скрутила меня, и рациональная часть орет, что мне должно быть плевать. Она просто человек, которого я использую. Ее сестра назвала меня почтовым голубем.
– Ладно, – слышу собственные слова. – Если напишешь, доставлю твои письма.
Ох, ты, тупой мудак.
– Спасибо тебе.
Два маленьких слова, которые не должны ощущаться такими значительными. Так почему же? Почему? Она всего лишь развлечение. Мне станет скучно – всегда становится. Но чует мое сердце: когда вытравлю ее из своей системы, она унесет с собой кусок меня.
Издаю горький смешок.
– Что смешного? – спрашивает она.
– Ты могла бы держать целые миры на своей ладони, верно? – приподнимаю ее подбородок, глядя в фиалковые глаза. – Такая девушка, как ты, берет то, что хочет. Сколько бы тебя удовлетворило?
Она замирает, пульс подскакивает.
– Всё, – шепчет она.
– Всё, да? Включая меня? – скольжу ладонями вниз по ее бедрам. – Всего меня?
Я раскрыл чересчур много. Дал оружие, выкованное в форме моего желания, и вложил его прямиком в мстительные маленькие руки.
Что-то сжимается в ее чертах – эмоция, для которой у меня нет названия. Которую даже не с чем сравнить. А затем – приоткрывшаяся дверь словно захлопывается.
– Хватит.
– Что? – спрашиваю, непонимающе моргнув.
Она соскальзывает с моих колен, создавая расстояние между нами.
– Мы не будем в это играть. Не говори со мной и не трогай, будто тебе не всё равно, чего я хочу, – произносит она спокойно, почти холодно. – Просто будь честен в том, что между нами происходит.
Соберись, придурок.
Мое лицо застывает, превращаясь в маску холодной отстраненности – практика целой жизни в жестокости и дистанции. Она дала мне идеальную возможность восстановить границы и вырезать из себя все пробивающиеся сентименты. Прижечь, как зараженную рану.
– Значит, хочешь честно? – спрашиваю ее мягко. – Если ты думаешь, что можешь пролезть сквозь мои щиты в какое-то мягкое, слабое место, – этому не бывать. Я нежен с тобой сейчас, потому что это меня забавляет, но не принимай забаву за привязанность. Не думай ни на секунду, что меня волнует, выживешь ты или умрешь.
В ее взгляде отражается жуткое, страшное понимание.
– Спасибо, что напомнил, что ты ничем не отличаешься от Алексиоса. Просто еще один Вечный, использующий и выжимающий меня досуха, прежде чем прикончить.
Она исчезает в башне и захлопывает дверь.
Снег всё падает – безмолвный и неумолимый, – и я думаю о недолговечности. О вещах, что тают с рассветом.
О жизни, что была у меня до того, как ее семья отняла у меня всё.
Недели проходят как размытое пятно. Просыпаюсь разбитой, тело ноет, тренируюсь с Амарой, пока зрение не плывет, Волк исцеляет меня – а затем делаю всё тоже самое снова.
Разбить. Пересобрать. Повторить.
Когда тебя растили для алтаря, ярость живет под кожей, не имея выхода. Не во что вонзить зубы. Не во что упереться. Тело – всего лишь сосуд, а тело Якоря всегда ломается. Теперь узнаю, что мое тело может быть оружием.
Никогда не ощущала, как оно крепнет, никогда не испытывала этого напора – выпустить весь гнев наружу и проломиться сквозь пределы, о существовании которых не подозревала. И я ищу это – контроль, бешенство, порезы и синяки. Ладони покрываются мозолями от рукоятей и черенков. Там, где прежде была мягкость, теперь появились мышцы.
А Волк наблюдает за мной. Есть что-то в том, чтобы быть единственным фокусом внимания божества, что заставляет кровь бежать быстрее и горячее, – даже когда ты его презираешь.
Особенно когда презираешь.
Я не говорила с ним с той ночи в снегу и смакую каждую секунду его досады. Каждую проигнорированную попытку завести разговор. Каждый раз, когда прохожу мимо, точно он – мебель. Точно он – ничто.
Встречи в коридорах – мои любимые. То, как сжимается его челюсть и крылья слегка распахиваются, инстинктивно пытаясь преградить мне путь. Проскальзываю мимо, не удостаивая его вниманием. Волк привык, что люди ползают перед ним на брюхе, а я хочу, чтобы он попробовал на вкус, каково это – желать того, чего не можешь получить. Прямо сейчас его уязвленная гордость – то, что сохраняет мне жизнь.
Он захочет завоевать меня, прежде чем убить.
– Вставай, – крылья Амары заслоняют солнце, пока она нависает надо мной. – Валяясь на земле, ты не спасешь свою задницу в настоящем бою.
– Я могла бы притвориться мертвой, – бормочу, отталкиваясь от земли. – Если натренируюсь как следует.
Она фыркает.
– Восхитительно. Первое правило?
– Держать вес на подушечках стоп. Двигаться плавно. Быть готовой сорваться с места.
– Тогда какого черта ты стоишь, будто позируешь для портрета?
Она бросается в атаку, но на этот раз я готова. Мой клинок встречает ее орудие с ударом, от которого лязгают зубы.
– Уже лучше, – она отступает, и в выражении лица мелькает что-то почти горделивое. – Но ты всё еще чересчур много думаешь. Настоящий бой – течет в крови. Либо ты чувствуешь его, либо умираешь. Божество сильнее, быстрее и питается самой магией.
– Мне нужно продержаться всего три дня в Вартене, – говорю я. – Пробиться сквозь стражу, выпотрошить дядю и, может быть, ранить Волка в качестве мелкой мести, пока он не прикончил меня. Не собираюсь одолеть каждого демиса в Сциллари.
– Я не привыкла делать что-то вполсилы, – никогда не знаешь, что может случиться. Ты проживешь дольше, если удержишь его интерес, верно? А ничто не занимает настолько безумное божество больше, чем вызов. Так что, если уж собираешься драться, сделай это достойным зрелищем. Хватит обдумывать каждый свой шаг.
Вытираю кровь с разбитой губы.
– А как же все те разговоры о правильной стойке?
Она закатывает глаза.
– Стойка – всего лишь основа, и ты это уже знаешь. Теперь учишься жульничать. Это будет держать Волка в тонусе. Боги – наглые ублюдки, ожидающие, что люди будут съеживаться от страха и молить. Пользуйся этим.
– Что, если они ожидают сопротивления? – спрашиваю я.
– Тогда дай им покорность, пока не окажешься достаточно близко, чтобы вогнать сталь меж ребер.
Волк всегда приходит ночью.
Я сижу на кровати в одной сорочке, считая свежие синяки и ссадины, рассыпанные по коже, когда он появляется в дверном проеме. Без стука. Бог не спрашивает дозволения.
Он бросает сложенное письмо на матрас рядом со мной.
– От твоей сестры.
Одаряю его самым скупым кивком – единственное признание, которое он получал от меня на протяжении трех недель. Я пишу Тео, он доставляет письма, она отвечает, и он приносит их, когда приходит исцелять. Вот и всё. Большего Волк не получает от меня.
Он устраивается у подушек рядом со мной.
– Иди сюда.
Без возражений позволяю ему усадить меня на колени. Танец, который мы отточили до совершенства. Его ладони находят мою кожу под сорочкой, знакомое тепло погружается внутрь, успокаивая повреждения.
– Роль безмолвной принцессы ниже твоего достоинства, – он произносит эти слова довольно часто, будто они выведут меня из себя и заставят заговорить. Большой палец обводит изгиб плеча. – Меня это начинает бесить. Сколько еще мы будем играть в эту игру? Прошел почти месяц, Девалиант.
Смотрю в стену, стиснув челюсти. Его сила пульсирует сквозь меня, сжимаю зубы, чтобы не застонать. Ублюдок изучает мои подсказки. Он точно знает, как провести и протащить свою магию по каждой части моего тела в ласке тепла и света, призванной заставить жаждать того, чего не следует. Будто каждое нервное окончание пробуждают поцелуем.
Я считаю трещины в потолке. Одна. Две. Три.
– Посмотри на меня.
Четыре. Пять.
– Посмотри на меня, – его голос теперь звучит опасно. Жадно. Хватка на моей талии крепнет. – Скажи, что ненавидишь. Скажи, что хочешь моей смерти.
Перевожу взгляд на розы, ползущие по стенам спальни. Они расползаются уже которую неделю – будто его магия не может не сочиться в каждый угол этого пространства, делая… своим. Делая пространство нашим.
– Ты пытаешься меня утомить? – рычит он. – Поверь, тебе не понравится то, что последует.
Я наконец встречаюсь с ним взглядом.
Тогда прикончи меня, – читается в моих глазах. – Давай.
На его челюсти дергается мускул.
– Я понял. Провоцируешь, да? – рот изгибается в жестокой усмешке. – Дразнишь божество, чтобы оно выбросило свою новую игрушку?
Игрушку. Должно быть, что-то темное проявляется в выражении моего лица, потому что его вспыхивает торжеством.
Попалась, – говорит этот взгляд.
– Вот так, – бормочет он, проходясь касанием по моим ребрам. – Я тут подумал. Игрушки ведь не разговаривают, правда? Они просто… – его ладонь задевает нижнюю часть моей груди. – Просто сидят смирно и позволяют играть с собой. Принимают то, что им дают.
Его пальцы скользят выше, задевая сосок сквозь ткань. Перехватываю запястье, вонзая полумесяцы ногтей в кожу.
– Проблемы? – его бровь выгибается. Когда не отвечаю, вторая рука обхватывает мое горло. – Я спросил, есть ли проблемы с тем, что мои руки на тебе, игрушка?
Когда не даю ему ничего, кроме злобного взгляда, Волк вталкивает в меня еще один импульс силы. Жестче. Приливную волну ощущений, что посылает вспышку жара и ослепительное удовольствие меж бедер, – рассчитанную, чтобы заставить подчиниться. Закусываю губу, чтобы подавить хныканье.
– Может, поставить тебе Метку, – его дыхание щекочет призрачным касанием мое ухо. – Мог бы заставлять тебя делать всё, что захочу. Мог бы поставить на колени, заставить ползать у моих ног и благодарить за эту привилегию.
Всё. С меня хватит.
Толкаю его на спину, впечатывая ладони в матрас по обе стороны от головы и произношу свои первые слова за много недель.
– Если тебе нужен кто-то, на ком можно выместить злость, в Вартене тысячи Неотмеченных людей, которых ты можешь терзать, не нарушая Соглашений. У некоторых наверняка есть предки, сражавшиеся в Сциллари во время войны. Ты говорил, давние счеты с Девалиантами, – так что именно моя семья сделала, чтобы ты нас ненавидишь? Почему сосредоточился на мне?
Его радужки вспыхивают внутренним пламенем, ладони сжимаются, будто Волк борется за контроль, удерживая себя от того, чтобы не убить меня.
Но он не двигается. Не произносит ни слова.
– Ясно, – тихо говорю я. – Тебе нужен мой голос, только когда знаешь, что услышишь то, что хочешь. Когда он не задает неудобных вопросов, – слезаю с его колен, создавая пространство между нами, даже когда кожа гудит от воспоминаний о его прикосновениях. – Если ты когда-нибудь снова пригрозишь мне Меткой, выйду за эту дверь и позволю Амаре самой выпотрошить меня. А теперь убирайся.
Три дня спустя мне снова надирают зад.
– Кто научил тебя так драться? – спрашиваю Амару.
Долгое мгновение она молчит. Затем отвечает.
– Мой брат. Без его уроков я была бы мертва уже дюжину раз.
– Во время войны? Тогда ты и повредила крыло?
– Нет, – слово резкое, окончательное. Как захлопнувшаяся дверь.
Прежде чем успеваю извиниться, Амара стремительно бросается на меня. Блокирую, удар сотрясает руку, но я учусь. Атакую, вкладывая всю силу, что у меня есть. Наши клинки сталкиваются. Она уходит в сторону, но я уже подстраиваюсь, двигаюсь. Теперь это естественно.
Наступление. Отход. Разворот.
Танец.
Мы обмениваемся новыми ударами, лязг металла перемежается тяжелым дыханием. Стискиваю зубы и пробиваюсь сквозь огонь в мышцах. Она молниеносно разворачивается и бьет плашмя своим клинком по запястью. Мое оружие отлетает в сторону.
Даже не думаю – просто двигаюсь. Но она уже на шаг впереди, выбивает землю из-под моих ног. Дыхание рывком покидает легкие, когда спина врезается в землю.
Сапог Амары опускается мне на грудь, пригвождая. Острие кинжала целует ложбинку горла.
– Ага, ты мертва. Сдаешься?
– Сдаюсь.
Она убирает клинок в ножны и протягивает руку. Позволяю Амаре вздернуть меня на ноги, пытаясь не морщиться от свежих созвездий синяков, распускающихся под кожей.
– Неплохо. Будем продолжать работать над выносливостью, – произносит Амара, отряхивая грязь с одежды. – Но тебе нужно помнить три правила боя с божествами: рань их с расстояния, бегай быстро и прячься хорошо. Подобраться достаточно близко, чтобы они могли тебя схватить? Это конец. Ты должна сосредоточиться на…
Ее взгляд скользит мне за плечо, и кривая усмешка трогает губы.
С медленной, жуткой уверенностью я оборачиваюсь.
Волк вольно раскинулся в дверной арке. Последние лучи умирающего солнца окрашивают его крылья в оттенки янтаря и ржаво-красного, каждое перо окаймлено светом так, что его силуэт словно светится.
Что-то сжимается в моей груди – клубок эмоций, чересчур спутанных, чтобы их расплести. Он выбивает меня из равновесия, оставляя уязвимой, как открытую рану.
Ты просто еще один Вечный, использующий меня, выжимающий досуха, прежде чем прикончить.
Так и есть. Он оценивает меня. Проводит инвентаризацию оружия, проверяет на повреждения, убеждается, что его игрушка всё еще работает исправно. Вот и всё, – вот, что это такое.
Заталкиваю комок чувств вглубь и запираю их там, поворачиваясь к Амаре.
– Спасибо за сегодня, – говор, заставляя голос оставаться ровным. – Завтра в то же время?
– Ага, – она переводит взгляд с меня на него, и ее ухмылка становится шире. – Твоей девчонке нужны метательные ножи, Волк.
Он приподнимает бровь, удерживая обжигающий взгляд на мне, словно я – единственное в мире, за чем стоит наблюдать.
– Да?
– Ты хотел, чтобы ее натренировали. Ей нужно уметь метать быстро и всякий раз попадать в цель.
Волк издает задумчивый звук. Глаза путешествуют по моей влажной от пота коже, задерживаясь на порезе на руке и синяках, темнеющих на ключицах. Грудь поднимается и опадает, пока дыхание учащается. Этот взгляд ощущается как прикосновение. Интимный и собственнический. Объявляющий меня своей, не тронув и пальцем.
– Хочу, чтобы ее снарядили минимум четырьмя клинками, – продолжает Амара, то ли не замечая растущего напряжения, то ли довольствуясь его игнорированием. – Хорошими.
Волк моргает и отводит взгляд.
– Я об этом подумаю. Если Девалиант докажет, что стоит четырех турпорийских клинков.
Затем он исчезает, оттолкнувшись от стены и растворившись в башне. Воздух без него кажется легче. Дышится проще.
Амара наклоняется ближе.
– Видела выражение его лица? Так выглядит самец, который отчаянно пытается притвориться, будто не хочет ту единственную вещь, которую ему трогать не следует. Вот она, власть, маленький человечек. Используй ее, пока он не использовал тебя.
Триста лет назад я осознал, что вартенская плототорговля столь обширна, что охватывает весь мир смертных.
Торговцы отточили свои схемы до искусства – сети покупателей и продавцов в каждом крупном городе, взятки для смазывания нужных ладоней, тайные стуки и коды, передаваемые шепотом. И на продажу шли не только части наших тел. В некоторых местах богов сажали в клетки, избивали и использовали в кровавых зрелищах для человеческих увеселений. Люди ставили немалые аурелии, чтобы смотреть, как мы бьемся насмерть.
Но у черных рынков есть уязвимости, – достаточно одного наркомана, развязавшего язык и упомянувшего части демисов, что продают в доках.
Я не забыл о том ублюдке в Вальчеке месяц назад. Зефир копала, расследуя исчезновение демисов, которых держали на Шелковой улице, и, пусть информации о жертвах нет, она взяла след. Мы здесь, чтобы посмотреть, куда он ведет.
Крылья подрагивают, пока разминаю плечи, расслабляя мышцы. Я готов ко всему. Стою вместе с Элиасом и Аркадией на крыше напротив полуразрушенного склада на окраине Хеллевига – возможного источника для операции в Вальчеке. Моя магия стелется над нами, закручивая свет, чтобы сделать незримыми.
Какая обстановка с твоей стороны, Зефир?
Спрашиваю в ментальную связь, которую Алексиос держит открытой между мной и командой.
Зефир обходит периметр на уровне улицы, черные крылья вплавляют ее в тени.
Никакого движения внутри, насколько могу видеть.
Ментальный голос Зефир спокоен и сдержан, как всегда.
Охраны почти нет. Либо они самоуверенны, либо это ловушка.
Снова оглядываю здание. Толстая каменная кладка, плоская крыша, по фасаду разбросано несколько маленьких окон. Сбоку выцветшая краска гласит «Дж. Смит и Ко. Медицинское снабжение». Дверь на восточной стене выглядит перспективной для проникновения.
Есть конкретные сведения, кому принадлежит эта дыра?
Нет. Мои осведомители отметили необычные схемы отгрузок отсюда за последние несколько месяцев. Кто-то пытался затемнить грузовые манифесты и замести следы, но я проследила финансовый след до Вальчека. Это было непросто.
– Ублюдки, – бормочет Аркадия.
– Они всегда прокалываются, рано или поздно. – Элиас нетерпеливо постукивает пальцем по бедру. – Не видел такого спроса на пыль с самых времен перед Пожиранием. Плототорговцы снова наглеют.
Пыль. Человеческий жаргон для останков наших мертвых. Крылья ценятся выше всего – большая концентрация магии, – затем идут кости и органы, иссушенные и перемолотые для легкого потребления.
Вклинивается Алексиос, его присутствие затапливает ментальную связь с его трона в Астерии.
Проверните это быстро и чисто. Берите пленных для допроса. Вытаскивайте выживших.
Затем только для Зефир.
Без рисков, Шепот.
Интересно, осознает ли он вообще, как меняется его голос, когда он говорит с ней. Случись что-нибудь с начальницей шпионов, Алексиос разодрал бы миры дважды.
Держи периметр, – говорю Зефир. Подай знак, если заметишь угрозу.
Спрыгиваю с крыши, Аркадия и Элиас – сразу за мной. Мы касаемся земли в переулке, и я выбиваю дверь ударом ноги, щепки разлетаются вокруг сапога. Химическая вонь ударяет в нос – достаточно резкая, чтобы заслезились глаза. Под ней – тяжелый гул магии. Свежей магии.
Вдоль стен тянутся полки, уставленные различными травами и снадобьями. Слева от меня – большой деревянный ледник для поддержания температуры в помещении, типичный для разделочных цехов. Ряды керамических, жестяных и стеклянных емкостей заполняют остальное пространство.
Элиас осматривает контейнеры, совершая медленный обход.
– Старые аптекарские холодильники – идеальное прикрытие для разделочного цеха, если вдуматься. Формальдегид и хирургический спирт многое маскируют.
Аркадия приоткрывает крышку и давится рвотным позывом.
– Всё равно что устроить скотобойню в парфюмерной лавке.
Оцениваю входы и выходы, любые потенциальные укрытия. Если эти плототорговцы поглощают части богов, значит, в их распоряжении достаточно силы, чтобы сравняться с демисом. Они смогут ранить или даже убить мою команду, если не будем осторожны.
– Рассредоточиться, – говорю я. – Зачистить здание, комнату за комнатой. Смотреть под ноги, искать ловушки.
Элиас и Аркадия уходят вправо, я беру левую сторону. Всё здание стонет и оседает вокруг нас. В остальном – тишина. Магия гудит под кожей, готовая вырваться на волю.
Голос Аркадии звучит в голове.
Стойте. Слышите?
Да, слышу – ритмичный звук, просачивающийся сквозь стены.
Тик-тик-тик.
Тик-тик-тик.
Взрыватели отсчитывают ход.
А под тиканьем, погребенный под вонью химикатов…
– Наружу! – рычу. – Чую порошковую турпорийскую сталь!
Разворачиваюсь, бегу к остальным и хватаю Аркадию, практически швыряя ее к выбитой двери. Элиас подныривает под мою руку и пересекает порог в считанные секунды.
Волк! – крик Зефир. Вытаскивай свою задницу оттуда!
Уже мысленно вычерчиваю радиус взрыва. В таком строении все несущие опоры будут начинены зарядами, достаточными, чтобы превратить здание в пыль. Даже остаточные количества порошковой турпорийской стали выжгут демису легкие, но та концентрация, что я чую в снаряжении? Она пробьет наше исцеление насквозь и, возможно, действительно уничтожит команду, если они не отойдут достаточно далеко от взрыва.
Но для Вечного это будет просто больно до дрожи.
Поставлю щит и приму взрыв. Посмотрю, есть ли выжившие.
Несусь по лестнице. Нижний уровень открывается в коридор, беру резко влево, проталкиваясь всё глубже, пока не достигаю укрепленной стальной двери, изъеденной ржавчиной. Выбиваю ее сапогом.
Зловоние обрушивается на меня. Внезапно оказываюсь отброшен в прошлое, в войну, в мой последний рейд – все воспоминания накладываются на настоящее.
Неровные каменные стены вздымаются со всех сторон. Потроха запеклись в щелях между каменными плитами, обратившись почти в черное. Кандалы свисают сверху – цепи, толстые от ржавчины и ошметков плоти, – и по каждой поверхности разбрызгана кровь. Литры. Стол занимает центр пола, исчерченный перекрестными бороздами, – стол для вскрытия. А то, что распластано на этой платформе…
Бойня. Изуродованные конечности и органы. И перья – агатовые, красные, пурпурные, золотые – вырванные и сваленные в кучи.
Но это не воспоминания столетней давности. Это происходит сейчас, снова.
Ты никогда по-настоящему не покидаешь войну, – однажды сказал мне брат. – Сколько бы времени и расстояния ни проложил между собой и полями смерти.
Никто из нас так и не выбрался из тех окопов. Война не перестает следовать за нами, вонзая зубы и когти и утягивая на дно снова.
– Блядь, – выдыхаю я.
Трое мертвых.
Докладываю остальным, хватая пригоршню слипшихся от крови перьев и убирая их в доспех, чтобы принести для опознания.
Ни выживших, ни следов плототорговцев. Должно быть, пронюхали о нас и смылись. Держитесь подальше, пока разбираюсь со взрывом.
Я не жду ответа. Сила уже нарастает. Раскидываю ощущения, картографируя каждый заряд, пока опускаюсь на колени. Крылья широко распахиваются, когда огонь ревет сквозь меня, прожигая горящие тропы под кожей, пока придаю энергии форму щита.
Всё становится белым.
Взрывы пронзают склад. Камень крошится в пыль, опорные балки ломаются, дерево разлетается в щепки. Кровь стекает по моему лицу – турпорийская сталь жжет кожу, пока я удерживаю щит.
Принимаю разрушение и даю ему фокус, придавая взрыву форму своей волей и перекаляя обломки, пока камень не начинает светиться красным и от забитых демисов не остается ничего. Подуровни обрушиваются контролируемой имплозией35, направляя опустошение вниз, вниз, вниз…
Пока не остается лишь оседающая пыль, дым, треск тлеющих углей и стон здания, выпотрошенного до основания. Соседние постройки остаются нетронутыми – ни единого треснувшего окна. Но в эпицентре? Лишь кратер с дымящимся крошевом.
Позволяю щиту опасть и поднимаюсь из руин. Рубашка висит кровавыми лохмотьями, раны сочатся, пока плоть срастается обратно. Мышцы будут ныть еще несколько часов, но я переживал и худшее.
Прохожусь взглядом по завалам в последний раз. Вспышка чего-то под наполовину обгорелым куском дерева цепляет внимание – маленькая книжица, каким-то чудом всё еще целая, хотя всё вокруг разнесло к чертям. Выдираю ее и заталкиваю в куртку, взмывая в небо.
Остальные ждут в переулке, когда я спускаюсь.
Элиас окидывает меня оценивающим взглядом.
– Выглядишь так, будто дерьмом переболел.
– Иди на хер, со всей душой, – огрызаюсь, посылая ему испепеляющий взор.
– Ты что-нибудь нашел? – спрашивает Аркадия.
Вытаскиваю обугленную книгу и протягиваю ее Зефир.
– Почти всё сгорело.
Она забирает ее у меня, пальцы нежны, пока она открывает обложку и пробегает взглядом по почерневшей странице.
– Похоже на гроссбух. Полный комплект маховых перьев. Предыдущая запрашиваемая цена удвоена.
Сквозь сознание проносится образ отсеченных крыльев и оперения, свалявшегося от крови.
Она переворачивает страницу, мрачно продолжая.
– Проверка действенности костного мозга и требухи. Доставка организована через слепую передачу. «Росин» доставлена. Дважды подтверждено с контактом КД, готово к обработке…
В моих венах кристаллизуется лед.
– «КД». Кровавый Двор?
Элиас бранится шепотом.
– Кто-то возрождает ямы.
Место, где полубогов заставляли рубить друг друга на куски для забавы людей. Где мой брат провел недели в пытках и надругательствах, пока я искал его. А Амара – и того дольше.
– «Росин» тебе о чем-нибудь говорит? – спрашиваю Зефир, выдавливая слова сквозь ком в горле. – Какой-то шифр?
Она глядит на страницу, размышляя.
– Может быть. Или имя? Что бы это ни значило, они получают поставку пыли.
Я думаю о сломанных крыльях. Об оскверненной плоти. О выживших на полу разделочных комнат, ждущих смерти или того, что хуже. Знакомая ненависть сотрясает тело – потребность вырезать всех до единого, заставить каждого ублюдка, сотворившего это, заплатить.
Сжав челюсти, осторожно достаю перья из доспеха.
– Для опознания и похорон.
Зефир принимает их с благоговением.
– Передам Алексиосу доклад. Всё еще иду по следам других пропавших демисов. Если у меня появится новая информация, нам, возможно, придется действовать быстро. После этого они станут осторожнее. Элиас? Идешь со мной, – она бросает взгляд на меня и Аркадию, выражение ее лица смягчается на долю. – Отдохните.
Мы с Аркадией провожаем взглядом, как они взмывают в небо. Силуэты сияют на фоне звезд еще мгновение, прежде чем исчезнуть в ночи.
– Ты в порядке? – спрашивает она, серебряные крылья подрагивают.
– Исцелюсь.
– Я не об этом.
В этих меркуриевых глазах сквозит тревога. Понимание. Аркадия потеряла братьев в Пожирании, она знает, каково это – потерять часть себя. Мы все знаем.
– Нет, – тихо произношу. – Я, блядь, совсем не в порядке.
Ее ладонь ложится на мое предплечье.
– Что тебе нужно?
Ты, – хочется сказать. – Заставь меня почувствовать хоть что-то.
Аркадия позволила бы мне забыться в ней, если бы попросил. Я мог бы остаться во дворце и трахать ее, пока мысли не затихнут, – проделывал это сотню раз прежде. Знаю, как разбить ее и собрать обратно, как заставить кричать в наслаждении. Было бы так просто позволить ей заглушить боль хоть ненадолго.
Но когда я представляю женщину, лежащую подо мной в постели, вижу не Аркадию.
Я вижу Девалиант – она глядит на меня снизу вверх этими вызывающими фиалковыми глазами. Серебристые волосы разметались по простыням. Тело движется навстречу моему.
А она – напоминание о каждой проклятой вещи, что случилась с моим миром.
Я настолько отвратителен самому себе, что даже не могу смотреть на Аркадию.
– Иди домой. Я разберусь.
Воспоминания изнутри колотят о череп, пока шагаю по коридору башни.
Искромсанные тела. Вырванные и сложенные в стопки перья.
«Росин» доставлена. Дважды подтверждено с контактом КД.
Завернув за угол, резко останавливаюсь.
Нет. Блядь, нет.
Девалиант замерла возле той самой двери, к которой я запретил ей приближаться. Кончики пальцев едва касаются обсидиановой печати в центре, обводят края, сглаженные временем.
Оказываюсь рядом в мгновение ока, впечатывая ладони в дерево по обе стороны от нее, губы у ее уха.
– Девалиант. Кажется, я выразился кристально, блядь, ясно насчет этой двери. Она. Остается. Закрытой.
Девушка резко втягивает воздух, и по ней пробегает едва уловимая дрожь.
– Я не собиралась открывать ее. Мне было просто… любопытно.
– Ну, ебать меня, она заговорила, – произношу с горьким смехом. – Целый гребаный месяц молчанки, и вот она обрела голос.
На ее челюсти ходит желвак. О, теперь я ее разозлил. Хорошо. Девалиант может дать мне именно то, что нужно, чтобы заглушить боль этим вечером.
Гори жарче, свирепая девочка. Дай мне попробовать твою ярость на вкус.
– Я хочу договориться…
– Нет, – вечно она толкает, проверяет границы. Пытается торговаться. – Никаких метательных ножей. Никакого торга. Никаких сделок, Девалиант. Не сегодня.
Не тогда, когда я на расстоянии одного неверного вздоха от того, чтобы вовсе выйти из собственной кожи. Не тогда, когда она принадлежит к роду, ответственному за каждую гноящуюся рану, каждое воспоминание. За все способы, которыми я был покорежен и сломан, пока не стал… вот этим.
