Текст книги "Волк и корона крови (ЛП)"

Автор книги: Элизабет Мэй

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 35 страниц)

– Позволь мне взять тебя, – говорю, хватаясь за ее одежду. Что я делаю? Что я делаю? – Забудь всё, что я сказал прежде. Просто позволь мне взять тебя снова.

– Ишках, – шепчет она в мои губы.

Замираю при этом слове, и меня так и тянет притвориться, что я его не слышал. Это ее черта на песке, но она уже стерла мои, с какой стати мне слушать? Она хочет меня, – чую запах в воздухе и на ней. Могу заставить ее уступить. Сделать Бриони бездумной.

Но затем она говорит снова, слова едва громче выдоха. Но они ощущаются, как нож в сердце.

– Я ухожу.

Слова падают, как камень в воду, расходясь кругами дальше и дальше. Потому что в них заключено так много невысказанного.

– Амара ждет, – продолжает она, будто не потрошит меня заживо. – После того как я ушла от тебя прошлой ночью, записала всё, что вспомнила в Целестисе о Росин, и оставила на своем столе. Это… это анаграмма. «Онрис» – слово, означающее «змей» на либрайском. Это символ Дома Девалиант, – она вытирает слезу. – Ты упоминал части с черного рынка при Амаре, так что это, вероятно, еще одна причина ненавидеть мою семью. Но ты заслуживаешь знать.

Моя грудь сжимается.

– Бриони, – выдыхаю я.

– Позволь сказать это. Я обязана тебе правдой перед уходом. Мое единственное «не обсуждается».

Она тянется к моей ладони. Берет ее в свои и медленно, так медленно закатывает рукав, открывая аккуратный ряд шрамов вдоль внутренней стороны руки.

– Ты спрашивал о них. Хочу, чтобы ты понял, что они значат, – она направляет мой палец к самой верхней отметине – зазубренной линии серебра. – Однажды говорила тебе, что после Пустоты всё кажется нереальным. Сплошной туман и помехи. Поэтому у меня есть ритуал.

Хмурюсь, не понимая. Ее улыбка ужасно нежна. Печальна так, что не могу этого вынести.

– Один, – тихо говорит она. – Дыши. Всегда первое, что делаю, когда просыпаюсь на том алтаре. Заставляю воздух входить и выходить из легких, пока не вспомню, как они работают.

Горло сжимается от спазма, когда приходит понимание. Когда куски встают на место, уродливые и ноющие.

– Два. Чувствуй, – еще один шрам, вторая ступень на лестнице. – Ощущение, текстура. Крошка камня, холод алтаря, – она смотрит на меня снизу вверх сквозь ресницы, и это как удар под дых. – Касание твоих ладоней к моей коже.

Она обводит третью отметину, и я не могу отвести взгляд. Не могу говорить.

– Три. Имя, – продолжает она. – Они могут отнять всё остальное, но этого не отнимут. Я Бриони. Принадлежу себе, сколько бы раз ни умирала.

Следующий шрам крупнее. Злее.

– Четыре. Настоящее. Когда и где, даже если не уверена, что хочу быть там. Храм, дворец, – ее дыхание запинается. – Эта комната. Твоя постель. С тобой так глубоко во мне, что не могу сказать, где заканчиваюсь я и начинаешься ты.

Хочу вырвать свою руку прочь. Хочу сплести наши пальцы и никогда не отпускать ее.

– Пять, – последний. – Явь. Этот миг, прямо здесь. Ты и я, и кровь в наших венах. Твое сердце напротив моего, – она немного смеется, но это звучит как всхлип. – Мы. Это. Самое настоящее, что я знаю, даже если…

Даже если это должно закончиться.

Зажмуриваюсь. Пытаюсь дышать вокруг камня в груди, пробивающего и несущего боль. Потому что это не должно ранить так сильно.

– Мне так жаль, что они сделали это с тобой, – ее голос низок. – И этого недостаточно. Знаю, недостаточно.

Есть лишь ритм нашего дыхания в тишине, расколотые куски. Она подносит мою ладонь к своей щеке. Ластится к контакту, и я чувствую влажное скольжение слез по коже. Нежный трепет ресниц.

– Итак, вот что произойдет, – продолжает она. – Ты позволишь мне уйти отсюда, потому что такова сделка, которую мы заключили. А затем будешь охотиться на меня в Вартене, и когда поймаешь … именно моя смерть сведет счеты. Одна незначительная смертная, чтобы уравнять весы. Это ведь справедливо, да? Давно просроченное подношение. Так что убей меня, как хочешь. Сделай то, что уменьшит твои страдания.

Есть слово для того, что я чувствую. Грызущая боль, зарывающаяся во все уязвимые места. Слово, которое не могу сказать, иначе никогда не отпущу ее.

Могу лишь смотреть, как она тянется вверх и проводит губами по моим. Прикосновение легче перышка, но такое сокрушительное – прощание и извинение. Петля обратной связи из голода, мечущаяся между нами.

Я чувствую вкус соли. Дыма. Горя. Бой общего сердцебиения – исступленного и сбивающегося. Это как лететь и падать. Как терять твердую почву. Она прижимается своим лбом к моему, наши носы соприкасаются – борясь за воздух, за равновесие.

– Ты сказал однажды, что жаждал бы меня в любой из жизней, через каждую вечность. И я хотела сказать тебе… Нашла бы тебя в каждой из них. В конце всего, когда звезды гасли бы одна за другой. В темноте и холоде, и в совершенной пустоте. Поэтому я буду ждать тебя, в какой-нибудь другой вечности. Где между нами нет клинка и крови. Когда мы сможем значить больше, чем ничто.

Затем она отворачивается, каждый инстинкт воет мне броситься и пригвоздить ее к месту. Но я этого не делаю. Блокирую мышцы и сжимаю челюсть, пока зубы не начинают болеть.

– Три дня, – говорю ей, и не остается никакой нежности. Никакой мягкости или сладости. – Дам тебе три дня, чтобы уладить долги. А затем приду за тобой.

Бриони задерживается на пороге.

– Я буду ждать.

Амара опускает нас в лесу у границ Хеллевига. Знакомые шпили и красные крыши дворца пронзают небо в отдалении, а обнесенный стеной лес, где я впервые встретила Эвандера, виден даже отсюда.

Память о его прикосновениях всё еще держится на коже – давление губ, медово-грубый скрежет голоса. Всё то, что мне недоступно. Всё то, что мне не дано сохранить.

Вся эта изысканная кожа, которую я обожаю покрывать метками? Она рождена из зверства.

Когда он поцеловал меня под древом скорби, почувствовала отголоски ран, которым не суждено зажить, – потерь, что гноятся и гниют. Всех темных мест внутри него, которые помогла создать моя семья.

Ты вообще можешь представить то насилие, которое потребовалось, чтобы сделать меня таким чудовищем?

Грудь сжимается при воспоминании. Он провел столетия с этой потерей, засевшей под ребрами как клинок. Столетия без возможности выпустить яд.

– Ты в порядке? – спрашивает Амара, прижимая крылья.

Сглатываю ком в горле.

– Да, – говорю я. – Туннели в этой стороне, – дергаю подбородком в сторону осыпающейся каменной арки, почти поглощенной лозами. – Поможешь с дверью?

Ржавая решетка визжит, когда мы с усилием ее открываем. Амара вызывает пучок света, голубое сияние отбрасывает тени на ветхий вход.

Она выгибает бровь в мою сторону.

– Очаровательно. Ты и правда умеешь развлечь девушку.

– Ты бы предпочла, чтобы я подошла к дворцовым воротам и объявила о себе?

– Вопрос снят.

Мы спускаемся в туннели, каждый шаг вздымает десятилетия пыли и мусора. Этими проходами не пользовались со времен войны богов и людей, когда мои предки нуждались в путях отступления на случай, если боги прорвут дворцовую оборону. Разруха видна во всем: в запахе плесени, капели воды вдали, трещинах на стенах.

Через некоторое время мы добираемся до люка, который выведет нас в дворцовые кухни.

– Жди здесь, – бормочет Амара. – Разведаю маршруты патрулей.

Она взбирается по лестнице и исчезает наверху.

Быстрей, – тороплю ее мысленно. – Быстрей, быстрей, быстрей.

Через несколько минут мягкий шорох возвещает о ее возвращении.

– Стража восточного крыла только что сменилась, – шепчет она, спускаясь по лестнице. – Слуги спят уже как минимум час. У нас, может, минут десять до следующего патруля.

Опускаю вещевой мешок, уже вычерчивая маршрут в голове.

– За Тео я пойду сама. Если придется разбираться с охраной, лучше не рисковать, чтобы Алексиос почуял твое участие.

Ее губы сжимаются, но она не спорит.

– Тогда будь настороже. У ее двери выставлен стражник, с которым придется управиться тихо.

– Поняла, – проверяю кинжалы в ножнах, их вес уже стал родным и привычным. – Будь готова унести ее в безопасное место, как только мы выберемся из туннелей.

– А ты?

– Разберусь с дядей и отсижусь где-нибудь, пока не вернешься за мной, – тяжело сглатываю. – Спасибо тебе. За всё.

– Поблагодаришь тем, что не попадешься. А теперь давай, живее.

Подтягиваюсь вверх. На кухне в этот час пугающая тишина, массивные кирпичные печи холодны и темны. Держусь стен, мышечная память помогает, – шаги беззвучны, пока прохожу мимо полок, уставленных запасами.

Сердце колотится о ребра. Срываюсь по коридору, огибая лужицы теней, пригибаясь. Толстая ковровая дорожка глушит шаги, пока направляюсь к прихожей и вверх по лестнице в семейное крыло дворца.

Быстрей, быстрей. Забрать Теодору и убраться отсюда.

Прохожу лестничную площадку второго этажа, когда беспечный свист разбивает тишину. Тяжелые шаги эхом поднимаются по лестнице, всё громче.

Патрульный.

Вжимаюсь в самые глубокие тени, легкие горят, пока задерживаю дыхание и отслеживаю продвижение стражника – ровный топот сапог приближается, затем начинает затихать по мере того, как он продолжает обход.

Сердце грохочет. Считаю вздохи. Вдох на семь. Задержать. Выдох на одиннадцать. Повторить. Как учила Амара.

Когда выскальзываю из укрытия, передо мной разворачивается последний отрезок коридора. В дальнем конце стражник безвольно опирается на дверь сестры, его голова клонится к груди.

Крадусь вперед. Ближе. Ближе. Всего несколько шагов отделяют меня от цели. Дыхание стражника остается глубоким и ровным.

Пока вдруг не сбивается.

Он резко вздрагивает, просыпаясь. Лоб морщится в замешательстве, когда он видит меня – узнает, – и открывает рот, чтобы заговорить. Но я уже в движении. Ладонь зажимает его губы, высвобождаю нож, вгоняя лезвие глубоко в горло. Горячая кровь смачивает пальцы, когда проворачиваю лезвие и выдергиваю оружие.

Он оседает на ковер. Багрянец растекается вокруг тела, собираясь лужей под моими сапогами. Долго смотрю на него, что-то холодное и уродливое скручивается за ребрами – рычащий узел чувств, чересчур запутанный, чтобы его разобрать.

Соберись. Нет времени на чувство вины.

Проскальзываю в покои Теодоры. Лунный свет разливается по полу, окрашивая всё в оттенки серебра. А там, раскинувшись в центре кровати, лежит моя сестра.

– Тео, просыпайся.

– Бри? – Ее голос густой от сна, когда она шевелится и садится. – Что ты здесь делаешь?

– Спасаю тебя, очевидно.

Она смотрит на меня с разинутым ртом ровно один удар сердца, грудь вздымается, а потом она бросается на меня в яростном объятии.

– Боги, как же я скучала, безрассудная ты идиотка.

– Ты ничего не рассказывала в своих письмах, – обнимаю ее в ответ так же крепко. – Свергнуть дядю? Пришлось узнать это из сплетен демисов.

Она отпускает меня и шарит в поисках прикроватной лампы.

– Я еще не раскрыла карты. Ублюдок нанес удар первым и принялся загонять в угол моих сторонников. Почти впечатлена, честно говоря. Это самая большая инициатива, которую он проявил за многие годы.

Свет вспыхивает, и ее лицо внезапно, ужасающе ярко освещено. Желчь карабкается по горлу. Один глаз заплыл черным и опух, а губа рассечена по центру. Синяки расцвели на тонких чертах.

– Я, блядь, убью его, – выдыхаю еле слышно.

– И я с радостью помогу тебе спрятать то, что останется от трупа. Но позже.

Тео начинает вытаскивать одежду из гардероба. Она сдирает с себя ночную рубашку и натягивает простые брюки и сорочку.

– А что с твоими сторонниками? – спрашиваю, помогая зашнуровать сапоги. – Тех, кто пытался тебе помочь?

– В темницах, скорее всего. Вместе со всеми, кто не рассыпался в поклонах, когда Идрис начал крушить черепа.

– Придумаем, как освободить бедолаг, как только окажешься в безопасности. Сколько их?

– Пара десятков стражников. Кое-кто из прислуги. Люди Идриса убили Каса, – последние слова звучат тихо. Теодора любила своего охранника, и не только как любовника. Она прочищает горло и берет себя в руки. – Какой путь отступления?

– Старые военные туннели, – говорю я. – Там ждет подруга, которая унесет тебя в безопасное место.

Она вскидывает голову.

– А ты где будешь всё это время?

– Останусь, чтобы разобраться с Идрисом.

– Ни за что, – она хватает пальто и натягивает его взволнованными движениями. – Либо мы уходим вместе, либо никак.

– Амара может унести только кого-то одного, и кому-то нужно занять дядю. У нас с ним незаконченное дело. Хватит спорить. Идем.

Приоткрываю дверь и выглядываю в коридор, напряженно вслушиваясь. Тело стражника лежит там, где я его оставила, кровь темной липкой лужей впитывается в ковер. Выскальзываю в коридор, Теодора бесшумно следует за мной.

Она бросает взгляд на труп, но ничего не говорит. Всегда практичная, моя сестра.

Веду, держась теней. Двое стражников огибают угол, погруженные в разговор. Их смех разносится эхом. Бросаю панический взгляд через плечо, но уже слишком поздно отступать, и единственное укрытие – это…

Вот.

Хватаю Теодору за руку и затаскиваю в тесный альков. Панические вздохи сестры вторят моим.

Пожалуйста, пройдите мимо. Хоть раз в ваших жалких жизнях – просто пройдите мимо. Пожалуйста.

Но, разумеется, они не проходят.

Один из них замечает тело, распростертое перед дверью сестры, и ругается, выхватывая меч. Второй следует его примеру и переходит в защитную стойку, пока они продвигаются по коридору.

– Когда скажу бежать – ты бежишь, – шепчу Теодоре. – Поняла?

Она кивает.

Вырываюсь из алькова. Первый удар рассекает вытянутую руку с мечом ближайшего стражника. Он визжит и отшатывается, оружие с лязгом падает на пол. Я бью снова – прямо в горло.

Меч второго стражника обрушивается темной дугой. Подныриваю под замах, проскальзываю вперед и вонзаю кинжал в подмышку. Кровь хлещет по костяшкам, когда я вырываю нож. Он оседает на пол.

Даю знак Тео бежать.

Она проносится мимо меня к лестнице. Мы на полпути вниз, когда сверху доносятся крики, грохот сапог и затем – оглушительный звон колокола.

Тревога.

Ужас взрывается в груди. Хватаю Теодору за локоть и тащу ее вперед, но мы недостаточно быстры. Трое стражников вываливаются из-за угла впереди.

Заталкиваю сестру за спину.

– Не жди меня. Добирайся до туннелей сейчас же.

Затем бросаюсь на стражников.

Уроки Амары берут верх и ведут мои шаги. Движения экономны и точны. Каждый удар нацелен убить. Пригибаюсь и вращаюсь, кинжалы сверкают, бросаясь к открытым глоткам и рассекая артерии. Недостаток грубой силы возмещаю скоростью и свирепостью. Ничего не существует за пределами грохота пульса и жара мышц. Есть только танец, смертоносная поэзия движения.

Один стражник падает. Второй отшатывается, зажимая рану в боку. Третьему удается отступить из пределов досягаемости.

Теодора вскрикивает за моей спиной. Разворачиваюсь и вижу Идриса с ножом у ее горла.

Его взгляд скользит по мне.

– Ну, – произносит он. – Никак моя племянница, вернувшаяся с того света, – он дергает подбородком в мою сторону. – Брось нож, или я пущу ей кровь.

Сжимаю челюсть и изучаю его хватку на оружии. Если буду достаточно быстра…

Идрис вжимает лезвие сильнее, оставляя неглубокий порез. Теодора каменеет.

– Брось его, Бриони.

Мое оружие с лязгом падает на пол.

– Хорошо. И те, что в рукавах, тоже.

Сцепив зубы, сбрасываю клинок за клинком. Все кинжалы, что заработала у Эвандера во время нашей игры. Оставшийся стражник бросается вперед, чтобы заломить руки за спину, и в коридор вливается подкрепление. Больше мечей, чем могу сосчитать, нацелены в мою сторону.

– Приказы, Ваше Величество? – спрашивает стражник у меня за спиной.

– Отведите их обратно в покои Теодоры. Хочу, чтобы на дверях стояли все до единого, пока не отдам приказ. И подготовьте погребальный костер, – говорит Идрис. Его взгляд скользит к моей сестре. – Тебе стоит радоваться, Тео. У нас наконец-то появилось тело для костра.

Розы мертвы.

Не умирают. Не вянут.

Они мертвы.

Все до единой, зачахли меньше чем за день, некогда полные жизни лепестки теперь ломкие и черные.

В этом есть своя, жестокая поэзия. Бриони вдохнула жизнь в эти цветы, пестовала их, когда меня это не заботило. Подарила больше нежности за несколько дней, чем я сумел за столетия.

И теперь они исчезли – как и она.

– Блядь! – разворачиваюсь и вбиваю кулак в ближайшую стену.

Камень крошится. Пламя взрывается на крыльях, пока меряю шагами сад.

Сциллари всегда была стервой в своих посланиях, но раньше она действовала тоньше. Сотни лет позволяла мне вариться в собственном дерьме, прятаться в башне. Розы, что росли дикими и неукрощенными, были лишь маленькими напоминаниями.

Эй, мудак, помнишь, у тебя есть сила, которую ты растрачиваешь.

Такое я мог игнорировать.

Но сейчас? Она сделала это намеренно.

Сад не просто погиб. Его казнили. Личное «пошел ты» от самого мира – за то, что я позволил Бриони уйти и дал единственному человеку, заставившему меня почувствовать что-то настоящее за три столетия, ускользнуть сквозь пальцы.

Трахал ее так, будто мог вытравить из своего организма. Будто мог украсть достаточно, чтобы заполнить пустоту в груди, которую оставило горе. Хочу, чтобы она была выжжена на моих костях, вытатуирована под кожей. Хочу раскрасить ее горло пурпурным от укусов и оставить карту отпечатков пальцев, указывающих на все слабые места.

Здесь она вздрагивает. Здесь поет. Надави сюда, чтобы прокляла. Укуси сюда, чтобы услышать, как она молит.

Поставь на нее Метку. Сохрани. Испорти для любых прикосновений, кроме твоих.

Но если бы я это сделал, был бы еще бо́льшим эгоистичным куском дерьма, чем уже есть. То, что сделал с ней, нельзя назвать иначе как осквернением. Требовать частицы ее – всю целиком, – пока она не оказывается вытесанной до формы моего желания, – не было добротой. Это воровство.

Те истории не упоминают, насколько ты тащишься от того, что трахаешь мозги женщинам, которых поимел.

Да, она бросила один взгляд на зазубренное, уродливое сплетение моей одержимости и узнала в нем ту чудовищность, которой оно и является.

Отлично сработано, Девалиант. Высший балл за проницательность, сладкая.

Таков путь богов и чудовищ, не так ли? Мы не любим – мы пожираем. Завоевываем и копим, пока ничего не остается. Не можем сделать зубы нежнее или затупить когти.

Дай мне свою преданность. Подчинение. Каждый вздох и сломанный крик. Дай мне, дай, дай …

Я – существо бесконечной нужды, гнущееся и ломающееся на алтаре одной смертной женщины. И в этом вселенская шутка, не так ли? Когда что-то алчет так, как алчу я, ему почти нечего предложить взамен. Только берет, и берет, и берет, пока не расщепит тебя и не оставит выпотрошенным. Хочу умереть с зубами в ее горле и с когтями в груди, разрывающими меня, пока она не посмотрит и не увидит кого-то, кого стоит сохранить, а не прикончить.

Вот все эти жалкие пещеры, Девалиант. Вот все кричащие пустоты, которые не заполнит никакое количество прикосновений, поцелуев, траха.

Ты всё еще хочешь своего Волка?

Алексиос однажды сказал мне, что желание – самый эгоистичный из всех инстинктов. Что оно заставляет зараженного испепелять миры. Я тогда посмеялся над этим – слишком молодой и глупый, чтобы внять предупреждению. Такие чудовища, как я, не желают. Но теперь, когда Бриони ушла, всё мое уродливое желание выливается наружу, и я наконец понимаю.

Мог бы потеряться в этом. В созерцании разрушения… того месива, в которое она меня превратила. И, может быть, какая-то часть меня благодарна, что она ушла до того, как я смог заразить ее этой грубой пустотой, которая гложет, и гложет, и…

Внезапный всплеск силы вырывает из раздумий.

Амара врезается в садовую площадь во взрыве листьев, хватая ртом воздух. Искры силы вспыхивают и гаснут вокруг. Она на грани магического выгорания, – поврежденное крыло, должно быть, очень больно.

Оказываюсь рядом с ней в один миг, хватая ее за руку.

– Дыши, черт бы тебя побрал.

Помогаю ей сесть на садовую скамью. Глаза Амары смыкаются, когда она втягивает полные легкие воздуха.

– Что случилось?

– Пролетела сквозь Покров так быстро, как могла. Я пыталась… Идрис, он… – она кашляет. – Сестра Бриони была в беде, поэтому она пошла помочь, и он… он схватил ее. Они готовят дрова для костра.

Я замираю. Холодная решимость оседает в костях.

Знал, что Бриони планирует свести счеты с Идрисом. Следует верить, – она решит свои проблемы сама, свершит возмездие. Но дикой твари, носящей мою кожу, плевать на всякие «следует». Она хочет сровнять Хеллевиг с землей и закрасить весь проклятый мир красным, чтобы сохранить ей жизнь.

У Идриса Девалианта есть долги к уплате, и я намерен быть его самым преданным сборщиком.

– Дай своему крылу отдых и потом делай ноги, – говорю Амаре. – Мне нужно доставить Хеллевигу запоздалое напоминание о его месте, и Алексиос это почувствует. Держись подальше от радиуса взрыва, пока пыль не уляжется.

Амара изучает меня.

– Ты можешь… сделать что-нибудь Отмеченным, когда на тебе поводок Алексиоса?

Медленно ухмыляюсь.

– Я почти так же силен, как Алексиос, и у меня было очень, очень много времени, чтобы научиться сбрасывать ошейник. Он не может удерживать Покров и меня одновременно, – сила вспыхивает снова, позволяю мощи заполнить вены, пока не пылаю ей. – А Бриони Девалиант – моя.

Потому что вот в чем правда – секрет, от которого пытался убежать. Это бессмысленно, банально и безнадежно смертно.

Я люблю ее. Люблю, и это самая идиотская, самоубийственная вещь, которую когда-либо делал за всю тысячу лет существования.

И скорее позволю миру сгореть дотла, чем потеряю ее.

Рассекаю ночное небо по пути к дворцу Хеллевига. Скорость, холод, жгучая боль в плечах – всё это меркнет под безжалостным барабанным боем единственного императива.

Найти ее и уничтожить всех, кто к ней прикоснулся.

Тянусь к привязи, что приковывает меня к Алексиосу, – к удушающему ошейнику, затянутому вокруг моей силы, – и тяну. Ответом служит мгновенный холод, такой обжигающий, что опаляет кожу.

Какого хрена ты творишь? – его голос врезается в мою голову.

Не подчиняюсь.

Еще один укол агонии. Крылья сбиваются, едва не сбрасывая меня с неба. Выравниваюсь рывком, с проклятием.

Я не в настроении для твоих выходок, Волк.

Ухмыляюсь.

Однажды, если мир благословит тебя кем-то, кто завладеет твоим сердцем так же, как она завладела моим, ты поймешь. Поймешь, каково это – сровнять миры ради нее.

Затем обрываю связь и готовлюсь к ответному удару.

Это как глотать взрывающуюся звезду – как если бы Алексиос вырезал путь в моей грудной клетке и ломал кости одну за другой. Но я бы вырезал свое сердце и съел его сырым, если бы это значило добраться до Бриони. Я бы позволил божественному властелину вырвать крылья из спины, если бы таковы были условия.

Потому что такие чудовища, как я, – мы не просто любим. Мы одержимы. Зацикливаемся. Уничтожаем всё, что угрожает тому, что наше.

Хеллевиг раскидывается подо мной, красные шпили торчат над ландшафтом. Дворец появляется в поле зрения. Солнце только встает над строением, отбрасывая длинные тени на землю. Выглядит почти мирно.

Жаль, что мне придется убить всех.

Меняю угол наклона крыльев и пикирую, ветер визжит в ушах. Сапоги ударяются о двор так, что камень трескается. Стражники отшатываются, когда выпрямляюсь в полный рост.

– Тревога! – кричит кто-то. – Поднимайте, блядь, тревогу!

Идиоты хватаются за мечи, и я издаю смешок.

– Серьезно? – спрашиваю их, наклоняя голову.

У одного глаза расширяются. Стражники стекаются, с оружием наготове – двадцать, может, тридцать, – и окружают, думая, что численное превосходство спасет.

Я улыбаюсь.

– Ну ладно. Давайте, все разом.

Они бросаются в атаку все разом, и я спускаю зверя с цепи. Позволяю ему встряхнуться и размять когти.

И позволяю ему петь.

Кости хрустят и раскалываются во влажных, рвущихся звуках, приглушенных ревом в черепе. Кто-то кричит. Может, я. Может, это истерический гвалт дворцовых часовых, обделывающихся от страха.

Не знаю. Плевать.

Превращу дворец в руины и оставлю его памятником гневу, чтобы все поняли, какую форму принимает возмездие, когда кто-то трогает то, что принадлежит мне.

Сквозь безумие Алексиос прочесывает мой разум. Когти вонзаются в мозг, пока он пытается рывком вернуть обратно под контроль. Шатаюсь под натиском. Он у меня под кожей – тысяча крючьев, разрывающих разум.

Подчинись, – рычит он, – или истекай кровью.

В ответ посылаю ему мысленный образ себя, создающего копье света и пробивающего им грудь стражника. Оно вырывается с другой стороны в брызгах требухи.

Вариант три. Самосожжение.

Огненная магия вздымается в моих венах и нарастает волной пульсирующего жара. Стражники кричат, когда доспехи плавятся, сползая с их тел вместе с обугленной кожей и мышцами. Зловоние насыщает воздух.

Я мог бы сочинять арии под сладкозвучные тона людей, заживо варящихся в собственной коже. Это никогда не надоедает. Простые радости, понимаешь?

Алексиос врезается в баррикады моего разума.

Слушай меня очень внимательно. Если хоть кто-то из моих Отмеченных еще умрет, если ты хоть взглянешь неправильно на любой из моих оставшихся Якорей, расплавлю серое вещество в твоем черепе и заставлю тебя слизать его с пола.

Мир мерцает по краям, кровь стекает по губе. Инстинкт визжит подчиниться, упасть на колени, но ни одна сила в этом мире не может поставить меня на колени, кроме нее.

Хватаю ближайшего солдата.

– Где. Она.

Невнятный вой – его единственный ответ.

Неправильный ответ, дрожащая ты крохотная пизда.

Сворачиваю ему шею и бросаю труп, перешагивая через дюжину тел, пока направляюсь к дворцовым ступеням. Прекрасная резня – только для нее.

Моя Девалиант всегда заслуживала приятных вещей.

– Хватит.

Резко вскидываю голову. Идрис Девалиант стоит на вершине лестницы в своих императорских красных одеяниях, губа кривится, пока он разглядывает меня, – презрение правителя, глядящего сверху вниз на насекомое. Но именно фигура на коленях перед ним, выбивает воздух из моих легких.

Бриони.

Ее руки связаны за спиной, нож Идриса приставлен к ее горлу. На ее лице и в волосах кровь, она пропитывает изодранную ткань рубашки. Должно быть, она устроила чертовски хороший бой.

Вот это моя девочка.

Нет боли, которую я бы не вынес ради нее. Нет ужаса, который бы не обрушил на врагов, пока барды не запоют о Волке и его Избранной тысячу лет.

Идрис подтаскивает мою Девалиант ближе, пока спускается.

– Мне следовало догадаться, что она выползет из могилы и заставит одного из псов Божественного Властелина присоединиться к ее делу.

Я ухмыляюсь.

– Что могу сказать? У твоей племянницы отменный вкус на чудовищ. Отдай ее мне.

Его хватка крепнет, лезвие делает неглубокий порез вдоль ее горла. За это он заплатит. Я единственный, кому позволено заставлять ее истекать кровью.

– Вечный хочет отправить ее на костер, – говорит он. – Когда Алексиос отозвал свою Метку, она стала никем. Бесполезной.

– Ты так думаешь?

Краем глаза улавливаю движение – один из немногих выживших стражников, слишком глупый, чтобы притвориться мертвым, решил воспользоваться тем, что отвлекся, и подобраться ближе. Дергаю запястьем, останавливая его на середине шага невидимой привязью.

– Она не бесполезна для меня, – тихо говорю. – А теперь ты взял и порезал ее. Это моя привилегия.

Сжимаю кулак.

Крик стражника наполняет внутренний двор, вздымаясь во что-то почти музыкальное, прежде чем оборваться. Через секунды от него не остается ничего, кроме пепла, кружащегося в воздухе.

Другой стражник бросается бежать, но я выпускаю свою силу и сжимаю. Звук дробящихся ребер похож на хруст растопки. Его тело оседает на землю.

– Забавный факт об анатомии, – говорю, возвращая внимание к Идрису. – Неважно, Бог или человек: если сжать под углом тридцать пять градусов, можно превратить легкие в кашу внутри грудной полости. Выучил это на последнем мудаке, который был достаточно глуп, чтобы трогать мою женщину, будто она ничего не значит. И знаешь, в самом конце был один потрясающий момент – неповторимый взвизг. Он на самом деле попытался засосать свои собственные разжиженные органы обратно в дыхательное горло, когда я вырвал ему сердце, – переступаю через тело. – Почти разочаровывающе, – он так быстро умер. Но когда дело касается моей женщины, от моей обычной сдержанности не остается и следа.

Идрис бледнеет.

– Блядь, ты правда хочешь ее, да?

– Да, я хочу ее, – бросаю взгляд туда, где он держит Бриони. – И вырежу каждого ублюдка, который когда-либо трогал ее.

Его лицо стало пепельным и блестит от испарины. Хорошо. Пусть почувствует тяжесть своей ошибки, вес моего безраздельного внимания – тысяча лет безжалостного насилия и нечестивых аппетитов, заточенных до свирепого острия.

– Ты не можешь причинить мне боль, – он тяжело сглатывает. – Я – Якорь.

Качаю головой, цокая языком.

– Ты всё еще держишь руки на том, что принадлежит мне.

Император издает панический звук и немедленно отпускает ее.

– Так забирай ее. Поставь на нее Метку. Мне плевать.

– Мне не плевать, – говорю, всё еще ухмыляясь. – И здесь важна не моя метка. А ее.

Сила выстреливает, вырывая клинок из хватки Идриса и обвивается вокруг горла. Оружие с лязгом падает на землю. Он давится, пальцы бесполезно скребут по фантомной удавке, затянутой вокруг шеи.

Смотрю на Бриони и надеюсь, что она видит всё, что я чувствую к ней, – любовь и ту преданность, которая уничтожила бы миры.

Еще одно щупальце силы разрывает оковы, связывающие ее запястья.

– Действуй, свирепая девочка. Давай узнаем, как прелестно ты можешь заставить его кричать для нас.

Улыбка, которую она дарит, почти ставит меня на колени.

Затем Бриони вбивает локоть в живот Идриса. Она выхватывает клинок, вонзает его по самую рукоять в бедро дяди и вырывает его.

Идрис кричит. Этот вопль высок и пронзителен – крик труса. Прекрасная, славная ария, специально для нее. Устраиваюсь поудобнее и наблюдаю, как она его уничтожает.

– Это, – произносит Бриони, – за Дуэхавн, – она погружает нож в живот. – Это за то, что ты растягивал мою смерть так долго, как только мог.

Она выдергивает лезвие и вонзает его в грудь Идриса, падая на землю вместе с ним. Его хныканье почти прелестно. Будь я проклят, мог бы смотреть на это весь день.

– А это? – еще один брутальный удар. – Это за то, что оставил меня умирать там одну, как будто я была ничем.

Всегда знал, что если когда-нибудь возьму Избранную, она должна быть кем-то свирепым. Моя мать говорила, что никто другой мне не подошел бы. Эта женщина? Яростное, великолепное создание, забрызганное кровью и вершащее свою месть? Она для меня – всё. Будь она религией, я бы молился ей.

Бриони рывком задирает голову Идриса. Хочу сочинить музыку под звук его безвоздушного воя.

– Посмотри на меня, – ее голос – темный, скрежещущий шепот, когда она приставляет кинжал под его подбородок. – Хочу, чтобы мое лицо было последним, что увидишь перед тем, как Пустота заберет тебя. И я хочу, чтобы помнил: эта смерть лучше, чем та, которую ты дал мне.