Текст книги "Волк и корона крови (ЛП)"
Автор книги: Элизабет Мэй
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 35 страниц)
Врываюсь в сад, легкие горят огнем.
Этерия раскрашивает небо лентами цвета индиго, изумруда и темного пурпура. Меж мерцающих оттенков дождем падают звезды, сверкающими полосами освещая землю, пока я несусь среди роз.
В темноте хрустит ветка.
Черт.
Бросаюсь к деревьям, окружающим башню Волка, босые ступни находят все острые, проклятые штуки на лесной подстилке, но я не замедляюсь и не спотыкаюсь. Научилась заталкивать боль глубоко-глубоко.
Держись низко, – гремит в голове голос Амары. – Смотри под ноги.
Другой голос, более темный, голодный: Беги быстрее. Заставь его потрудиться.
Свет Этерии раскрашивает лес оттенками синевы и зелени, достаточно ярко, чтобы освещать путь. Ничего не существует, кроме этого – моего колотящегося сердца, погони, и осознания, что Волк где-то там охотится на меня. Ветер шевелит ветви над головой. Затем…
Треск.
Звук доносится слева. Ближе, чем раньше. Он играет со мной? Уже догнал?
Я бегу быстрее. Хочу, чтобы он изголодался, когда найдет меня, обезумел от желания. Мы играли в эту игру неделями. Толкали, тянули, дразнили, подначивали. Все те прикосновения, когда он исцелял меня, наши поцелуи, его пальцы внутри меня – каждый день вел нас к этому, как растопка, ожидающая нужной искры. Моя цель – сломать его выдержку его и позволить голоду взять свое.
Хочу ощутить на его губах вкус насилия, когда Волк поцелует меня.
Как долго я уже бегу? Минуты? Часы? Теряю счет тому, сколько раз проскальзываю в тени при шелесте крыльев. Ускользая от него, отказывая, искушая.
Чем дольше мне придется тебя искать, тем жестче буду трахать, когда найду.
Так что я заставляю его потрудиться.
Каждая минута, что проходит, разжигает жар внутри. Первобытный. Животный. Я хочу быть завоеванной. Наконец заполучить Волка так, как воображала в полуночные часы с рукой меж бедер.
Сквозь голые ветви виднеется скальный выступ, обещающий укрытие. Карабкаюсь по валунам, рыхлая осыпь впивается в сбитые ступни, пока переваливаюсь через край…
И замираю.
Потому что он здесь.
Волк припадает к земле. Его глаза почти черные, лишь тонкое кольцо золота вокруг расширенных зрачков. Крылья выгибаются позади, мерцая в свете Этерии.
– Нашел, – рычит он. Волк бросается на меня, пальцы обхватывают горло. – Тебе понравилось заставлять меня гоняться за тобой? Доводить до белого каления?
Оскаливаю зубы.
– Ты всё еще не заслужил меня.
– Свирепая девочка, – его хватка крепнет на долю секунды. – Я, блядь, уничтожу тебя.
Вырываюсь из хватки и бросаюсь вперед. Ни мыслей, ни колебаний, только мое тело, сталкивающееся с его, исступленно стремящееся пометить так же, как он пометил меня. Кусать и царапать. Но прежде чем успеваю насладиться победой, его рот обрушивается на мой.
Это уничтожение в форме поцелуя. Волк встречает мою жестокость своей собственной, лишая дыхания и рассудка, пока не тону в его вкусе. Не существует ничего, кроме губ и болезненного давления его хватки.
– Сдавайся, – говорит он.
Нет. Если Волк хочет завоевать меня этой ночью, заставлю его истекать кровью за эту привилегию.
Целую достаточно грубо, чтобы остались синяки, – чтобы было больно. Зубы впиваются в нижнюю губу, пока она не начинает кровоточить. Стон рокочет в груди, но Волк не останавливается. Он просто продолжает целовать меня, продолжает брать, требуя подчинения.
Но это не то, чего я хочу. Хочу быть голодной этой ночью. Животным. Дикой. Хочу, блядь, обладать им.
Хватаю его за волосы и рывком задираю голову, вонзая зубы в место соединения шеи и плеча. Достаточно сильно, чтобы порвать кожу. Достаточно сильно, чтобы он почувствовал это, чтобы напомнить – может, он и поймал меня, но я не добыча.
– Блядь, – выдыхает он с благоговением. – Сделай так снова.
И я делаю. Кусаю сильнее на этот раз, смакуя медно-соленый вкус крови. То, как его тело напрягается напротив моего.
Но триумф длится недолго. Он обхватывает рукой талию и разворачивает нас, толкая меня к каменной стене. Ладони впечатываются в камень. Его рука ложится между моих лопаток, пригвождая, без слов говоря, что пришло время уступить, сдаться. И я в ловушке. Уязвима. Каждая часть меня прижата к нему.
– Раздвинь ноги.
Часть меня всё еще хочет бороться с ним. Не двигаюсь.
Его пальцы погружаются в мои волосы, резко дергая.
– Я сказал, раздвинь.
На этот раз повинуюсь. Холодный воздух целует внутреннюю сторону бедра, пока расставляю ноги шире.
Рука Волка скользит вниз, и он издает тихий стон, когда проталкивает пальцы внутрь.
– Это от бега? Или твоя киска всегда такая мокрая для меня?
Поворачиваю голову и кусаю его за челюсть, достаточно сильно, чтобы обожгло.
– Просто заткнись и трахни меня.
– Вот это моя девочка, – говорит он с тихим смехом, выскальзывая пальцами.
А затем приставляет свой член и толкается в меня, выбивая дыхание из легких. Это больно – слишком сильно, слишком быстро. Но я хотела этого.
Волк замирает, каждая мышцав его теле каменеет.
– Девалиант… – его голос меняется, смягчается. – Ты…
– Стоп.
Мне не нужна его жалость. Не хочу, чтобы его заботило, что я никогда не делала этого прежде. Хочу дикого бога прямо сейчас. Так что толкаюсь назад, насаживаясь на него глубже, заставляя двигаться. Ногти скребут по камню, пока ищу опору.
– Ты сказал, что уничтожишь меня, помнишь? – смотрю через плечо, ловя его взгляд. – Так уничтожь.
Его глаза темнеют. Затем ладони сжимаются на бедрах достаточно сильно, чтобы остались синяки, и он отстраняется, оставляя лишь головку члена, продолжая растягивать меня.
– Ладони плашмя на камень, – приказывает он.
Я повинуюсь, упираясь.
Волк жестко вбивается, сила движения поднимает меня на носки. В том, как он берет меня, нет ничего нежного. Ничего осторожного. Только ноющее растяжение от члена, сладко-острая грань, – слишком-много-но-недостаточно. Только рычащая потребность и исступленное соитие двух существ, узнаю́щих зубы друг друга. Я больше не принадлежу себе – только ему. Что-то темное и голодное теперь живет под кожей.
Его руки хватают меня, рывками подавая назад навстречу каждому безжалостному толчку бедер. Будто он использует меня, вылепливая в то, что ему нужно, беря, что хочет, не спрашивая. Но разве я не велела ему? Разве это не делает нас равными? Ведь я тоже использую его.
Кажется, могу умереть, если он остановится.
Это осквернение. Надругательство. Наслаждение такое острое, что не могу дышать, не могу думать, не могу сосредоточиться ни на чем, кроме удовольствия, разливающегося по венам. Разрядка витает где-то близко, оставаясь за пределами досягаемости. Эта спираль жара, то, за чем я гонялась одна в постели по ночам, воображая его руки вместо моих. Почти, почти, почти…
– Сильнее, – говорю я.
Голос даже не звучит как мой, но это неважно. Потому что хочу почувствовать это завтра. Нужно напоминание, что хоть раз я не была осторожной. Не была умной. Просто взяла то, что хотела.
Его зубы находят мое плечо – без нежности, без разрешения. Толчки становятся резче, он трахает меня глубже, быстрее, не заботясь, больно ли. У меня будут синяки завтра там, где его пальцы впиваются в меня, но я хочу их. Нуждаюсь. Заслужила каждый из них.
Он вбивается жестче, темп карающий. Растягивая меня, наполняя. Проникая так глубоко.
– Ты не представляешь, – задыхается он, дыхание рваное, – сколько раз я думал об этом. О том, чтобы испортить всю эту красоту. Увидеть, как ты выглядишь, когда я тебя трахаю.
– И как я выгляжу?
Он тихо выдыхает мне в ухо:
– Ты выглядишь как кто-то, кого я бы оставил себе, будь ты кем-то другим.
Я чувствую всё. Жар его тела, прижатого к моему, пряный запах, жесткие шлепки бедер. Звезды прочерчивают небо, и их свет ложится на его кожу, на мою, на те места, где мы соединены. Он сжимает меня так крепко, что становится больно. Будто если ослабит хватку хоть немного, исчезну.
И я даю ему то, что он хочет.
Я отпускаю себя.
Удовольствие разрывает, яростное и внезапное. Запрокидываю голову к звездам и кричу, отдаваясь наслаждению. Не могу дышать, не могу думать. Только плотный жар тела Волка не дает мне утонуть, не дает упасть. Ногти скребут по камню, ломаясь, кровоточа. Но мне всё равно.
– Эвандер.
Его пальцы впиваются в мои бедра, пока он вбивается в меня в последний раз, ритм сбивается. С проклятием он бьет рукой по скале рядом с моей головой, разбивая глыбу под кулаком. Жар его разрядки жжет меж бедер. После нескольких неглубоких толчков он замирает, накрывая мое тело своим.
С минуту нет ничего, кроме нашего дыхания – мое рваное, его глубокое. Будто мы оба тонули.
Лоб Волка покоится между моих лопаток, ладони нежно оглаживают бока. Я позволяю себе смаковать эту неподвижность, со сладкой болью, распускающейся в местах, которые, и не знала, что могут чувствовать себя так хорошо.
– Бриони, – шепчет он.
Мое имя не должно звучать как молитва. Как обет. Но это так, и это выбивает что-то внутри – эмоцию, слишком огромную, чтобы сдержать, давящую на легкие. Это чувствуется как уязвимость. Как ужас. Как что-то яркое, хрупкое, изголодавшееся по всей его мягкости. Внезапно мне больно дышать, свет расширяется и расширяется, пока не начинает казаться, будто проглотила звезду – слишком много, слишком подавляюще, сжигает изнутри.
Я хочу вырезать это.
Но вот в чем штука с падением – ты никогда не думаешь об ущербе, пока не оказываешься на полпути к земле.
– Эй, – Волк разворачивает меня, эти глаза с золотым ободком изучают мое лицо. – Ты в порядке?
Каждое прикосновение его пальцев – признание, заявление права. Как будто он еще не владеет каждым дюймом меня. Как будто это чувство не горит в моей груди.
Киваю, заставляя выражение лица оставаться ровным, нейтральным. Если заговорю, думаю, скажу что-то, что не смогу забрать обратно. Что-то вроде: оставь меня себе.
– Холодно? – спрашивает он, растирая мои руки.
Я снова киваю.
Он двигает челюстью, будто что-то обдумывая.
– Давай отнесем тебя обратно, – бормочет он, подхватывая меня на руки и распахивая крылья.
Когда мы приземляемся во дворе, ожидаю, что он опустит меня. Волк этого не делает.
– Сначала ванна, – говорит он. – Потом моя постель.
Почти спорю. Почти напоминаю в безжалостных выражениях, что то, что мы только что разделили, ничего не изменило, – что он имеет на меня не больше прав сейчас, чем вчера. Быть трахнутой до беспамятства диким богом? Отличное решение. По доброй воле провести ночь голой в постели моего будущего палача ради выхода на бис? Уровень безумия, который я не готова признать.
И всё же я грязная, саднящая и вымотанная. Нужно отмыться.
Закрываю глаза и позволяю ему нести меня по коридорам в его покои. Его спальня – в точности такая, как воображала, и в то же время совсем иная. Высокие окна впускают поток света Этерии, освещающий огромную кровать с четырьмя столбиками и черными простынями. Дальше – уютное на вид темное кожаное кресло, заваленное стопками книг. Красные розы взобрались почти на каждый дюйм стен и потолка, всё еще раскрытые и в цвету даже в темноте.
Волк не дает мне времени осознать окружающее. Просто несет в смежную купальню и ставит на ноги рядом с заглубленной ванной, достаточно большой для его крыльев.
Пар вьется над водой, пока он наполняет ванну и собирает какие-то флаконы. Тепло лижет кожу, охлажденную после всего того времени, проведенного обнаженной в стихии.
Он осторожно погружает нас обоих, устраивая меня меж своих бедер. Запрокидываю голову со вздохом, пока цветочный пар обвивает тело. Дрожь прокатывается по мне, когда его пальцы проходятся сквозь волосы, распутывая спутанный беспорядок с удивительной заботой.
– Слишком? – спрашивает он.
– Нет, – ерзаю, пытаясь подавить эмоции, колотящие в грудной клетке. – Просто ново.
– Откинься назад. Позволь позаботиться о тебе.
Так я и делаю. Он взбивает мыло в пену и скользит ладонями по позвоночнику. Волк дотошен в своем внимании, будто пытается запомнить меня в этот редкий, мягкий момент. Каталогизируя все мои ранения. Его сила тянется ко мне, скользя по коже и исцеляя синяки от его ладоней, места, где ветки исполосовали мою кожу во время бега, порезы на ладонях, мои израненные ступни. Утешающе. Успокаивающе.
Он тянется к моим бедрам, и я напрягаюсь. Готовая укрепить трещины, пробитые нежными руками.
– Тихо. Просто… – он выдыхает, и это звучит странно неуверенно. – Я не собираюсь снова тебя заводить. Просто очищаю и убеждаюсь, что ты в порядке.
Задержав дыхание, позволяю ногам разойтись.
Волк скользит ладонью по внутренней стороне бедра, и я закусываю стон, пока он нежно проводит пальцами по киске, магия успокаивает болезненность, прежде чем он отступает. Ладони оглаживают кругами кожу. Так осторожен, почти благоговеен, пока омывает мою грудь и живот. Нет требования в движении его пальцев, нет соблазнения. Нет намерения за пределами акта заботы.
Это невыносимо. Нежности нет места между нами. Я должна отстраниться, укрепить броню вокруг сердца. Однако, когда наклоняю голову, чтобы изучить его лицо, слова увядают. Наши взгляды встречаются и держат друг друга. Подушечка большого пальца находит мою нижнюю губу и тянет, пока рот не открывается на вздохе. Что-то сложное искажает его черты.
– Ты слишком тихая, – говорит он. Волк кажется почти неуверенным. – Я сделал тебе больно?
– Не больше, чем сама хотела.
Глаза Волка изучают мое лицо.
– Тогда что происходит в этой голове? Пытаешься убедить себя, что это была ужасная идея? Что тебе следовало сказать «ишках» до того, как я взял тебя у той скалы?
– Просто думала, что для такого опасного существа слишком хорошо умеешь быть мягким.
– Только для тебя, – он убирает влажные волосы с моего лба и берет в ладонь мою щеку. – Временное помешательство, вызванное гоновой лихорадкой.
– И всё?
– А чем еще это может быть?
У меня нет ответа. Такого, который готова дать.
Его рот находит мой, поцелуй – неторопливое скольжение губ и языка. Чувственный и опьяняющий. Не похоже на то, как он завладел мной раньше, – со всем тем насилием и отчаянием.
Когда Волк наконец отрывается от меня, от ощущений кружится голова. Пьяна от его вкуса.
– Когда ты такой, – шепчу, – приходится напоминать себе.
– Напоминать что?
– Что ты очень опасен для смертных женщин с хрупкими человеческими сердцами.
– Тогда хорошо, что эта смертная женщина слишком умна, чтобы зациклиться на чувствах, – его голова наклоняется, губы вылепливают слова у моего виска. – Перестань так много думать, Девалиант. Это неудобно.
– Это… – пытаюсь подобрать правильные слова. – Эта нежность. Просто часть биологического процесса? Успокаивать партнера после того, как сломал его?
– Гоновая лихорадка приходит волнами. Я использую время между ними, чтобы дать необходимую заботу человеку, который, как только что узнал, был девственницей и не сказал мне.
Издаю неопределенный звук, но не даю настоящего ответа.
Он не настаивает, просто продолжает свое благоговейное исследование моего тела. Скользит пальцами по ребрам – вверх и вниз, – поглаживая, пока не начинаю дремать.
С поцелуем в висок он тянется и берет маленькую стеклянную бутылочку из кучи других на краю ванны.
– Выпей всё это, – говорит он, вкладывая мне в руку.
Открываю и нюхаю. Запах как у лекарства, но не резкий.
– Что это?
– Богам и людям редко удается иметь детей, но мы биологически совместимы. Это предотвращает беременность.
О. Выпиваю всю бутылочку и отставляю в сторону.
– Спасибо.
Волк возвращается к поглаживанию моих волос, убирая их с лица.
– Ты будешь моей на остаток Этерии? Можешь сказать «нет».
Я была готова восстановить границы, возвести стены и вернуться в свою комнату. Но то, как он касается меня – говорит со мной, – так осторожно, что не готова отпустить это. Когда в последний раз кто-то заботился обо мне вот так? Позволял быть дикой?
– Да, – кладу свою ладонь поверх его. – Я снова нужна тебе?
Чувствую его улыбку на своем затылке. Дыхание учащается от возбуждения.
– Через несколько минут. И снова после этого. Пока ни один из нас не сможет двигаться.
Когда Волк решает, что я достаточно чиста, он вытирает меня и устраивает в своей постели. Матрас прогибается, когда он проскальзывает рядом.
Этот мужчина чувствуется как безопасность, как убежище. И я слишком измотана и оглушена сексом, чтобы задаваться вопросом о сложном клубке чувств, которые мне не следовало бы испытывать к Богу, который собирается меня убить.
Так что, когда он перекатывает меня под себя, раздвигая бедра коленом, я позволяю ему.
Он не торопится, вытягивая из меня каждый вздох и стон, оставляя засосы на коже, пока трахает – хорошо, глубоко и медленно, – будто на этот раз смакует. Теряюсь в туманном удовольствии. В грязных словах, что он выдыхает в мою кожу, в сладкой боли, нарастающей меж бедер.
Он составляет карту моих реакций – каждой заминки дыхания, беспомощного прогиба позвоночника. И когда выжимает из меня каждую каплю экстаза, затаскивает к себе на колени и начинает всё сначала. Это чересчур. И одновременно недостаточно.
Когда Волк наконец укладывает меня сверху на себя, выжатый и удовлетворенный, он говорит:
– На время Этерии я Эвандер.
– Только на Этерию?
Он долго молчит, сердце стучит под моим ухом.
– Только на Этерию, – говорит он, очень тихо.
Всего на несколько дней. Попытка притвориться, что то, что происходит между нами – что-то простое. Где я не Девалиант, а он не мой палач.
Ты выглядишь как кто-то, кого я бы оставил себе, будь ты кем-то другим.
– Тогда я Бриони, – шепчу в ответ.
Он закрывает глаза и притягивает меня ближе.
– Спокойной ночи, Бриони.
Просыпаюсь на холодных простынях.
Разумеется, Бриони сбежала, как только лихорадка утихла и мне удалось заснуть. Кто может ее винить? Трахал девушку всю ночь, касался так, как не имел права, наговорил лишнего в полубезумном бреду.
Выглядишь как кто-то, кого я бы оставил себе, будь ты кем-то другим.
А теперь она снова нужна мне, подо мной.
Ее запах тянет в сады. Звезды истекают светом по небу, свет Этерии заливает всё оттенками сине-зеленого. Тысячи звезд падают дождем.
Моя кожа сейчас слишком горяча. Гоновая лихорадка вновь прожигает вены после передышки – безжалостный барабанный бой: нужда, желание, должен взять. Нужда, желание, должен взять. Заглушая всё остальное.
Ее запах настигает на середине тропы – жасмин и темная пряность, с остаточным запахом секса. Моя магия пропитала ее кожу. Когда гон держит меня в своей хватке, всё становится первобытным, прошлой ночью хотел покрыть ее метками повсюду. Заявить права как на свою.
Огибаю угол и останавливаюсь.
Она сидит на осыпающейся стене, одна нога свешивается через край, другая поджата. Эта прозрачная сорочка, что на ней, практически бесполезна. Вижу следы укусов на ее горле и засосы на ключице, – работу, которую пока не смог заставить себя исцелить.
Наблюдаю за ней. Неважно, сколько раз вижу эту девушку, всегда происходит одно и то же: каждый раз как нож в грудь.
Она не должна ничего для меня значить. Для Вечного смертные эфемерны. Но Бриони Девалиант? Она – гвозди и битое стекло, и я не могу выковырять ее из себя, как бы глубоко ни резал. Некоторых девушек, однажды забравшихся под кожу, невозможно вырезать. Разве что вместе с куском твоей собственной души.
– Планируешь стоять там всю ночь? – спрашивает она, всё еще изучая цвета, танцующие над нами.
– Зависит от обстоятельств, – подхожу ближе, скрещивая руки. – Планируешь сидеть здесь всю ночь и ожидать, что я буду держать руки при себе?
Она издает легкий смешок.
– Мне просто нужен был воздух. Подумать.
– О чем?
– Какие-то демисы в Целестисе сплетничали о беспорядках в Хеллевиге. Проснулась, беспокоясь о сестре, – Бриони проводит рукой по волосам. – Что, если Тео попыталась захватить трон? Что, если она… – девушка замолкает и сглатывает, потирая ладони о бедра, – она ни о чем таком не писала.
Я фыркаю.
– Ну, если твоя сестра скинула Идриса с трона, я бы назвал это улучшением.
– Да, – тихо говорит она. – Он был сам не свой с тех пор, как потерял дочь. А Тео пытается всё исправить. Она всегда так делает.
– Амара добудет ответы.
– Знаю. Я просто… – она закусывает нижнюю губу. – Ненавижу это чувство, не знать, в порядке ли сестра. Прости, что бросила тебя вот так.
– Переживаешь за семью? – пожимаю плечами. – Понимаю.
Честно говоря, ее семейная дисфункция и в подметки не годится моей. Если Бас последует своей схеме последних двух Этерий, то в Вартене есть деревня, которая вот-вот узнает, что значит оказаться на пути бога, потерявшего человечность. Мой брат не трахался уже столетия. Теперь он просто убивает.
– Клинок – твой брат, верно? – спрашивает она. – Ты никогда о нем не говоришь.
Дарю натянутую улыбку.
– Не о чем говорить. Мы нечасто видимся, – больше нет. Вот уже триста лет он чужой. – У нас с тобой есть незаконченное дело, и тебе не отвертеться, приплетая Бастьена.
– Вот как? – спрашивает она, теребя сорочку.
– Не прикидывайся скромницей. Ты не сказала, что я у тебя первый.
– Это не казалось важным.
Клянусь, она – самое нарочито непонятливое создание из всех, что я встречал.
– Девалиант. Я был полубезумен от гона. Мог сделать больно.
– Прошу тебя, – она закатывает глаза. – Амара ломала мне практически каждую кость ежедневно последние пять недель. А ты никогда раньше не заботился о сопутствующем ущербе.
– Я и девственную жертву раньше никогда не трахал, – провожу рукой по лицу, раздражение нарастает. – Прости, что пробую эту новую концепцию под названием «мне не плевать».
Она издает недоверчивый смех.
– О, так теперь, когда посткоитальное сияние угасло, тебе не всё равно? Сколько раз ты был внутри меня прошлой ночью, напомни?
Не собираюсь отвечать на этот вопрос. Потерял счет. Единственная причина, по которой девушка еще способна двигаться, – продолжаю исцелять ее, чтобы снова взять.
– Если бы я призналась, это замедлило бы тебя? – настаивает она. – Изменило бы угол атаки? Или просто вдохновило найти более удобную поверхность, через которую ты смог бы меня перегнуть?
Член дергается при этом воспоминании. Приходится сжать руки в кулаки, чтобы не схватить ее. Но это игра, тщательный баланс желания, терпения и завоевания.
– Я бы трахнул тебя на любой поверхности, до которой смог бы добраться. Пол, стена, дерево – неважно, лишь бы услышать, как ты кричишь мое имя, – делаю шаг ближе, наблюдая, как расширяются ее зрачки и грудь начинает вздыматься чуть быстрее. – Но да, возможно, я бы не шлепал этот непослушный зад в первый раз. Погоня по лесу? Точно произошла бы позже.
– Мне не нужна нежность, – говорит она с испепеляющим взглядом.
– Я ее и не предлагал.
– Не хочу розовых лепестков и шелковых простыней. Я хотела…
– Быть поглощенной, знаю. А я не отказываю себе в том, чего жажду. Особенно в опасных, хаотичных вещах.
– Разумеется. Обычно ты просто грызешь их, пока те не перестанут дергаться. Должно быть, приятно, что хоть кто-то дал сдачи.
О, мне нравится, когда она дерзкая. Нравится, когда она злая. Это женщина, которая выцарапала свое имя на моей душе кровавыми ногтями. Та, что режет словами и трахается так, будто сражается.
– Осторожно, сладкая. Если продолжишь в том же заносчивом духе, мне придется отшлепать тебя снова.
Бриони тяжело сглатывает, слегка ерзая, но ничего не говорит.
– Но с этого момента, когда мы играем? Я ожидаю честности. Никаких утаек. Никакой лжи и умолчания. Ясно?
– Хочешь честности? Ладно, – она издает резкий выдох. – В Вартене ничего никогда не было моим. Мое тело, время, выбор – всё это принадлежало другим людям. Моя девственность была просто еще одним товаром для продажи. Еще одной вещью, которую они могли у меня забрать. Поэтому прошлой ночью, впервые в жизни, я выбрала. Хотела тебя и взяла. Не стану извиняться за это.
Вижу это с внезапной, разительной ясностью: девочка, сломленная ради своего мира, обреченная быть пережеванной и выплюнутой жестокой вселенной, намеренной использовать ее до конца. Принесенная в жертву на алтарь Бога и та, от которой ожидали только улыбок, пока ее лишают воли. Все те мерзкие люди, тянули к ней руки, решали судьбу и выторговывали ее по кускам.
То, что ее дядя попытался убить ее, стало лишь последним оскорблением. Настоящим насилием был каждый день, когда ей говорили, что она принадлежит всем, кроме самой себя.
Ей не следовало говорить мне это. Не следовало вкладывать отпечаток своей боли в мою ладонь и ожидать, что я не сожму кулак, пока мир не треснет. Потому что теперь всё, чего хочу, – содрать кожу с каждого наглого ублюдка, который думал надеть на нее ошейник, начиная с Алексиоса.
Бриони бросает на меня косой взгляд.
– Прекрати.
– Прекратить что?
– То, что ты делаешь со своим лицом. Хмуришься. Мужчины хмурятся только по двум причинам: либо замышляют какую-то глупость, либо мучаются из-за чувств. Так что это? Убийство или душевные терзания?
– Я строю козни, свирепая девочка. Плету интриги, строю коварные планы, и точу когти. Придумываю новые и интересные способы заставить людей страдать.
Она выгибает бровь.
– А разница?
– Хмуриться – для поэтов и влюбленных дураков. Строить козни – для чудовищ.
– Семантический спор в лучшем случае.
Медленно усмехаюсь.
– Хочешь, чтобы я бросил тела твоих врагов к твоим ногам? Сложил их черепа в памятник твоей славе?
Что? Разрушение всегда было моим языком любви, а Бриони Девалиант – темный и голодный Бог в обличье женщины. Хочу поклоняться у ее алтаря.
Нерешительная улыбка трогает ее губы.
– Это ужасающе, драматично и ненужно, но мило. От кучи трупов я, пожалуй, откажусь, – Бриони спрыгивает со стены и сокращает расстояние между нами. Свет Этерии проникает сквозь ее тонкую сорочку, очерчивая изящный изгиб бедер. – Ты говоришь прелестнейшие вещи для самца, который утверждает, что презирает меня.
– Ты заставляешь меня чувствовать много всего. В основном – смутно гомицидальное44.
– А остальное?
Всё, что я не имею права чувствовать ни к кому. Особенно к тебе.
– Раздражение. Досаду. Временами – убийственную собственническую ярость, – говорю вместо этого. – Прямо сейчас? Такой голод, что едва могу видеть.
Тянусь к ней, проводя кончиками пальцев вверх по телу. Скользя по ребрам, под изгибом груди. Ее дыхание становится немного рваным.
– Насколько это всё из-за Этерии? – спрашивает она. – Ты был таким с Аркадией?
Вопрос звучит настороженно. В ее плечах чувствуется едва заметное напряжение, будто она готовится к удару.
Подступаю ближе, пока мы не начинаем дышать одним воздухом.
– Ревнуешь, врагиня?
– Нет.
– Лгунья, – наклоняюсь и провожу зубами по ее горлу. – Что, если я касался ее в точности так же, трахал так же, как трахал тебя? Заставлял кричать и умолять так прелестно…
Ее рука взлетает, обхватывая мое горло и впиваясь ногтями.
– М-м-м, – издаю смешок. – А вот это очень похоже на ревность.
– Когда мы вместе, ты не думаешь ни о ком другом. Понимаешь? – ее голос почти рык, пальцы сжимаются сильнее, пока она не впивается в мой пульс.
Затем рот накрывает мой – жадный и безыскусный. Тону в этом со стоном. Она тянет меня за волосы, ногти сладко жалят кожу головы, пока Бриони прижимается ближе. Ее запах заполняет голову – это пьянящее сочетание полуночных цветов и возбуждения, и я думаю: О. Вот. Вот на что, должно быть, похоже безумие. Желать женщину, которая, скорее всего, уничтожит меня, и всё равно не придавать этому значения.
Разрываю поцелуй и шепчу ей в губы:
– Ревность тебе к лицу.
– Заткнись.
– Но мне нравится эта сторона Бриони Девалиант, – целую ее снова. – Требовательная Бриони, – хватаю сорочку и стягиваю с плеча, следуя губами. – Собственница Бриони, – сдергиваю с нее одежду до конца. Свет Этерии танцует по обнаженной коже серебристо-голубыми узорами – падая на скулы, в ямку горла, на изгиб талии. – Жадная Бриони.
– Я сказала, заткнись, – она отталкивает меня. – И снимай свои проклятые штаны.
Вот так. Такая, блядь, жадная.
Ты не должен хотеть ее.
Но я хочу. У меня было больше любовников, чем могу сосчитать, веками трахался с мужчинами и женщинами, людьми и богами. Видел Бриони обнаженной, распластанной подо мной, составил карту ее тела, брал снова и снова.
И она всё равно лишает меня дыхания.
Снимаю брюки. Сила пульсирует под кожей – Этерия делает всё острее, интенсивнее, ярче. Лихорадка, которую излечивает только эта девушка.
Бриони оглядывает мое обнаженное тело снизу вверх, медленно и голодно, затем проводит ладонью по лицу.
– Вообще-то оскорбительно, насколько ты красив.
– В этом и трюк, – опускаюсь на колени в траву. Поймав ее за бедра, притягиваю ее вниз, пока мы не оказываемся кожа к коже, сердцебиение к сердцебиению. – Чудовища всегда красивы. Чем красивее, тем легче обмануть умную девушку и заставить ее позволить поглотить себя, – провожу носом по ее челюсти, легонько кусая мочку уха. – Ты бы хотела меня хотя бы наполовину так же сильно, будь я хорошим?
– Нет, – вздыхает она, тая в моих руках. – Совсем нет.
Моя кровь поет от этого признания – победа и удовлетворение. Потому что это грубое, грязное желание? Знание, что ей это тоже нравится? Так намного лучше.
Потому что я – именно то, что ей нужно. То, чего она жаждет в темноте.
– Вот именно, – провожу пальцами вверх по позвоночнику, смакуя легкую дрожь. – Тебе не нужна нежность. Тебе нужен любовник с зубами.
Бриони подается вперед и кусает меня за подбородок.
– Прижмись ртом к моим бедрам.
Наклоняюсь и кусаю внутреннюю сторону ее бедра, успокаивая укус языком. Затем развожу ноги шире. Смотрю вволю, любуясь зрелищем.
– Такая идеальная киска, – говорю я. – Скажи, что я первый поклоняюсь тебе здесь.
По ее телу пробегает дрожь. Она кивает. Почти застенчиво.
Блядь, да.
Медленно усмехаюсь.
– Позволь показать, как Бог возносит молитвы.
Начинаю неспеша, пробую и дразню едва уловимыми поцелуями. Поглаживая, исследуя, давая привыкнуть. Узнавая ее вкус. Она издает эти прелестные тихие звуки, пальцы скручиваются в моих волосах.
– Еще, – стонет она.
– Терпение, – говорю, легонько кусая ее бедро.
Погружаю в нее пальцы. Она с резким вскриком выгибается, отрывая. бедра от земли. Усмехаюсь, проводя языком по ней долгим, медленным движением. Затем прижимаюсь ртом к ее клитору и посасываю – сначала легко. Из нее вырывается дрожащий стон. Делаю это снова, на этот раз жестче.
– О, блядь, – выдыхает она.
Вот оно.
Руки Бриони хватают меня за волосы, пока вылизываю ее. Крепко держу ее за бедра, удерживая неподвижно для каждого взмаха языка и каждого погружения пальцев. Я мог бы пировать этой киской днями.
Вытягивать из нее удовольствие – сладчайшая пытка. Правильно сгибаю пальцы и чувствую, как напряжение поет в ней, моля о разрядке. Но я терпелив. Не тороплюсь, запоминая, от каких движений языка она стонет. Какой темп заставляет ее дрожать. То, как проскальзываю языком внутрь киски, и рука сжимает мои волосы достаточно сильно, чтобы жгло. Провожу ее через это, позволяя смаковать образ меня на коленях перед ней. Поклоняясь так, как и обещал.
