Текст книги "Волк и корона крови (ЛП)"
Автор книги: Элизабет Мэй
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 35 страниц)
Рот дяди приоткрывается. Не противостояла ему по поводу того, что Волк сказал мне месяц назад. Выжидала нужного момента, и вот он, настал.
– Я же сказал тебе, – произносит он. – Волк явился и…
– Не смей, – шиплю я, – обращаться со мной как с идиоткой. Исполнитель оставил бы нам труп для костра. Только бездарь мог принести кровавые тряпки и думать, что этого достаточно. Те люди снаружи ждали похорон, какие мы устраивали каждому другому Девалианту, с меткой клятвопреступницы или без. Они любили Бриони больше, чем любят тебя.
Его ладонь выстреливает вперед, пальцы смыкаются на моем горле.
– Я сделал то, что должен был, – рычит он, сжимая. – Вечный требовал крови, и я дал ему ее. Думаешь, ты лучше меня? – его рука сдавливает шею сильнее, пока черные пятна не перекрывают край зрения. – Я мог бы сломать тебе шею и сказать всем, что ты упала с лестницы, разбитая своим горем. Было бы так легко признать, что ты наконец треснула. Что потеря бедной Бриони оказалась чересчур. Кто бы усомнился? – его большой палец вдавливается в трахею, перекрывая дыхание. – Просто еще одна слабая маленькая пизда, как и все они. Слишком мягкая, чтобы делать то, что должно.
Вгоняю колено ему в пах со всей силой, какую могу собрать. Дядя издает звук, похожий на крик раненого зверя, и сгибается пополам. Но я еще не закончила. Звонко бью его по лицу, глядя, как он шатается.
– Тронь меня снова, – рычу, встряхивая ладонь, – и я заставлю тебя умолять о чем-то столь милосердном, как сломанная шея.
Идрис двигает челюстью, глаза пылают.
– Ты плел истории так долго, что, наверное, уже сам веришь в собственную чушь, – говорю я. – Давай. Попытайся прикончить меня. Подари им еще одну мученицу и посмотрим, продержишься ли ты, когда все они осознают, что я – единственная причина, по которой у тебя всё еще есть трон, чтобы мочиться на него. Они терпели тебя, потому что мы с Бриони удерживали Хеллевиг. Думаешь, продержишься хоть день, когда правда выйдет наружу? Давай, дядя. Убей меня, трусливый ублюдок.
– Убирайся, – в этот раз в его голосе проскальзывает первая жалкая нотка неуверенности.
– Ты не правитель, – произношу тихо и злобно. – Жалкий, убогий мужичонка, цепляющийся за титул, которого никогда не заслуживал.
Идрис выглядит так, будто снова хочет броситься на меня.
– Запомни этот миг, – говорю ему. – День, когда ты потерял Лусени. И это не потому, что Вечный подставил нас или Бриони умерла. Нет, потому, что ты – трусливое, никчемное дерьмо, заслуживающее ножа в спину.
Вылетаю за дверь и на полпути по коридору втягиваю содрогающийся вдох, похожий на глотание битого стекла.
Метка на запястье пульсирует – Метка Алексиоса, связывающая служением. Ему. Покрову. Пальцами проскальзываю под золотой браслет и обвожу клеймо, раздумывая.
Слышала, боги способны чувствовать тех, кого Отметили, – любую молитву, посланную по каналу связи, наши мысли, отчаянные мольбы. Провела каждый день с момента первого подношения, тренируя разум быть крепостью. Никаких блуждающих мыслей наружу.
Впервые в жизни я открываю себя.
Этого ли ты хотел, когда отозвал Метку моей сестры? – думаю, выталкивая мысль, словно стрелы. – Хаоса на улицах? Оставил мне беспорядок, который нужно расчищать, потому что не мог стерпеть, что они любили ее больше, чем боялись тебя.
Тишина, – вот ответ. Не то чтобы я ожидала иного. Боги не снисходят до общения с насекомыми, которых перетирают под сапогами.
Снова подпираю ментальные щиты непроницаемым психическим барьером. У меня есть неотложные заботы. Горло ноет там, где его хватал Идрис, но я высоко держу голову, шагая по коридору.
Кас пристраивается рядом, подстраиваясь под мой шаг.
– Ваше Высочество…
– Мне нужны цифры, – говорю, обрывая его. – Подсчитай лоялистов в каждой ветви дворцового хозяйства, вплоть до судомоек. В первую очередь тех, кто был ближе всего ко мне во время регентства.
– Дайте несколько дней, – произносит он. Кас медлит. – Ваше Высочество, у нас может не оказаться достаточно…
– Да, я предположу, что все слышали версию событий, где мне суждено привести Лусени к краху, потому что я была первой женщиной, правившей временно. Знаю, какую историю состряпал мой дядя, когда вернулся из пьяного угара и уселся своей никчемной задницей обратно на трон.
Может, Идрис и ушел от фактического управления королевством, но у него всегда был дар контролировать повествование. Ложь – единственное, что он делает с каким-либо подобием компетенции.
– Они не осознаю́т, как мы близки к крушению, – мрачно произносит Кас. – Всё еще думают, что Ваш дядя советовал Вам, когда Вы были регентом.
– Тогда заставь их понять. Он становится всё более нестабильным. У нас нет роскоши ждать.
– Розы стали счастливее.
Цепенею при звуке голоса Волка. Его запах окутывает – смесь цитруса, хвои и магии.
Прошло три дня. Три дня он избегал меня. Приходил в мою комнату ночью, исцелял раны и уходил. Холодно. Машинально. Никаких привычных долгих касаний. С тех пор как…
Это убивает тебя, да? Желать меня?
Стиснув зубы, сажусь на пятки и злобно гляжу на него снизу вверх – и сразу жалею об этом.
Каждый день забываю, насколько Волк красив, и каждый день меня снова бьет наотмашь эта красота. Темные брюки низко сидят на узких бедрах. Черная рубашка натянута на груди, облегая широкие плечи и застегиваясь под крыльями. Его темные волосы взъерошены, будто он только что встал с кровати.
Или кувыркался в ней с кем-то.
Кислый привкус наполняет рот при этой мысли.
В Хеллевиге есть поговорка: самые сладкие яды завернуты в мед. Никогда не видела ничего, что воплощало бы это предостережение лучше, чем самец, стоящий передо мной. Нечто настолько прекрасное, что забываешь, кто он на самом деле. Хищник.
Тяжело сглатываю и с трудом возвращаю внимание к сорнякам, атакуя их с удвоенной яростью.
– Может, они просто рады, что хоть кто-то наконец обращает на них внимание. Беспечный хозяин был чересчур занят, притворяясь, что меня не существует.
Готова спорить, желание сжирает тебя. Заживо.
Ветер проносится по саду, гоня опавшие листья по земле. Ветви высоких серебряных сосен скрипят вокруг.
Наконец он отвечает.
– Я же только вчера тебя исцелил, разве нет? Проломленный череп, сломанные ребра, разорванная селезенка. Можно подумать, такое травматичное событие должно запомниться, но, возможно, ты так славно провела время, что уже забыла. Или имеешь в виду отсутствие разговоров? Иначе известное как твоя излюбленная тактика.
Шип впивается в запястье, когда тянусь за очередным сорняком. Тонкая струйка алого прокатывается по коже.
– Это ты любишь звук собственного голоса.
Он медленно улыбается.
– Осторожнее, врагиня. Звучит так, будто ты скучала по мне.
Врагиня. Это прозвище не должно разливать тепло по моей коже, но… разливает.
Я отвожу взгляд.
– Амара будет здесь с минуты на минуту. Уверена, у тебя есть дела поважнее, чем надзирать.
– Она не придет. Я взял отпуск от убийств. Специально чтобы помучить принцессу, которая думает, что может обдурить бога на пару кинжалов и избежать последствий.
– Я не жульничала. Перехитрила тебя. Есть разница, – закатываю глаза. – Если планируешь шнырять вокруг, мог бы и побыть полезным, ради разнообразия. Пообщайся со своими драгоценными розами. Обрежь что-нибудь, пока они не устроили переворот и не придушили нас обоих во сне.
Когда он не отвечает, я совершаю ошибку и снова поднимаю на него взгляд. Волк усмехается – той самой усмешкой, от которой жертвы бегут, спасая жизнь. Той, что обещает прекрасные и одновременно ужасные вещи.
– Знаешь что? – произносит он. – У меня есть идея получше.
Прежде чем успеваю моргнуть, он хватает меня за талию и взмывает в воздух. Земля проваливается вниз с единственным мощным ударом его крыльев.
– Волк! – взвизгиваю, когда он резко уходит влево.
Чувствую, как его грудь сотрясается от смеха. Ублюдок наслаждается этим.
Желудок подпрыгивает, сад становится всё меньше и меньше. Едва могу дышать. Не могу думать. Только его руки удерживают меня от падения.
– Опусти меня, ты, безумец!
– Перестань извиваться, – произносит он мне в ухо. – Тебе же не хочется выскользнуть, когда мы так высоко.
Абсолютный ублюдок.
Волк поднимает нас выше. Окрестности башни расплываются пятнами зеленого и серого внизу. Воздух становится всё более морозным и острым в легких с каждым взмахом крыльев. Сциллари раскидывается под нами лоскутным одеялом красок – реки звездного света, бирюзовые озера, леса и пестрые цветы, покрывающие горы. Сквозь облака выпирают туманные шпили, далекие проблески раскидистых жилищ, высеченных в скалах.
Теперь я даже не вижу владений Волка.
– Куда ты меня несешь?
Никакого ответа. Только взмахи крыльев и ревущий ветер. Мы приближаемся к морю.
Это… Это нехорошо. На мили вокруг – ничего. Никакого пути сбежать, никакого шанса на спасение. Он мог бы уронить меня, и я исчезла бы бесследно.
– Волк, куда…
– Это Осбуйское море, – произносит он, голос едва слышен за гулом ветра.
О, прекрасно. Похищение и туманные ответы. Так обнадеживает.
Вытянув шею, злобно гляжу на него.
– Почему мы посреди ничего? Что ты делаешь?
– Ты слишком долго просидела в башне, пока Амара надирала тебе зад, – говорит он. – Подумал, не помешает знакомство с древней сцилларийской традицией. Должна быть польщена, что я делаю исключение для твоей хрупкой человеческой конституции.
Ничего хорошего это не сулит.
– Осмелюсь спросить, что за «традиция»?
– Водные приземления, – непринужденно произносит Волк. – Овладение ими – ритуал посвящения для юных демисов. Младенцев мы обучаем над чем-то малым – пруд или озеро. Это смягчает напор, сводя к минимуму урон для мягких маленьких конечностей, когда они неизбежно портят угол в первые несколько заходов, – чувствую, как его улыбка касаетсямоего виска. – Но ты меня знаешь. Никогда не был сторонником потакания. Практическое обучение приносит гораздо более удовлетворительные результаты.
– Практическое…
– Вообще-то, полагаю, ты давно запоздала с первым уроком. Помнишь ту клятву, что я дал после нашего маленького пари? О том, что заставлю тебя дорого заплатить за то, как ты меня облапошила?
О черт. О черт.
Каждая клетка тела вопит предостережением, животный инстинкт карабкается на поверхность.
– Волк, не смей…
– Трюк, – бормочет он, губы задевают нежную кожу прямо за моим ухом, – в том, чтобы вытянуться. Целься в горизонт, держи подбородок высоко и коснись воды под самым пологим углом. Ах да, и не забудь покричать для меня – хорошенько и громко. Если будешь достаточно убедительна, я, возможно, подумаю о том, чтобы выудить тебя, прежде чем акулы учуют запах.
Что…
– Волк!
– Скоро увидимся, маленькая обманщица.
И затем ублюдок бросает меня.
Одно мгновение ужаса, в котором я буквально подвешена в ветре. А потом гравитация захватывает меня, и я падаю. Море мчит всё ближе, ближе, ближе. Посылаю молитву звездам, миру, любой силе, что удосужилась слушать жалкого человека, камнем летящего к смерти.
Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, только не так, не дай этому закончиться так, пожалуйста…
Руки смыкаются вокруг талии, останавливая падение так внезапно, что весь кислород покидает легкие. А затем мы снова взмываем, вода отступает, пока кружим сквозь облака обратно в открытое небо.
– Ты абсолютный уебок, – выдавливаю между неглубокими вдохами. – Ты конченый, блядь, уебок!
Он смеется.
– Одно маленькое падение – и она теряет весь словарный запас.
– Пошел ты!
– Честно говоря, это было невпечатляюще. Где барахтанье? Слезы? Отчаянный торг за жизнь? Я оскорблен.
– Уж постараюсь покричать согласно твоим строжайшим стандартам во время следующей попытки убийства.
– Это базовое дерьмо для птенчиков, врагиня. Если младенец способен справиться с безобидным нырком, то и ты сможешь. Закаляет характер. И укрепляет кости.
– Безобидный нырок? – задыхаюсь. – У тех младенцев есть крылья!
– Ты что, правда признаешь поражение после одного крохотного пике? Думал, у тебя больше зубов. Или твое представление в оружейной было случайностью?
– Мое единственное сожаление, что не всадила ту стрелу в твое наглое лицо!
– Не уверен, стоит ли тебе разбрасываться угрозами, Девалиант. Мои руки могут… просто… соскользнуть, – он подчеркивает это, отпуская одну ладонь с моей талии.
Взвизгиваю, вцепляясь в другую руку.
– Не смей…
Мы снова ныряем прежде, чем успеваю перевести дыхание. Его тело сворачивается вокруг меня, и мы отвесно падаем вниз, а вода летит навстречу. Почти чувствую вкус соли и морскую пену на коже.
Вот как я умру. Этот безумный, безрассудный Бог станет моей погибелью.
В самый последний момент, в считанных секундах от волн, крылья Волка распахиваются, и он выравнивает нас в плавное скольжение.
– Я тебя ненавижу, – еле выговариваю. – Презираю тебя. Будь у меня сейчас нож, вырезала бы твое гнилое сердце.
– Можно подумать, ты не благодарна, что я подхватил тебя до того, как рухнула в море, врагиня.
Забираю слова обратно. К черту нож. Вырву ему глотку зубами.
– Ты худшее, что когда-либо со мной случалось, – бормочу я.
Тут он смеется, и звук такой ошеломленный и искренний, что у меня перехватывает дыхание. Интересно, скольким еще людям выпало удовольствие его слышать. Этого довольно, чтобы напряжение покинуло мышцы.
– Ты часто так делаешь? – спрашиваю, едва уняв бешеный пульс.
– Играю с человеческими девицами, сбрасывая их над открытой водой? Нет, ты первая, кто вдохновил на эту конкретную пытку.
– Повезло мне, – бурчу. – Но я имела в виду – срываться с места и лететь, пока не исчезнет земля. Тебе такое нравится?
Он долго молчит, тишину разбивают лишь ритмичные взмахи его крыльев и далекие крики чаек.
– Нет, – наконец произносит он так тихо, что я почти не слышу. – Очень давно не летал просто так. Только во имя долга и смерти.
Что-то сжимается под ребрами – нежная боль, распускающаяся словно синяк. Потому что я почти вижу это. Мужчину, которым он был до того, как мир отнял всё мягкое и доброе и оставил лишь насилие.
Это опасная мысль. Но пока гляжу на горизонт, дивясь соляным брызгам, целующим щеки, моя оборона колеблется. Потому что это – самое прекрасное, что я чувствовала за долгое-долгое время. Во мне гудит бурлящая, искристая радость, яркая и шипучая. Хочу завернуться в это чувство и вцепиться в него обеими руками.
– Покажи мне, – произношу, – каково это было – летать. Прежде.
Волк замирает у меня за спиной. Его ладони сжимаются на талии, и он поворачивает меня в своих объятиях так, что мы оказываемся лицом к лицу.
То, как он смотрит… Будто я только что вручила ему клинок и открыла горло. Будто он никогда не видел меня до этого мгновения. Осознаю, что это странное, невысказанное желание обоюдно – я не одинока в желании притвориться, пусть на один день, что мы не те, кто есть.
– Весь трюк, – говорит Волк, – в том, чтобы сдаться. Принять падение и верить, что тебя поймают.
Тяжело сглатываю внезапный ком в горле.
– Звучит как опасная игра для женщины без крыльев.
– Не опаснее той игры, в которую мы уже играем, – его голова наклоняется, и дыхание призраком проходится по моей щеке и челюсти. – Я сейчас отпущу, Девалиант. Нужно, чтобы ты позволила.
Позволила. Такие несообразные слова, падающие с губ этого прелестного, порочного божества.
– Хорошо, – говорю я.
Медленно Волк берет мою ладонь и прижимает дрожащие пальцы к тому месту, где бьется его сердце. Его кожа тепла сквозь тонкую ткань рубашки.
– Чувствуй мое сердцебиение и подстрой дыхание под него. Позволь всему остальному исчезнуть.
Делаю, как он говорит, сосредотачиваясь на стуке его сердца под моими пальцами, на подъеме и спаде груди, пока подгоняю свои вдохи под его. Постепенно, шаг за шагом, мой бешеный пульс начинает успокаиваться.
– Вот так, – бормочет Волк. – Именно так. Не своди с меня глаз и держи дыхание ровным. Сможешь сделать это для меня?
Выпускаю дрожащий выдох и киваю.
– Сейчас разверну тебя. И когда отпущу, хочу, чтобы ты раскинула руки широко, словно это крылья. Представь, что паришь. Что ты безгранична и ничем не связана. Понимаешь?
– Да, – говорю я.
Ладони Волка нежны, пока он разворачивает меня – одна рука обхватывает талию, а другая ровно и крепко давит между лопаток, – пока между мной и морем внизу не остается ничего.
– Руки в стороны. Глаза наверх. Ты сейчас упадешь, и я тебя поймаю, – его губы задевают мое ухо. – Я всегда буду ловить тебя.
И затем он отпускает.
На один миг я зависаю в воздухе. Невесома. Всё во мне судорожно сжимается, крича не так, не так, не так…
Руки Волка смыкаются вокруг, притягивая к нему.
– Дыши. Я держу тебя, – его сердце гудит напротив моего позвоночника. – Ты доверяешь мне?
Слово ударяет, точно клинок меж ребер. Доверие – такая малая, простая вещь, и вручить ее божеству, которое собирается меня убить, – слишком опасно. Так глупо.
Но я не хочу, чтобы это заканчивалось, пока нет.
– Только сегодня, – говорю я. – На это мгновение я доверяю тебе.
Его выдох проносится по моему затылку.
– Тогда падай, Девалиант. Падай и лети.
И он отпускает меня.
На этот раз я не борюсь с падением. Сдаюсь неумолимой тяге притяжения – рывку и падению, головокружительному толчку. Такая же несвязанная и свободная, как птицы, кружащие наверху.
Сильные руки выхватывают меня из пике. Врезаюсь в грудь Волка с задохнувшимся выкриком, ладони ложатся ему на плечи.
Он усмехается.
– Еще раз?
– Еще раз, – отзываюсь, улыбаясь в ответ.
Теряю счет минутам. Падениям и подхватам, приливам страха, и возбуждения, и невозможной радости. Всё, что знаю, – его тело, прижатое к моему, стук его сердца в моих ушах. Позволяю страху и сомнению отпасть – всем жестким, уродливым вещам, спутанным, как крапива, вокруг моего сердца. Никакого прошлого между нами. Никакой ненависти, никаких осколков и ран. Только ветер, небо и море. Мы двое вздымаемся и падаем, падаем и вздымаемся.
Широко раскидываю руки и представляю себя дрейфующей, невесомой. И когда опрокидываюсь обратно в небо, это больше не падение. Это полет.
Волк всегда рядом, чтобы поймать меня.
Отдаюсь напору, позволяю возбуждению петь по венам, и когда он притягивает меня к себе после последнего пике, я смеюсь – дико, почти задыхаясь. Чувствую себя невероятно легкой.
Башня появляется слишком скоро. Волк приземляется посреди сада, его ладони сжимаются на моих бедрах, прежде чем он опускает меня на ноги.
Долгий миг мы просто смотрим друг на друга, дыхание замедляется.
– Почему? – спрашиваю я. – Почему ты сделал это для меня?
Его костяшки задевают мою щеку. Борюсь с желанием податься навстречу, поймать это мимолетное тепло.
– Тебе это было нужно, – говорит он. – И, возможно, мне тоже.
Почти касаюсь его в ответ. Почти беру его лицо в ладони и вкладываю все мои слова в прикосновение пальцев к коже. Потому что на какое-то время мы оба искали одну и ту же безымянную вещь там, над волнами. Оба желали. Оба не могли облечь странную тоску в слова.
Но затем он отступает на шаг и роняет ладонь.
– Доброй ночи, Девалиант.
Слова прохладны. Вежливы. Напоминание о том, кто мы и что такое, – реальность, завернутая в бессмысленные любезности.
Воздух пахнет страхом.
Есть особый букет, который источают люди, когда знают, что смерть близка. Обычно люблю не торопиться, вдыхая его, смакуя тишину перед работой. Виды, звуки и запахи очередной обреченной деревни.
Но этой ночью я на охоте не один.
– У маленькой демонстрации есть цель, или мы просто любуемся видом?
Бастьен присоединяется ко мне на утесе, белые волосы отливают серебром в лунном свете. Мы с братом одинакового сложения – высокие, широкоплечие, созданные для битвы. Наши крылья раньше прекрасно контрастировали: его звездно-черные и мое сияющее золото. Теперь тени клубятся там, где должны быть перья, – напоминание о том, что было украдено.
На мгновение становлюсь на столетия моложе – стою с братом в другом городе. До войны. До пыток. До того, как три дня вливал в него магию, пока он кричал, а тени прорастали из шрамов на спине.
И я едва не убил нас обоих.
Разминаю плечи.
– Убийство – как секс. Люблю растягивать удовольствие, прежде чем погрузиться.
До войны это могло бы вызвать у него легкую усмешку. Может, отпустил бы какую-нибудь шутку о полубогине-трактирщице, к которой мы оба присматривались в Валленке. Но Валленка теперь лишь руины, как и вся остальная территория нашей матери. Те дни так же мертвы, как и люди, которых мы не смогли спасти.
Внизу снуют селяне, собирая хворост и растопку. Вот что поразительно в людях – то, какими разными способами они готовятся к смерти. Одни бегут, другие прячутся. Полагаю, люди будут цепляться за любую ложь, позволяющую уснуть, когда волки уже стоят у дверей.
Черные глаза Бастьена встречают мои, радужки мерцают звездным светом.
– Знаешь, – произносит он, спокойствие в его голосе заставляет приготовиться к удару, – ходят слухи, что ты в последнее время размяк. Забыл, как исполнять приказы.
Сохраняю лицо бесстрастным.
– Вот как?
– Алексиос упомянул Кексу.
И вот оно. Настоящая причина, по которой он здесь, на этом утесе, со мной. Не братская забота – она умерла вместе с потерей крыльев, – а повод вспороть меня и поковыряться в потрохах. Будто я – математическая задача, которую можно решить, если копнуть достаточно глубоко.
– Алексиосу нужно хобби, – говорю с пренебрежительным взмахом пальцев. – Вся эта нерастраченнвя энергия до добра не доведет.
– Избавь меня от уклончивости. Ниже твоего достоинства, – тени клубятся вокруг него, обвивая пальто. – Эгоизм, безрассудство, импульсивный контроль младенца – вот твои специальности. Но не трусость.
Ирония того, что он допрашивает меня о поведении, когда его самого почти не видно, не ускользает от меня. Порой кажется, он меня ненавидит. Ненавидит целительскую магию, которой я создал ему жалкое подобие утраченных крыльев. Он – причина, по которой я позволил этой силе атрофироваться, пока Девалиант не вдохновила применить ее снова, и если он когда-нибудь узнает, думаю, будет копаться в моих потрохах, пока не сломаюсь.
Я отвожу взгляд.
– Это было месяц назад, Бас. Мне было скучно. Не ищи скрытого смысла.
– Знаю о твоем саморазрушительном поведении, к которому прибегаешь от скуки. Поэтому и стою здесь.
– Очевидно. Я бы никогда не обвинил тебя в том, что ты стоишь здесь ради дружеского визита к брату.
Его глаз дергается – у Бастьена это почти равносильно тому, чтобы вздрогнуть.
– Второе уклонение. Мне взять твою работу на себя?
– Нет. Я в порядке. Сказал, это был просто каприз.
Ложь – это навык, а лгать Бастьену – искусство. Но что могу сказать? Что не могу перестать думать о ней? Что Девалиант преследует мои сны? Это непристойно – то, как я изголодался по ней. Неприемлемо. Каждый раз, закрывая глаза, я вижу ее. Чувствую, как ее тело прижимается к моему. Ее голос в моем ухе, глумливый шепот.
Это убивает тебя, да? Желать меня?
– Мы займемся этим или нет? – рычу, разминая шею. – Разрушать места, травмировать людей, ну, ты знаешь. У меня плотный график.
Прежде чем он успевает сказать хоть слово, я срываюсь с утеса. Бастьен следует прямо за мной, теневые крылья растекаются дымными щупальцами.
Не колеблюсь и не позволяю себе думать. Просто тянусь к луку за спиной, движения точны, как часы. Приложить. Натянуть. Прицелиться.
Есть что-то прекрасное в первом миге ясности. Разум затихает, дыхание успокаивается, когда ярость наполняет меня, как старый друг, поглощая всё – сомнения, вину, ее лицо, – пока не остается лишь лук в моих руках и тела, ждущие падения. Стрела пробивает человеку горло, и я дивлюсь тому, насколько чисто. Как легко. Всегда так чертовски просто, едва начнешь.
Бастьен не утруждает себя изяществом аккуратного убийства – он просто разрывает всё, что движется.
– Пожалуйста, – молит какой-то мужчина. Мой брат даже не смотрит на него – тени раздирают человека на части.
В этом есть какая-то мрачная элегантность – в том брутальном способе, каким он разрушает. В том, как разносит здания и делает каждую смерть настолько жестокой и катарсической, насколько возможно. Теперь это его природа – как дыхание для живых и гниение для мертвых. Но если Бастьен подобен буре, то я – отточенное насилие. Убийственный штиль. Направляю каждый выстрел туда, где он нанесет наибольший урон, – глотки, сердца, глаза. Я сосредоточен на ритуальных движениях: натянуть, отпустить, убить.
Дирижирую смертью, словно симфонией. С намерением. Женщина кричит, когда падает ее муж. Кто-то еще молит, и я делаю еще один выстрел. Неважно, куда они бегут или прячутся. От нас нет спасения. Мы – тьма и все ее клыки, и этой ночью явились, чтобы совершить жатву.
Сквозь пелену дыма и криков оцениваю масштаб. Величие того уродства, что мы сотворили с этим местом и его людьми. Вот что мы делаем. Что я делаю.
Движение попадает в периферийное зрение – женщина с белым волосами, низко пригнувшись, прячется за телегой. На дезориентирующую секунду всё, что вижу, – лицо Девалиант. Та же дерзость в сжатой челюсти.
Такая хрупкая. Так болезненно уязвимая в мире, где нет применения мягким вещам.
Только сегодня. На это мгновение я доверяю тебе.
Спотыкаюсь о силу воспоминания. Едва заметная потеря концентрации, крохотная прореха в фокусе, но трещина в доспехе – достаточно широкая, чтобы все те неуместные вспышки человечности начали сочиться наружу.
Блядь.
Бастьен бесшумно приземляется рядом, снежинки кружат меж извивающихся теней дымных крыльев. Безжизненная пустота глаз встречает мои, взвешивая. Оценивая. Выслеживая слабость.
– Хочешь рассказать что-то? – спрашивает он.
Не могу смотреть на нее. Не могу рисковать, чтобы он прочел болезнь, вырезанную на моем лице. Голод, пожирающий заживо.
– Ничего, – отвечаю я.
Тишина растягивается между нами. Не разрывая зрительного контакта, Бастьен наклоняет голову в сторону женщины.
– Тогда уверен, – это не будет для тебя проблемой.
Изображаю хрупкую усмешку, пальцы сжимаются на луке.
– Не хотел бы лишать тебя представления.
Приложить. Натянуть. Прицелиться.
Бастьен смотрит не только на меня. Он смотрит и на нее тоже – смакует каждый рваный вдох, запечатлевает ужас женщины в своей памяти. И я с уверенностью могу сказать, что он запомнит это. Возьмет эту мгновенную слабость и использует, как лом, чтобы вскрыть и копаться в моих внутренностях, пока не найдет гниль.
Так что давлю сожаление и пускаю стрелу, глядя, как гаснет свет в лице, которое так похоже на ее.
Всё, что осталось от моей совести, сморщивается еще немного.
Но чудовищам не дано выбора или счастливых концов, так что отсекаю это чувство, отсекаю всё, пока не остается лишь бездумное, механическое повторение. Приложить, натянуть, прицелиться. Пуск. Снова. И снова.
Это заканчивается. Всегда заканчивается, рано или поздно. Последнее тело падает, тишина подкрадывается обратно, а я остаюсь с этим проклятым мигом неуверенности, всё еще засевшим в мыслях.
– Не хочешь рассказать, что это, блядь, такое было? – голос Бастьена разрезает тишину.
Не свожу глаз с лука.
– Не понимаю, о чем ты.
– Ты колебался.
– Рука соскользнула.
Но он читает меня. Всегда. Что-то в моей позе, какая-то мельчайшая подсказка.
– Снова становишься сентиментальным, Волк? – раздается голос сверху, холодный и безжалостный, как пустота меж звезд. – Уже третий раз.
Бля-а-адь.
Алексиос приземляется в взмахе красно-черных крыльев, сила хлещет по моей коже. В его улыбке – обещание насилия.
– Опять что-то не дает покоя? – спрашивает он любезно. – Еще одна неудобная вспышка человечности, когда наводишь смертельный выстрел после столетий безупречной службы?
Заталкиваю чувства вглубь и хороню их там.
– Ничего, что я не смог бы вырезать.
– Мне просто ненавистно видеть, как ты совершаешь ту же ошибку, что и в Хеллевиге, – произносит Алексиос, укладывая крылья.
– А что случилось в Хеллевиге? – мягко спрашивает Бастьен.
– Волк решил поиграть с Бриони Девалиант вместо того, чтобы казнить ее, – говорит Алексиос. Его улыбка – острое напоминание, что он мог бы раскрыть брату, какого именно рода была та игра.
Предательство.
Взгляд Бастьена пришпиливает меня, как насекомое под стеклом.
– Как милосердно с твоей стороны, Эвандер. Проявлять любезность к Девалиант.
– Она мертва, – рычу я. – В чем проблема?
– Мертва, – повторяет Алексиос, – но не от твоей руки. И теперь у меня есть целый город, готовый разорвать себя на части, потому что ты всё еще не нашел труп, над которым эти идиоты будут рыдать. Теодора Девалиант шлет мне через Метку сообщения о мятежах на улицах, потому что ты оставил убийство какому-то человеческому полудурку вместо того, чтобы сделать всё как следует, – он подступает ближе, сила потрескивает вокруг него. – Вот с чего всё начинается, Волк. Сначала ты становишься неряшлив. Потом мягок. Затем заканчиваешь, как наши собратья, – привязанный к столу, пока люди вырезают из тебя части.
Он бросает многозначительный взгляд на тлеющие руины и растерзанные тела.
– Но я уверен, что тебе не нужно повторять этот урок. Не так ли?
– Этого не повторится, – говорю я.
– Нет. Не повторится, – алые глаза выстреливают в сторону моего брата. – Клинок, ты присоединяешься к охоте. Раз твой брат не может справиться с простым заданием, нужно, чтобы ты нашел то, что осталось от принцессы.
Мой желудок проваливается. Нет. Нет, нет, нет.
– Если она уже разодрана на куски, – продолжает он, – втяни Северина. Пусть использует магию, чтобы собрать гниющий остов40 во что-то узнаваемое. Я хочу тело. Хочу его в Хеллевиге. Хочу, чтобы они увидели ее.
Лед кристаллизуется в моих венах. Приходится физически сдерживать мышцы, чтобы не дрогнуть. Но Бас всё равно замечает – эту мельчайшую подсказку, панический сбой пульса.
Он всегда мог видеть меня насквозь.
– Будет сделано, – произносит он, глядя на меня.
Алексиос хмыкает.
– Хорошо. Начни с лесов за пепелищами. Там гнездится много ворон, – столько падали, чтобы клевать, – он кивает в небо. – Давай, иди.
Челюсть Бастьена сжимается. Не настолько глуп, чтобы думать, будто брат это так оставит. Он проведет ночи, рассматривая ситуацию со всех сторон, ломая голову, почему его брат позволил Девалиант прожить хоть на мгновение дольше необходимого.
Уверен, мне придется истекать кровью за это.
Затем он исчезает, взмывая в воздух мощным взмахом теневых крыльев.
Алексиос ждет, пока мой брат не скроется из виду, прежде чем подступить вплотную.
– Усталые солдаты делают ошибки, – произносит он мягко. – Сомневающиеся – совершают предательства. Будь благодарен, что я не поделился со старшим братом, какой именно частью тела ты думал, когда играл с принцессой. Что бы тебя ни отравляло, – выкопай это, вытрахай или вырежь. Понимаешь?
