Текст книги "Именем закона. Сборник № 1"

Автор книги: Эдуард Хруцкий

Соавторы: Инна Булгакова,Сергей Высоцкий,Анатолий Ромов,Гелий Рябов,Аркадий Кошко,Ярослав Карпович,Давид Гай,Изабелла Соловьева,Николай Псурцев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 45 (всего у книги 57 страниц)

– Тайна понедельника, – сказал членкор, взявший на себя по просьбе хозяйки бремя следователя. – Поговорим в связи с этим о мотивах преступления, то есть пройдем первый путь.

Как известно, в понедельник решалась судьба одного служебного кресла. Об этой тайне знали супруги Загорайские. Вот вам первый мотив. Его психологические корни: зависть. Не перебивайте меня, Виктор Андреевич, уповайте, что будут затронуты все. Если не ошибаюсь, Марина Павловна, вы посулили Мещерскому отпуск с понедельника, то есть намеревались устранить конкурента мужа с поля брани.

Второй мотив: любовь, ревность. Именно с понедельника Максим Максимович, по его словам, собирался «начать новую жизнь», раскрыть тайну или, попросту говоря, сменить семью. Тут замешано много участников: жена покойного, его любовница, его начальница, товарищ драматург и друг жены, принесший яд. Выражаясь романтически, клубок страстей, который, возможно, был разрублен одним смертельным ударом.

Не могу обойти и еще один мотивчик: патологической страсти к обладанию. Да, да, Лукаша, патология. Закоренелый холостяк готов войти в семейную клетку ради, например, «Аполлонов», украсть и, кто знает, может быть, убить.

И последние соучастники – мы с братом. С мотивами я затрудняюсь. Но при уме изощренном и тонком…

«Соучастники! – словно прозвенело в голове неожиданно остро и уместно. – Мы все соучастники. «Гости съезжались на дачу» – зачем он написал это… предупреждение? Да, я схожу с ума. Братья-то уж совсем ни при чем, мы их и не ждали…» Она прислушалась к словам членкора:

– …Каковой я считаю вас, Дарья Федоровна. Прошу!

– О чем?

– Найти мотив для нас с Евгением.

– Пожалуйста, – она приняла вызов. – Например, когда вы мыли яблоки, то узнали от Макса о драгоценностях гораздо больше, чем сказали сегодня нам. Вы сообщаете об этом Евгению Михайловичу, тот, под предлогом ремонта осматривая дом, похищает часть потаенного и подсыпает яд хозяину. Психологические корни: алчность. Довольны?

– Превосходно!

– Ладно, это не игра. Если вы с братом не спекулянты драгоценностями, вас можно исключить из числа подозреваемых: тайна понедельника возникла, когда Макс и не подозревал о вашем существовании.

– Хоть Лев Михайлович и обозвал меня патологическим типом, – заявил Лукашка, – и холостяком (Дарья, на заре туманной юности я ведь был женат, продержался почти год, подумай!), так вот, член-корреспондент не спекулянт. Ручаюсь. Строительный босс также. О Максе они ничего не знали и не слыхали до самого дня рождения, равно как и он о них. Я просто пообещал ему пошукать насчет ремонта среди своих клиентов.

– Цицероновская речь, – членкор усмехнулся. – Что ж, нас пока опустим, а если надо – вот мы, перед вами, всплывем. Значит, круг сужается до семи человек: Дарья Федоровна и зубной врач, супруги Загорайские, актриса с драматургом и Лукаша.

– Даша разыскивает убийцу своего мужа, – вмешался Старый мальчик. – Зачем вы ее включаете в этот круг?

– А вот зачем, – слабый профессорский голос незаметно затвердел. – Ревность – чувство сильное и зачастую неуправляемое, согласны? Например, она стремится выведать, кто из нас проник на дачу с ядом и отпечатал записку, то есть кто-то догадался и шантажирует ее, требуя своей части за молчание. Как там: «Насчет драгоценностей можем договориться, тем более что их не хватает. Иначе – берегись!» Я правильно запомнил? Натура смелая и страстная, она не затаивается, а идет напролом. Нравится вам такой вариант?

– Нет.

– Мне тоже. И все-таки мы проверим всех. Итак, коснувшись мотивов, двинемся дальше и постараемся восстановить наиболее полную картину. Дарья Федоровна отдыхает в Крыму, Максим Максимович занимается докторской, да, Марина Павловна?

– Именно здесь, – зловеще подчеркнула Загорайская. – Я смотрела сквозь пальцы (время отпускное, дачное), но он… все забросил, каждый день рвался сюда, в этот проклятый дом.

– Понятно. Ученый горел творческим огнем или… и даже вероятнее всего – другим. Ниночка, вы часто бывали здесь?

– Ах нет, что вы!

– Ваши серьги…

– Один раз, всего только раз.

– Профессиональная память дает сбой! – фыркнула Загорайская. – А Максим Максимович по телефону упомянул, что она в «последний раз» забыла серьги. Значит, был еще и первый… раз, еще раз, еще много-много раз – цыганские романсы.

– Ну да, два раза… я забыла… я так люблю природу, ну и любопытно: старинный дом. Знаете, он сказал: «Я принял на себя проклятие».

– Проклятие, – повторил членкор. – То есть измену, прелюбодеяние?

– Но, но… выбирайте выражения! – зеленые глаза актрисы блеснули русалочьей усмешечкой. – И не колыхайте классических трагедий. Все гораздо проще.

– Бывает простота хуже воровства. И Максим Максимович, судя по всему, был не такой уж простак, да и вас никакой Пицундой не запугаешь. Зачем вы явились сюда сегодня, догадываясь, что вдове все про все известно?

– Я… – актриса запнулась, но тотчас нашлась: – Попросить у Даши прощения.

– Простите, что-то непохоже. Одним словом: для меня неясны ваши отношения с покойным, и я должен сказать…

– Я боюсь! – вдруг заявила Ниночка. – Я зря приехала, я боюсь находиться в этом доме. И Макс боялся, честное слово!.. То есть не боялся… Он жутко нервничал.

– Он нервничал с «Пиковой дамы», – объяснила Загорайская. – Не все, как видите, могут жить двойной жизнью. У некоторых есть совесть.

– И вы и ваша совесть…

– Проклятие! – воскликнул драматург, и все уставились на него. – Он сказал «проклятие»… проклятый дом. Просто поразительно, что мать и сын погибли в одной комнате.

Членкор спросил:

– А Ольга Николаевна – бабушка или прабабушка, так, Дашенька?.. – сообщала какие-нибудь подробности о смерти невестки?

– Бабушка? Нет. Очевидно, не могла об этом говорить.

– Я думаю! Ладно, пошли дальше. В пятницу, за день до смерти, Максим Максимович намекает актрисе по телефону на какую-то тайну, которой он живет с весны (то есть с «Пиковой дамы»), тайну, которая вызывает в нем и страх и счастье и которая откроется в понедельник. Я правильно запомнил, Марина Павловна?

– Правильно.

– И вы решаетесь действовать по евангельскому принципу: пусть все тайное станет явным. Однако мотивы ваши отнюдь не христианские. Что лежит в их основе: опасение за кресло мужа или подавленные чувства к своему подчиненному?

Загорайская молчала горестно, муж отрубил:

– Требую оградить нас от клеветы!

– Вы пытаетесь сохранить лицо, и я вам сочувствую… если вы не убийца, конечно. Я ведь проглотил «спекулянта». Посему ставлю условие: или каждый терпит любую клевету до конца или разойдемся. Не хотите? Вы все захвачены? Я тоже. Аморалка – словцо вульгарное, но всеобъемлющее – может послужить, как вам известно, Виктор Андреевич, серьезным препятствием для перспективной карьеры. Да, любопытно было бы ознакомиться с той неоконченной характеристикой… впрочем, уверен, в высшей степени положительной. Ведь так, Марина Павловна?

– Он был настоящий талант, и я…

– Вот-вот! Я склоняюсь к тому, что вами двигало чувство любви.

– Оригинальный вывод, – заметил Флягин.

– Владимир Петрович, вы же драматург, инженер, так сказать, человеческих душ. Женщина до сих пор хранит никому не нужную казенную бумажку, в которой как могла выразила свои чувства, – это очевидно. Итак, в порыве любви Марина Павловна одним махом – изящный, но опасный ход – разводит Максима Максимовича и с женой и с любовницей. Он идет в кабинет и пишет роковую записку. Кардинальный вопрос: прощание – смерть или прощание – уход?

– Уход, – ответила Дарья Федоровна – «Я ухожу, – сказал он Володе, – прямо сейчас». Это в его духе. Я знаю его самолюбие и стремление во всем идти до конца. Он решил расстаться со мной первым.

– Нет, после того как вы с ним уже расстались.

– И он пришел в бешенство, я почувствовала. Он никогда не написал бы такую безобразную записку, он бы раскаялся, прощаясь с жизнью.

– Ведь это что получается! – воскликнул Лукашка. – Убитый подыграл убийце?

– Не уверен, – возразил Флягин. – Даш, он обозвал себя подонком и признался, что жить без тебя не может.

– Без меня? – лицо ее вспыхнуло. – Или без твоей Нины?

– Без тебя – и ты это прекрасно знаешь.

– И он знал, что предательства я не прощу.

– Он же сказал перед смертью, что предательства нет.

– В том-то дело! Оно есть. Ведь есть, Нина? Есть. Все раскрылось, врать не имело смысла, он это знал. Он говорил о другом предательстве, неужели вы не понимаете? Он вообще говорил о другом. Володь, повтори, как он упомянул про драгоценности.

– Ну, я спросил: «Вы спутались на «Пиковой даме»? Он вдруг будто очнулся и воскликнул: «Пиковая дама»! Все к черту! Нет, я должен добиться с драгоценностями».

– Добиться драгоценностей?

– Нет, «добиться с драгоценностями». Я отметил машинально, что, видимо в возбуждении, он употребил странный оборот.

– Тут все странно. Должен чего-то добиться, когда знал, что вот-вот умрет. Если уж его так волновали какие-то бриллианты, он упомянул бы о них в предсмертной записке. Нет, он не собирался умирать. Его мучило что-то другое, помимо «любовных шашней», по удачному выражению Лукаши. Лев Михайлович, вы правы: разыгрывалась пошлая мелодрама, но за ней скрывалось что-то еще. Тайна исчезла вместе с ним, через год всплыла, кто-то из нас ее знает.

– Ваши соображения звучат убедительно, – согласился членкор, – и если не отменяют совсем, то сильно колеблют версию о самоубийстве. Только хочу заметить: «шашни» и «пошлость» – слова, не определяющие, Дашенька, ваших отношений с мужем. По-моему, все гораздо серьезнее и глубже… ну, это в скобках. И каков вывод? С мотивами явный перебор: психологически Максима Максимовича могли убить все (даже мы с братом, как вы остроумно заметили). Теперь давайте пройдем второй путь: кто из нас имел, так сказать, физическую возможность подсыпать яд в стаканчик погибшего. Александр Иванович, как специалист, скажите, какая доза мышьяка требуется для отравления взрослого мужчины?

– Я не специалист. – Старого мальчика и вообще-то было трудно назвать «душою общества», а сегодня он замкнулся напрочь.

– Я всего лишь имел в виду, что вы медик. Стало быть, не знаете?

– Знаю. Минимум тридцать миллиграммов на один килограмм живого веса. Для Макса требовалось не меньше 2,15 грамма.

– Видите, как вы все славно рассчитали. А говорите – не специалист!

– Рассчитал. После убийства.

– Вы знаете, что произошло убийство?

– Я верю Даше.

– Во всем?

– Во всем.

– Вам известно, в какое время Максим Максимович был отравлен?

– Примерно с половины второго до половины третьего.

– Вы и это рассчитали?

– Это данные экспертизы.

– Но если яд обнаружен в стаканчике, можно предположить, что Максим Максимович принял его с последней порцией наливки?

– В остатке последней порции яд слабой концентрации, сильно разбавлен. Выходит, принят раньше. Володя слышал три удара – часы в кабинете. Макс умер в 15.07.

– Ладно, будем исходить из этих данных. Дарья Федоровна, во сколько мы сели за стол и появился ваш друг с мышьяком?

– В двенадцать.

– И почти сразу же коробочка была унесена Максимом Максимовичем. Надо установить, кто за полтора часа – с двенадцати до полвторого – заходил в дом, то есть мог взять яд. Кажется, я первый. Мы с хозяином мыли яблоки. Лукаша, откуда ты взял коробочку?

– С кухонного стола. Она вроде за миской с огурцами стояла, я не сразу нашел. Еще там хлеб лежал, салфетки, посуда… В общем, весь стол был заставлен.

– Совершенно верно. Я на эту коробочку внимания не обратил.

– Хоть бы и обратили, – вставила Дарья Федоровна. – Стол вплотную придвинут к умывальнику. Вы не смогли бы на глазах у Макса открыть коробку, взять яд и стереть отпечатки.

– М-мда, рискованно, пожалуй.

– Лева, не отпирайся, – наставительно заметил старший Волков. – За те полчаса, что ты был знаком с покойным, ты успел возненавидеть его до такой степени, что заманил на кухню и отравил. Это очевидно. Прошу только помнить, товарищи: ни я, ни мой брат на учете в психдиспансере не состоим.

– Евгений, не смешно. Если не преступление, то какая-то тайна во всем этом кроется: откуда через год всплыла коробочка с ядом?

– Вот я пойду сейчас и посмотрю, действительно существует в кабинете коробочка или это плод воображения вдовы, потрясенной…

– Там она, Евгений Михайлович, – Лукашка зажмурился. – Прям посередине стола. Я своими глазами…

Но старший Волков не дослушал.

– Дашенька, а вы нас не разыгрываете? Вы не сами ее сюда привезли?

– Я на учете также не состою.

– Скоро все встанем. Чем-то таким, знаете, замогильным тянет, противоестественным от нашей игры, чем-то…

– Какая игра, Евгений! Речь, возможно, идет о преступлении, очень смелом, очень подлом и очень удавшемся. Итак, номер второй – Лукаша.

– А что Лукаша? Ничего не скрывал, отпечатков не стирал…

– Только воровал.

– Обменял! Товарищи, есть же у вас здравый смысл! Ну хорошо, я отравил старого доброго друга за «Аполлонов». Но я же своего «Ангела» оставил – такую улику. Да что Дарья, неграмотная, что ли? Не знает, какие книги у нее есть, а каких нет?

– Дурачком-то не прикидывайтесь! – вставил Загорайский. – Не знаю ценности этих «Аполлонов» и никогда декадансом не интересовался. Но отлично помню, как у вас глазки заблестели, когда вы коробочку с ядом увидели. А что вы заявили, когда Максим Максимович ушел яблоки мыть? Что он еще крепко пожалеет, да поздно будет. А?

– Ну вы, Сальери доморощенный…

– Уголовный тип! Наверняка на учете состоит, не видите, что ли? Другую коробку на дачу подбросить и записку идиотскую отстучать – вполне в его духе. Да я больше никого из нас в этой роли не представляю, а его – просто вижу. Драгоценности – это книги, сам признался. Шантажирует Дарью Федоровну. Жених!

Однако Лукашку не так-то легко было сбить с панталыку.

– Если б я на дачу проник, я бы тогда Брюсова своего забрал и папку с докторской назад положил. Что, не так?

– Нет, Лукаша, ты бы этого не сделал, – возразил членкор задумчиво. – Ты не сумасшедший, а человек весьма смышленый и рассудил бы так: а если Дарья Федоровна уже была на даче и видела в столе Брюсова? Потом она вдруг замечает пропажу. Кто владелец «Огненного ангела»? Ты!

– Да где б я взял яд? Это только Старый мальчик…

– Какой мальчик? – удивился членкор.

– Какой, какой… перед вами сидит, медик наш. Все до миллиграмма рассчитал, и рука не дрогнула. Это его Макс Старым мальчиком прозвал… больно уж они любили друг друга. Взаимно!

– К медику мы еще вернемся. Думаешь, сумел перевести разговор? Учти: ты остаешься под подозрением. Дальше. Яд уже перенесен в кабинет. Кто следующий заходил в дом? Если мне не изменяет память, Загорайские и ты, Евгений.

– Понесла ж меня туда нелегкая! К сожалению, я ходил отдельно, сам по себе. Супруги сразу направились в кабинет, а я прихожую осмотрел, столовую…

– В кабинет заходил?

– И заходил, и коробочку на столе видел, и яд мог достать, и отпечатки стереть. Объясни мне только – зачем?

– Евгений Михайлович, вы ведь крупный специалист в своем деле? – вмешалась Дарья Федоровна.

– Кое-что смыслю.

– К вопросу о наследстве Макса… если бабушка что-то скрыла от меня… – Она вдруг запнулась, задумавшись: «Бабушка скрыла… бабушка!» – это слово вызвало какое-то неясное подспудное беспокойство… кто-то что-то сказал… что-то осело в подсознании и не вспоминается… Дарья Федоровна очнулась – гости пристально смотрели на нее – и продолжала. – Так вот, в связи с наследством. Евгений Михайлович, как вы думаете, в доме может быть тайник?

– В этом доме может быть все. Но заверяю вас честным словом, я тайник не обнаружил и драгоценностей не крал. Однако… в такой ситуации честного слова, должно быть, мало?

– Для публики, Евгений, мало. Давай походим в подозреваемых, покуда не найдем настоящего убийцу.

– Вы уверены, что найдете? – поинтересовался Старый мальчик.

– Не уверен, но… кто знает. После того как Лукаша отнес мышьяк в кабинет, Марина Павловна выразила желание осмотреть дом и позвала с собой мужа.

– А ведь так и было, – заметил драматург. – Ну и память у вас.

– Пока не жалуюсь. Виктор Андреевич, если вы не состояли, извините, в сговоре с женой, смогли бы вы тайком от нее взять яд?

– Что за вопрос!

– То есть нет? А вы, Марина Павловна, что скажете по этому поводу?

– Мы были все время вместе, и я не понимаю, каким образом…

– Ну, это понять нетрудно. Например, вы осматривали часы в кабинете?

– Да. Дорогая вещь.

– А вы, Виктор Андреевич?

– Осматривал.

– Вдвоем?

– Что «вдвоем»?

– Одновременно с женой?

– Ерунда какая-то!

– Часы стоят в углу кабинета, при осмотре надо повернуться спиной к столу, а в это время…

– Ерунда! Объясните лучше, как вы это себе вообще представляете? Каким образом можно украсть мышьяк? Допустим, открываю крышку, беру щепотку – а дальше? В пальцах порошок держу? В карман сыплю? Ответьте!

Ответила Дарья Федоровна:

– На письменном столе лежала – и сейчас лежит – стопка писчей бумаги. Один лист из нее взял Макс для записки, другой – убийца, напечатавший предупреждение. Щепотку яда можно завернуть в бумажку и спрятать в карман.

Членкор кивнул одобрительно.

– Ну вот, а иронизируют над женской логикой! Тут вам и логика и интуиция. С такими данными, Дашенька, вы могли бы блестяще провернуть преступление. Однако насчет «убийцы» – повремените. Возможно, вас предупреждает друг, а не враг. А вот с карманами надо разобраться. Ну, с мужчинами нет проблем: все в брюках. Марина Павловна, сегодня вы в трауре…

– Не в трауре, а…

– В черном платье. А что на вас было надето в прошлом году?

– Я была в летнем брючном костюме.

– То есть при карманах, так? Ниночка? Что-то такое яркое, как факел…

– Да, да, в алом платье без единого кармана.

– Но широкие обшлага на рукавах, – заметила Дарья Федоровна. – Три грамма яда туда поместятся.

– Я вообще не заглядывала в кабинет! Мы ходили в спальню…

– И отсутствовали почти пять минут, – не выдержала долго молчавшая Загорайская. – И чем там занимались, неизвестно. К тому же она бывала на даче и отлично знает расположение комнат.

– Вот вам еще один пример женской наблюдательности, – одобрил членкор. – Дашенька, если не ошибаюсь, вы были в этом же прелестном сарафане?

– Да.

– Ну, с ним все прозрачно и ясно.

– Даша не могла украсть яд еще и потому, – вставил Старый мальчик, – что она вообще не поднималась с места.

– Подведем резюме: теоретически к яду причастны я, Лукаша, Евгений, Загорайские (в сговоре или по отдельности) и Ниночка. – Членкор вздохнул. – Слишком много соучастников. Исключение: хозяйка и драматург.

– Алик также не входил в дом.

– С вашим Аликом, Дашенька, дело обстоит сложнее. Ведь он привез мышьяк? И если задумал преступление, то мог держать часть порошка при себе.

– И отравить давнего счастливого соперника, – вставила Загорайская с неиссякаемой энергией. – Или передать яд Дарье Федоровне, сидевшей рядом, чтоб она, по ее словам, «уже сделала».

– Таким образом, непричастным остается один Флягин, – подытожил членкор.

– Володя, – заговорила Дарья Федоровна, – когда тебя послали за розами, кажется, ты сказал, что знаешь, где они растут. Ты спускался перед этим в сад? Я не помню.

– Спускался в туалет. Ну и что?

– Значит, ты мог подойти к раскрытому окну кабинета, протянуть руку и взять мышьяк. Это реально – я проверила.

– Так-то вот! – воскликнул членкор уныло. – И второй путь ничего не дал. Каждый имел мотив и мог украсть и отравить.

Его брат с усмешкой оглядел присутствующих и заявил:

– Самое забавное заключается в том, что никто этого сделать не мог.

12

Начальственный благообразный старик произнес многозначительную фразу так спокойно и уверенно, что все вдруг бездумно расслабились, словно высвобождаясь из кошмара в реальный, такой прекрасный мир. Предзакатные лучи, звон кузнечиков, тихий зеленый шелест, терпкий аромат летнего исхода. Только вот не стихала крысиная возня (кто это предложил поджечь одну тварь и очистить дом?)… Но ведь сказано же: среди них нет убийцы. Эта безумная вдова держала всех под гипнозом пять часов, а благородный мудрый старик освободил. Он продолжал:

– Мне всегда это было ясно, но я не прерывал. Подумайте, какие захватывающие, леденящие душу переживания! Ну о чем бы мы с вами беседовали? О погоде да о политике – а тут? Всё на нервах, обнажаются подкладки, изнанки, помыслы и замыслы. Потрясающе!

– Так объясните же, почему никто из нас не мог убить Макса.

– Потому, Дашенька, что я был за рулем и, следовательно, возглавлял застолье. Как известно и как я доложил следователю, мне довелось покинуть компанию всего лишь раз. В мое отсутствие подсыпать яд в стаканчик Максима Максимовича не могли, поскольку к наливке, в которой он обнаружен, еще не приступали. Стаканчик стоял рядом с графином – вот как сейчас (проверьте по фотографиям), то есть перед моими глазами – зрение у меня дай Бог, – а главное, перед глазами самого хозяина. Или находился у него в руке. Так объясните же, каким образом могло быть совершено злодеяние? Никаким – клянусь своей жизнью!

– Сильно сказано, – Дарья Федоровна усмехнулась. – Находясь под столь неусыпным наблюдением, и сам Макс не смог бы себе подсыпать яду?

– Я думал над этим вопросом в свое время, поскольку следователь пришел к выводу, что хозяину проще было бы отравиться в доме в одиночестве, чем подвергаться риску при гостях (вообще тащить из коробки яд на веранду – абсурд!). Однако человеческая душа, Дарья Федоровна, жуткие потемки. Может быть, он хотел совершить этот акт именно в вашем, например, присутствии, на ваших глазах. Своеобразное извращение. А физически, так сказать, совершить это возможно. Ведь стаканчик был в его руках: хозяин – барин. Самоубийство, Дарья Федоровна. И причины у него, как выяснилось, были: он потерял вас… или, пардон, актрису. Как сказал бы поэт: перед нами развернулась трагедия любви!

– Сказано еще сильнее. Итак, вы клянетесь своей жизнью, что никто из гостей подсыпать яд Максу не мог?

– Клянусь.

– Так что же значат отпечатанная записка и коробка на столе?

– Это какое-то недоразумение.

– Так почему же оно не разрешилось сегодня? – Дарья Федоровна тяжелым взглядом посмотрела на каждого – и каждый отвел глаза. – Кто-то зачем-то раздобыл мышьяк и металлическую коробочку, ехал сюда тайком, взял ключ в сарае, открыл чужой дом и вошел в кабинет. Враг или друг? Если друг – отзовись, объясни, расскажи, что ты знаешь о тайне моего мужа, об этих ужасных драгоценностях, о которых Макс трижды упомянул перед смертью и из-за которых, видимо, погиб.

Она говорила тихим, монотонным голосом, с каждым словом возвращая гостей («Гости съезжались на дачу» – предупреждение?) в давешний кошмар, в свой одинокий ад.

Она говорила, в то же время лихорадочно соображая: «Глупо, безнадежно… он не заговорит при всех – тот, кто прислал мне яд. Он придет один, ночью, может быть, сегодня – за драгоценностями. Надо выпроводить их всех и ждать. Ночью? Я боюсь!.. Неправда! Я уже давно ничего не боюсь…» Так она уговаривала себя, между тем продолжая с усмешкой:

– Ну? Кто смелый? Молчите?.. Никогда не клянитесь жизнью, Евгений Михайлович, – это опасно, особенно когда гости съезжаются на дачу. Отравить Макса было невозможно – и все же он был отравлен. Значит – возможно. Легче всего это было сделать вам.

– Идя на допрос к следователю, я продумал этот вариант… в качестве, так сказать, соседа за столом и виночерпия. Но у меня есть свидетель: мадам Загорайская, которая, извините, добровольно следила за вашим мужем.

– Да, Марина Павловна – надежный сыщик. Однако ее внимание раздваивалось: она вынуждена была, подслушивать наши разговоры с Аликом. И – не исключено – между делом подсыпать яду. Или вы, или она могли это проделать, когда Макс уходил за гитарой. Вы – когда Лукаша фотографировал Загорайских и они смотрели в объектив, она – когда фотографировали вас.

– Слушай, Лева, ты заметил бы, как я подсыпаю мышьяк своему соседу?

– Успокойся, заметил бы. Ты не отравитель.

– Лев Михайлович, вы ничего не могли заметить: вы в это время курили трубку на ступеньках веранды.

– Ага! – вставил Загорайский. – Фотограф крутился вокруг стола с сигарой и стряхивал пепел в пепельницу возле стаканчика Максима Максимовича. То же самое проделывал Старый… простите, Александр Иванович.

– Я не курю сигар.

– А сигареты? Я вот вообще не курю.

– Вы! – не оставался в долгу Лукашка. – Вы когда подходили к жене фотографироваться, то самостоятельно угощались наливкой из графина и могли поменять стаканчики.

– О господи! – простонал членкор, раскуривая трубку. – Опять эта чертова круговерть, в которой все соучастники…

– Кроме вас, – вставила Дарья Федоровна. – Когда муж уходил, вас просто не было за столом.

– Ну слава Богу, хоть ты оправдан! – беспечно откликнулся старший Волков. – Ерунда все это! Я был абсолютно трезв и видел все, что у меня под носом творится!

– Но, Евгений Михайлович, – не сдавалась Дарья Федоровна, – вы не можете утверждать, будто в течение часа не сводили глаз со стаканчика Макса. Например, вы обращали активное внимание на женщин. Наверняка оборачивались, чтобы взглянуть на сад, хоть раз…

– Не оборачивался, Дашенька, честное слово, не взглядывал, мне хватало пунцовых роз на столе. Я был занят своими обязанностями. Я… – старик внезапно побледнел, покачнулся и прошептал: – Что-то с головой… кружится…

Среди гостей пронесся то ли вздох, то ли вскрик.

– Что с тобой? – закричал членкор и, резко повернувшись к брату, схватил его за руку. – Он же ничего тут не пил?.. Ты ведь не пил?

– Нет, не пил… я… – забормотал тот со страхом. – Почему ты спрашиваешь?

– Да потому что в этом проклятом доме…

– Я не пил… я только… вон у Дашеньки водички попросил, как мы приехали…

– Дарья Федоровна, вы что, всерьез считаете моего брата убийцей?

– Не более, чем всех.

– О Боже! – вскрикнула актриса истерично. – И ты нас всех… Ну да, он старик, он умирает первый! Алик, какое есть противоядие?.. Впрочем, ты наверняка с ней в сговоре… Что делать?

– Тошнота и рези в желудке – похоже на симптомы холеры, – поставил диагноз Старый мальчик, затянулся сигаретой и стряхнул пепел в пепельницу. – Тошнота и рези. Кто-нибудь ощущает? Никто? Я так и знал.

Тут и остальные вышли из оцепенения, и жутковатый галдеж заглушил было крысиную возню, как вдруг умирающий огляделся затравленно, вырвал руку и поспешно спустился в сад.

– Не нравится мне все, – угрюмо сказал членкор и отправился вслед за братом.

Оставшиеся перед лицом смерти вели себя по-разному: невозмутимо продолжал курить Старый мальчик; золотистый паж рыдал на плече рыцаря-неудачника, повторяя: «Я приехала сюда только из-за тебя», – и тот гладил ее руки; ученый секретарь вскрикивал бессмысленно и безостановочно: «Сумасшедший дом… сумасшедший дом… сумасшедший дом…»; Лукашка бегал взад-вперед по веранде, глубоко дыша по системе йогов; Дарья Федоровна сидела в задумчивости; Загорайская (вот кто не потерял хладнокровия) не сводила с нее глаз; наконец Старый мальчик поднялся, пробормотав:

– Однако пойти успокоить стариков?

– Одного, должно быть, успокоили навеки! – заорал ученый секретарь.

– Не те симптомы, – отозвался Старый мальчик со ступенек. – Просто нервы.

– Куда? – крикнула Загорайская. – Он подойдет к открытому окну и достанет мышьяк!

– Окно закрыто на шпингалеты, – рассеянно объяснила Дарья Федоровна.

Старый мальчик скрылся, Загорайская тотчас придвинулась к хозяйке и зашептала на ухо:

– Вы действуете глупо. Членкор прав: вам предложили сделку за молчание. Отдайте эти чертовы драгоценности, не жадничайте – иначе кто-то потеряет терпение и заговорит.

– Кто?

– Я же говорю: глупо! Надо было с каждым из нас связаться по отдельности и договориться. Кто ж публично признается в шантаже?

– Это вы напечатали записку?

– Нет. Если б у меня были твердые доказательства вашей виновности, я бы рассказала о них следователю. А у шантажиста, очевидно, они есть.

– Как вы думаете, кто это?

– Да хотя бы этот нищий Флягин. Может быть, он подслушал ваш действительный разговор с мужем перед смертью, а не то, что вы нам преподнесли. Впрочем, что гадать? Закругляйте это бестолковое следствие и ждите. Он придет. Или она.

– Она?

– Крокодиловы слезы и хватка крокодила, не видите, что ли? Если драматург знает – знает и она. И неизвестно еще, что ей сказал Максим Максимович, когда они ходили за гитарой. Эта шлюха крутилась тут без вас целый месяц и мало ли что могла пронюхать. Мой совет: отдайте все, что потребуют.

Почему вы заботитесь обо мне?

– Вы страшный человек, Дарья Федоровна, и никогда не любили его. Но я не хочу скандала.

– Боитесь?

– Не хочу, чтоб трепали имя Мещерского.

– Как благородно! Вы не хотите, чтоб трепали имя Загорайских.

– Эх, Дарья Федоровна, если б вы знали, что такое любовь и кого вы потеряли.

Едва закончился этот разговор, как братья Волковы с зубным врачом поднялись на веранду. Старый мальчик повторил:

– Нервы, – и сел рядом с хозяйкой.

– Значит, есть надежда, что мы не отравлены? – Лукашка встряхнулся. – Тогда я пошел! – и подхватил свой портфельчик с пола. – «Ангела», Дарья, я тебе дарю в честь сегодняшнего… Что сегодня было-то? День рождения или поминки? В общем, дарю. Без «Аполлонов» перебьюсь, жизнь дороже. Прощайте, дорогие мои, надеюсь, мы больше не увидимся.

Поднялись Загорайский и Флягин с актрисой.

– Крысы первыми бегут из проклятого дома, – заговорил членкор, загораживая выход. – Однако я хочу добиться истины, и я ее добьюсь.

– Без меня, без меня…

– Прошу по местам!

Было в его голосе, в его глазах что-то такое, что не давало ослушаться; Лукашка покорился, и все расселись в прежнем роковом порядке; и так же шуршали крысы и зиял пустотой венский стул незримого хозяина.

13

Истина надвигалась исподволь, сквозила легчайшим сквознячком сквозь щели и лазейки, шуршала истлевшей соломой на чердаке, отзывалась жалобным, почти неслышным боем бабушкиных часов в недрах старого дома.

Членкор заговорил настойчиво:

– У моего брата, как справедливо заметил наш медик, сдали нервы. Он прогулялся по саду и пришел в себя. Так, Евгений? Тогда ответь при всех (раз уж ты отказался отвечать мне): что с тобой случилось?

– Старость, Лева, вот что со мной случилось.

– Ну, ну, здоровьем тебя Бог не обидел. И ты единственный из нас смотрел на это опасное следствие как на игру и забавлялся. Я не боюсь спрашивать при всех, потому что уверен в тебе, как в себе самом. Ответь: ты что-то вспомнил?

– Лева, не надо.

– Надо. Произошло убийство.

– Никогда не клянитесь жизнью, – забормотал старик глухо и бессвязно, – жена убитого права. Убитого – вот в чем ужас! И тогда на столе цвели розы вот такие же, пунцовые… нет, пышные, оранжерейные. Мы ж с тобой привезли, помнишь? А меж ними и стаканчиком Максима Максимовича вдруг появилась бумажка… Как же я забыл про нее? То есть не забыл, я и внимания не обратил, не придал значения… А ведь потом она исчезла. На фотографии ее уже нет, на той последней фотографии, когда пили здоровье покойника. Дарья Федоровна, дайте мне карточки! Он вгляделся: руки, державшие снимок, дрожали. – Ну да, ее нет… и в пепельнице нет, кто-то взял.