Текст книги "Именем закона. Сборник № 1"

Автор книги: Эдуард Хруцкий

Соавторы: Инна Булгакова,Сергей Высоцкий,Анатолий Ромов,Гелий Рябов,Аркадий Кошко,Ярослав Карпович,Давид Гай,Изабелла Соловьева,Николай Псурцев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 43 (всего у книги 57 страниц)

Вопрос следователя: «Нина Станиславовна, вы близкая подруга Мещерской?» – «Я ее обожаю. Это такая своеобразная натура. Ее все любят, не я одна». – «Что значит «все»?» «Ну, окружающие. А она совершенно равнодушна. Знаете, мое давнее наблюдение: женщин… как бы это выразиться… ускользающих, неспособных на глубокую привязанность, обычно обожают». – «Вы намекаете, что Мещерская не любила своего мужа?» – «Как его можно было не любить?» – «Вы сказали: она ускользала». – «Я неточно выразилась… существуют такие психологические нюансы… то есть, понимаете, она любила его, несомненно, но – чуть что – ушла бы не оглянувшись». – «Чуть что?» – «Ну, вы меня понимаете. Например, в Пицунде… мы ведь познакомились в Пицунде, да, уж лет пять назад…» – «Вы были там с Владимиром Петровичем Флягиным?» – «Это мой друг. Основа нашей дружбы чисто интеллектуальная: он пишет для меня драму. Но кругом завистники. Нет ничего страшнее зависти…» – «Так что же произошло в Пицунде?» – «Абсолютно ничего, понимаете?» – «Не понимаю». – «Сейчас поймете. Макс однажды не явился ночевать, познакомился с какими-то бродячими бардами, всю ночь пели песни у моря… ну, словом, что-то невинное, студенческое… Он пришел утром, Даша даже не стала объясняться, просто в тот же день улетела в Москву, представляете?» – «А Мещерский?» – «Полетел следом, разумеется. Знаете, что я вам скажу? Все это ужасно, конечно, но не удивительно: они оба сумасшедшие не в клиническом, конечно, смысле – а… отчаянные. Макс весь нервный, издерганный, прямо какая-то «мировая скорбь» – правда, правда». – «Нина Станиславовна, вы ведь ходили с ним в дом за гитарой?» – «Дашенька попросила». – «Сколько времени вы отсутствовали?» – «Не помню. Недолго». – «Хозяин имел возможность взять яд из кабинета?» – «Совершенно исключено. В кабинет мы не заходили и ни на мгновение не разлучались». – «Значит, вывод следует единственный: Мещерский прихватил щепотку мышьяка, когда заносил коробку на кухню. Удивительное самоубийство… задуманное буквально за секунды». – «Так ведь он просил мышьяк у Старого мальчика… то есть у Алика, еще когда приглашал его!» – «Не просил – в том-то и дело. Просто упомянул о крысах. И так театрально, так цинично отравить всем праздник… Загадочная фигура – ваш Максим Максимович Мещерский».

Следователь: «Что ж, Дарья Федоровна, позвольте пожелать вам, несмотря ни на что… ну хотя бы покоя. Надо жить». – «Самоубийство можно считать доказанным?» – «Да. Записка написана вашим мужем, его авторучкой (больше ничьих отпечатков на ней нет – только хозяина), запись свежая. Мышьяк обнаружен только в его стаканчике, который все время стоял на столе и на котором опять-таки остались отпечатки пальцев Мещерского. О мотивах, к сожалению, ничего не могу сказать. Возможно, он страдал какой-то формой невроза, однако психическое расстройство, на которое вы намекали в связи с тяжелой наследственностью, вскрытием не подтверждается: никаких патологических, функциональных изменений в организме нет». – «Хорошо. Прощайте». – «Одну минуту. Вот взятые на экспертизу вещи: десять стаканчиков, графин, авторучка и коробочка, разумеется, пустая. Записка остается в деле». – «Я ничего не хочу брать». – «Таков порядок. Можете все это выкинуть: ваше право. Распишитесь вот здесь, пожалуйста». – «Надеюсь, я вам больше не нужна?» – «Дело прекращено за отсутствием состава преступления. Примите мое искреннее сочувствие». – «Прощайте».

Наступил вечер, ласковый и безмятежный. Труп увезли на вскрытие, официальные лица покинули дом, оставив на веранде, посреди «пира во время чумы», ошеломленную потерянную группку из девяти человек. Дарья Федоровна находилась в страшном оцепенении, из которого боялась выйти…

– Даша, – сказал Старый мальчик осторожно, – тебе нельзя здесь оставаться.

– Где? Здесь? Почему?

– Ты сейчас не в себе. Выпей немного вина, расслабься, и потихоньку поедем…

– Вина? – она расхохоталась. – В этом доме все отравлено.

– Господи! – ахнула Загорайская.

– Дарья Федоровна, – вмешался Загорайский, – мы с женой будем счастливы, если какое-то время вы поживете у нас.

– Счастливы? Да ну? Марина Павловна, вы будете счастливы?

– Успокойся, Даш, он тебя не стоил, – пробормотал Флягин.

– Кажется, это вам, Владимир Петрович, надо успокоиться, – властно заговорил младший Волков. – Дашенька, полностью располагайте мною и братом. Мы можем остаться с вами здесь, если пожелаете, или отвезти вас на машине куда угодно и пробыть с вами сколько угодно. Мы с ним старики, и никто…

– Я хочу домой. Отвезите меня.

– Однако надо прибраться, – заметил Лукашка. – Я останусь. Кто со мной?

Все молчали. Было тихо-тихо, только приглушенная упорная возня доносилась с чердака. Там резвились крысы.

– Ничего не надо. Они все доедят, – сказала Дарья Федоровна, спускаясь в сад. – Я потом сама, я приеду (она приехала через год, чтобы обнаружить предназначенный – кому? ей? – белый порошок – привет с того света). Пойдемте скорей. Будь проклят этот дом.

– Там у меня портфельчик… в прихожей… – Лукашка подскочил к двери, открыл. – Я сейчас, мигом!

– Кстати, где ключ? – поинтересовался старший Волков, придержав полуоткрытую дверь. – Не в прихожей?

Фотограф вынырнул из тьмы с потрепанным портфелем, Старый мальчик крикнул Дарье Федоровне, стоявшей у калитки:

– Где ключ от дачи?

– В сарае, в старой сумке, на стене висит. Закрой и положи на место.

Все, опять сбившись в кучку, молча наблюдали, как Старый мальчик вошел в сарай – ветхое строеньице у самого забора на улицу, – вышел, поднялся на веранду, спросил:

– Даша, ты ничего не возьмешь?

– Сумочка в спальне на комоде.

– А подарки?

– Не хочу. Здесь все отравлено.

5

Она стояла на веранде, оглядывая длинный, покрытый белоснежной скатертью, сверкающий фарфором, стеклом и пунцовыми розами стол. Десять стульев с неудобными изысканными спинками, десять приборов, десять серебряных стаканчиков с двуглавыми орлами, пятилитровый графин с бабушкиной наливкой, хранимой в подполе.

Утром по приезде она завела, вспомнив, как показывала бабушка, часы с пастушком и пастушкой. И сейчас в пыльных закоулках дома глухо пробило полдень – настолько глухо, что она скорее не услышала, а почувствовала. Нервы натянуты до предела. Да нет, человек страшно живуч и, если можно так выразиться, беспределен.

С первым ударом часов Дарья Федоровна вошла в спальню. Раздвинула гардины, высветлился прах эпох, фигура в зеркале в бесформенном бабушкином бумазейном халате, подпоясанном веревкой… А там, за спиной, сад (он полюбил этот сад, этот жуткий дом с грозовой атмосферой двадцатого века… Полюбил? Нет, не то слово… надо подумать, вспомнить…) отразился, пронзенный солнцем, запущенный и пышный, дрожащая листва, оранжевые яблочки, сизая птица, угол желтого комода с французскими духами… Кто тогда принес духи? Ах да, актриса с Флягиным. А Старый мальчик? Золотые серьги и яд. «Прощай. Будь оно все проклято!» Вся жизнь ее отразилась в зеркале, она глядела в свои глаза, усмехнулась, изогнулись уголки губ, в голубой глубине отозвался огонек (однако есть еще огонь! есть! она не поднесет к губам чашу… серебряный стаканчик с ядом!), лицо преобразилось. Вынула шпильки, волосы обрушились на плечи, на руки, на спину (темные пряди вспыхивали красным лоском), сбросила бумазейную ветошь – прозрачный сиреневый сарафан, плетеные сандалии – и скорым легким шагом прошла через кухню и столовую, окна которой выходили на фасад.

Калитка отворилась. Так и есть! Загорайские первые – как тогда. Что сказал Макс: «Гости съезжались на дачу» – пушкинский пароль, таинственный отрывок». И все началось. Сейчас она выйдет к ним, к своре жадных соучастников, – и начнется следствие. Эту случайную разномастную компанию объединяло только одно: тайна смерти.

Оказывается, гости приехали все разом, словно сговорившись, на одной электричке, и тотчас за забором завизжали автомобильные тормоза: прибыли братья.

– Прошу садиться! – сказала Дарья Федоровна при полном молчании; поднялся шумок отодвигаемых стульев. – Нет, Лукаша, это стул Максима. Ты забыл?

– Чур меня! – Лукаша метнулся к перилам.

– Предлагаю расположиться, как год назад. Или вы боитесь, Марина Павловна?

– Мне бояться нечего. Но вообще-то странная затея…

– Кто-нибудь обменяется местом с Мариной Павловной? Ну, кто смелый?

– Я, конечно, сяду, но все это как-то… – пробормотала Загорайская, усаживаясь рядом с пустым стулом; по другую сторону от него молча примостился старший Волков.

– Евгений Михайлович, чья сегодня очередь на выпивку?

– Опять Льва.

– Удивительное совпадение. Ну так разливайте. Шампанского нет, извините, салатов тоже, так, собрала кое-что… да и праздника нет. Вот бабушкина черноплодная рябиновка.

– Дарья Федоровна, Дашенька! – заговорил младший Волков с состраданием. – Прошу прощения, но ведь вы родились в этот день. Жестокий праздник, согласен, и все же…

Атмосфера слегка разрядилась (что значит вовремя сказанное словцо!), и жизнь сразу заиграла жестоким праздником. Лукашка спросил:

– Помянем? – и пустил слезу.

И потек праздник с пустыми разговорами, намеками и подходами, с вечным солнцем, едва заметным сквознячком из каких-то подпольных щелей, крысиной возней на чердаке.

– Как ваша драма, Владимир Петрович? – любезно осведомился старший Волков.

– А… Главное не написать, а пробить.

– У нас в театре пробиться невозможно, – защебетала Ниночка, юный паж, лукавый отрок с золотистой челкой. – Интриги, сплетни, склоки – настоящая травля таланта. Господи, да я уж и не помню, когда была на природе… вот в таком вот раю, например.

– Да, в деревне есть своя прелесть, – согласился старший Волков.

– Не нахожу! – отрезал Лукашка. – Жизнь – это Москва, борьба, кипение страстей.

– Ну конечно, – вставил младший Волков с усмешкой. – Кто кого надует, обменяв Платона на Юлиана Семенова.

– Во мне не сомневайтесь, Лев Михайлович.

– Даша, ты теперь здесь живешь? – спросил Старый мальчик, и все замолчали.

– Мы собрались в последний раз. Дача почти продана. Пусть другие наслаждаются этим раем и делают ремонт, Евгений Михайлович.

– А я б его теперь и не осилил. Выпроводили на пенсию с легким скандалом, – старший Волков засмеялся. – Иные времена – иные нравы. А вот братец мой, напротив, процветает. Не шути́те: перед вами член-корреспондент.

– Да-а! – протянул Загорайский с горечью. – И где это вы так процветаете?

– На просторах великого и свободного русского языка.

– Ведь это ж надо! – умилился Лукашка. – Мы с утра до ночи языком болтаем, а люди на этом дела делают.

– Дела, – членкор вздохнул. – Дела наши – прах и тлен. А вот слово – это жизнь. Во всяком случае, вся моя жизнь и любовь.

– Но все-таки, согласитесь, приятно, когда любовь вознаграждается, – уныло заметил драматург.

– Творчество само по себе счастье, независимо даже от результата, Владимир Петрович. Впрочем, простите, кажется, я впадаю в нравоучительный тон.

Актриса взвизгнула и проворно вскочила на стул, у кого-то с грохотом упала вилка.

– Ой, вон, видите! Видите? Вон! Уже в траве!

– Где?.. Что такое?

– Крыса! Боже мой! – Ниночка села, заметно побледнев и дрожа. – Вы представляете, что-то прикоснулось к ноге, что-то мягкое, мерзкое… Как ты терпишь тут? – она исподлобья взглянула на Дарью Федоровну.

– А я и не терплю. С дачей покончено.

– Дашенька, – заговорил старший Волков с отеческой лаской, – главное – не продешевить. Вы ведь единственная наследница?

– Единственная.

– Прекрасно. Мебель не продавайте ни в коем случае. Лучше сдайте в скупку свою московскую – ведь наверняка ширпотреб? А антиквариат с каждым годом растет в цене. Перевезете отсюда, это обойдется…

– Я продам дом со всем содержимым.

– Да вы что? – старший Волков задохнулся от возмущения. – Вы ж не поэтесса какая-нибудь, чтоб поддаваться святым порывам… Вы – экономист, серьезный человек. Я осматривал, так, мельком… ну, например, овальный стол, кресла и канапе. Побойтесь бога!

– Желтый комод в спальне, – прошептала восторженно актриса. – И зеркало.

– Да даже эти стулья, Дарья Федоровна, – включился в общий хор Загорайский, – на которых мы сидим. Где такое изысканное неудобство теперь найдешь?

– И не забывайте про часы, – горестно вздохнул нищий Флягин. – Пастушок и пастушка, помните? На них можно скромно протянуть годика два.

– Дарья, не суетись! Я найду знатока… – загорелся Лукашка, но Дарья Федоровна перебила его, в упор глядя на Флягина:

– Зачем? Знаток у нас уже есть. А, Володя?

– Я… не знаток.

– Не прибедняйся. Лучше объясни: откуда у тебя такие знания? Про пастушка и пастушку – про нежную любовную пару. А?

Драматург не отвечал, со странным выражением уставившись на хозяйку; та продолжала в гробовом молчании:

– Часы стоят в кабинете на бюро. И, кажется, ты единственный из всех соучастников там не бывал. Или бывал?

– Не бывал.

– Позвольте, – удивился старший Волков, – мы же все поспешили в кабинет, когда покойник скончался.

– Евгений, не торопись, – задумчиво отозвался его брат. – Владимир Петрович в это время спускался в сад за розой для своей дамы. Может быть, вы заходили в кабинет потом?

– Никто при официальных лицах не заходил туда, кроме меня и Алика, – отрезала Дарья Федоровна. – Однако целый год в сарае висел ключ. Так когда же ты бывал в доме?

– Никогда.

– Тебе кто-нибудь описывал часы?

Молчание.

– Кто-нибудь из вас описывал Владимиру Петровичу часы? – членкор выжидающе смотрел на присутствующих.

Молчание.

– Володь, когда ты их видел? – спросил Старый мальчик настойчиво.

– В окно.

– В окно?

– Я заглянул в окно кабинета, когда ходил за этой розой, будь она проклята!

– Куда-то ты не туда ходил, – Дарья Федоровна усмехнулась. – Окно кабинета выходит на огород, а розовые кусты растут в противоположном углу.

– Да, я не сразу пошел к кустам, а прошелся по саду.

– Заглядывая в окна?

Флягин не отвечал, и членкор заметил спокойно:

– Самое любопытное, что хозяин и драматург ушли с веранды почти одновременно: один навсегда в кабинет, другой на огород.

– Господи! – ахнула Загорайская.

– Не поминайте всуе! – огрызнулся Флягин. – Вам ли не знать, из-за кого погиб Макс.

– Что это значит? – спросил Загорайский дрожащим голосом.

– Поинтересуйтесь у своей супруги.

Загорайская откинулась на спинку стула, ловя ртом воздух.

6

– Изумительный дом! – доложила ученая дама, выходя на веранду. – Правда, Витюша?

– Однако денежек на ремонт потребует.

– Какой ты материалист. Поэзия и красота…

– Поэзия тоже требует денег, – перебил строительный деятель. – Чем выше поэзия, тем больше плата. Половицы, например, в кабинете и на кухне надо менять. Двери…

– А, все надо менять! – Макс махнул рукой. Я, собственно, пока и не собирался – это Лукашка деятельность развил. Тут ведь действительно нужны деньги и деньги. Разве что продать драгоценности жены?

– Если б они у меня были!

– Эх, Дашенька, с вашей красотой да сто лет назад…

– Ага, при князьях Мещерских!

– Если серьезно, Максим Максимович, я могу составить приблизительную смету. И возможно, – Волков выдержал многозначительную паузу, – возможно, дешевле построить новый.

– Нет! – возразил Макс, нахмурившись. – Мне нужен именно этот дом… несмотря ни на что. Заранее благодарен, но все это не к спеху: осень на носу.

– Бархатный сезон, – светским тоном подхватила Загорайская. – Кстати, Максим Максимович, вы уже достали билет в Пицунду?

– Нет. И не собираюсь.

– Раздумали? Понятно. В это время нужны просто нечеловеческие усилия, чтоб уехать, – продолжала Загорайская. – Но игра стоит свеч. Изумительное место, целебный воздух. Мы с Витюшей были там всего один раз, и я целый месяц спала, как ребенок.

– Хе-хе, – сказал Лукашка и отхлебнул наливочки. – На курорт, Марина Павловна, не спать ездят.

– Каждому свое! – черные глазки мадам Загорайской сверкнули победоносно. – Некоторых южная нега располагает к любви. Правда, Ниночка?

– Может быть, не знаю, – актриса умоляюще сомкнула детские ладошки. – Я так выматываюсь за год в театре, что во время отпуска действительно сплю, как ребенок.

– Вы и есть ребенок, – вставил старший Волков – неутомимый ценитель женской красоты. – В этом ваша тайна.

– Какие тайны! – капризно отмахнулась актриса. – У меня их никогда и не было.

– А я так думаю, у каждого что-нибудь такое отыщется, если хорошенько поискать, – гнула Загорайская свою линию. – Но вам, Ниночка, я сочувствую, работа действительно нервная. Я б, например, не выдержала, здоровья не хватило бы. – Все с сомнением оглядели мощную, мужеподобную фигуру ученой дамы. – Наверное, на гастролях переутомились?

– В это лето сумела отвертеться.

– Теперь, как всегда, на Кавказ?

– Нет, надоело! Только в Прибалтику.

– Хорошее дело, – заметил старший Волков. – Но там все зависит от погоды.

– Господи! – вздохнул Лукашка. – Мечутся, прыгают с места на место, деньги тратят. А ведь достаточно закурить сигарку. – Тут он и впрямь достал из внутреннего кармана пиджака гаванскую сигару. – О, «Ромео и Джульетта»! Что может быть лучше?

– Трубка лучше, – откликнулся младший Волков и закурил трубочку.

– Нет, сигарка. Так вот, закурить, говорю, в мягком кресле под настольной лампой, открыть, например, томик Рембо… «Пьяный корабль» – и поплыл. Какие там курорты! Вот Максимушка меня поймет. Тоже любитель. Правда, Макс?

– А?

– Декаданс, говорю, любишь.

– Какой декаданс?

– Только русский. Ты – славянофил, не отпирайся. И я тебя за это не осуждаю, даже уважаю…

– Отстань от меня.

– Я отстану, я зла не помню, – Лукашка занялся сигарой, старший Волков сказал озабоченно:

– Обратите внимание, Максим Максимович, на дым от трубки. Видите, откуда тянет? Откуда-то из подпола, щели, норы, лазейки…

– Это вы верно заметили, – Макс усмехнулся.

– Старое дерево, понимаете? Гниет. – Он повернулся к перилам, постучал. – Чуете звук? То-то же. И веранда наверняка позднейшая пристройка.

– Почему вы так думаете? – заинтересовалась Загорайская.

– Взгляните на скобы. А? Уверяю вас, это советские скобы.

– И все равно стоящий дом, – пробурчал ученый секретарь. – Прямо-таки драгоценность. Вам, Максим Максимович, как всегда, везет.

– Как ты считаешь, Даша, мне всегда везет?

– Тебе – всегда. Это опасно. Смотри не сорвись.

– Пойдем чаем займемся?

– Нет.

– Я тебя прошу.

– Нет.

– Нет?

– Нет. Сегодня мой день. Что хочу, то и делаю. Все, что захочу, все сделаю, правда?

– Любое ваше желание, Дашенька, – закон, – подхватил старший Волков. – Сбросить бы мне годков десять, а то и двадцать…

– Евгений Михайлович, не прибедняйтесь!

– Значит, у меня есть шанс?

– Еще какой! Все согласны, что мое желание – закон? Нина, ты согласна?

– Дашенька, дорогая моя…

– Ну так я хочу, чтоб ты пела. Весь вечер. Ведь не похороны у нас, а праздник. Свобода – это праздник!

– Правильно! – загремел Лукашка и взял висевший на спинке стула фотоаппарат. – Шире улыбки, господа! Входите в образ! – Он вскочил. – Замерли! Готово!.. А теперь из личного расположения – академика… Лев Михайлович – индивидуально, во весь рост!

– Какой я академик!

– Будете! Прошу на ступеньки, вот так, с трубочкой…

– Ты будешь петь? – поинтересовался Флягин у Нины. – В этом доме есть гитара?

– Здесь все есть, – сказал хозяин; Ниночка поднялась, пробормотав:

– Пойдем, Макс, посмотрим, можно ли настроить.

Они ушли, Лукашка передвигался по веранде, дымя сигарой и выбирая натуру.

– Дарья, улыбайся, сегодня твой праздник! Прекрасно… Евгений Михайлович!..

– Я уже улыбаюсь.

– Прекрасно, а главное – бесплатно. Супруги Загорайские! Виктор Андреевич – к жене! Вот так… в лучшем виде… Алик!

– А? – Старый мальчик словно проснулся и пробормотал со сна: – Все идет к концу.

– Чего ты такой кислый? Снимаю.

– А, не до тебя!

– Что именно идет к концу? – спросил младший Волков, покуривая свою трубочку на ступеньках веранды.

– Все.

– Вы молоды, я старик. Запомните: ничего никогда не кончается.

Вошла Ниночка – золотистый паж в алых одеждах, за ней Макс нес гитару. Она занялась настройкой, фальшиво звенели струны. Он сел на свое место, младший Волков также присоединился к компании, его брат разлил бабушкину наливку по серебряным стаканчикам.

– Ну что, за хозяина? Кажется, еще не пили?.. За вас, Максим Максимович, за вечный успех и любовь? Будучи за рулем, присоединяюсь духовно.

Все потянулись к хозяину.

– Один момент! – Лукашка в последний раз щелкнул фотоаппаратом, сел и поднял стаканчик. – Максимушка, за тебя!

Макс отхлебнул наливки, раздались вкрадчивые, старинные, трогающую русскую душу аккорды, и прекрасный низкий голос запел:

 
Две гитары, зазвенев, жалобно заныли
С детства памятный напев —
Старый друг мой, ты ли?..
 

Ее просили еще и еще, праздник продолжался, изредка пробегал легчайший сквознячок, будто сквозили отзвуки золота, зелени, пурпура и лазури, уходила жизнь, душа разрывалась от боли и страха, опять прошмыгнула крыса. Последнее прощание. Макс шагнул в темный дверной пролом, прихватив с собой скорбную усмешечку и серебряный стаканчик и оставив слова: «С этой минуты у меня отпуск. Ухожу» – а также записку с вечным проклятьем.

Одновременно драматург Флягин, последовательный неудачник, последний рыцарь в духе средневекового «Романа о розе» и поэт, спустился в сад, но попал на огород.

7

Загорайская выпрямилась, обвела присутствующих пронзительным взглядом и заявила:

– Я всегда стою за справедливость и нравственные идеалы!

– Что это значит? – с тревогой поинтересовался ее муж – ученый секретарь.

– Это значит, – объяснил обычно молчаливый и сдержанный Старый мальчик, – что нос не следует совать в чужие дела.

– Уж вам бы лучше помолчать!

– Вам в свое время помолчать бы. Откуда вы узнали, что Макс собирается в Пицунду?

– Дашенька, – прошептала актриса, – я уже почти достала путевку на Рижское взморье.

– Год тебя не видел, – оборвал Флягин детский лепет, – и отдыхал душой.

– Да, я хотела вывести ее на чистую воду! – закричала Загорайская. – Но откуда ж я могла знать, что все так кончится!

– Может быть, из уважения к чувствам вдовы мы эту тему похерим? – начал было Лукашка, но Дарья Федоровна прервала холодно:

– Мои чувства свободны. Я вас слушаю, Марина Павловна.

Марина Павловна Загорайская кандидат экономических наук, дама властная и, если можно так выразиться, монолитная, заведовала в институте сектором, в котором работал Мещерский. От своих подчиненных, в силу субординации, она была отгорожена двумя шкафами с пыльными папками. В ту пятницу, за день до гибели Максима Максимовича, она вернулась с обеда раньше других сотрудников готовить докладную для директора и сидела в своем унылом уголке, охваченная редчайшим творческим вдохновением. Хлопнула дверь, кто-то вошел в комнату, почти сразу раздался телефонный звонок, и знакомый голос сказал: «Алло!.. Конечно, узнал. Здравствуй, радость моя (пауза). Мне б твои заботы… Похоже, я взвалил на себя непосильное бремя. Со мной такое впервые. Как сказал бы твой рыцарь: и страх и счастье… Не опережай события: все откроется в понедельник, во всяком случае, надеюсь (пауза). Тайна, которой я живу с весны (пауза). Я, разумеется, подонок… ну, мне лучше знать. Но в жизни появился смысл, может быть, позорный смысл… Нет, пусть тайное станет явным (пауза). Ничего ты не потеряла, твои серьги в Опалихе, забыла на даче в последний раз. Отдам в воскресенье… Даша? Утром приехала, сейчас бегает по магазинам (пауза). Если б кто знал, как меня все это мало занимает… Можно и в Пицунду, мне все равно, но с билетами, должно быть, глухо (тут ошеломленная Марина Павловна услышала шаги и голоса возвратившихся с обеда коллег). Ну, пока. Наплевать, я человек рисковый, до завтра.

– Фигурально выражаясь, из моих рук выпало перо, – заключила Загорайская свой пикантный рассказ (и впрямь в похождениях Макса был какой-то пошловатый шик: роковая тайна и актриса-любовница, Кавказ, драгоценности, кабы… кабы не мертвое тело в кабинете и лицо… не надо вспоминать!). – Докладная так никогда и не была написана, – грустно добавила заведующая сектором. Дарья Федоровна, я понимаю, как вам тяжело, и сочувствую от всей души, но я всегда за правду.

Ниночка, враз постаревший подросток-переросток, заплакала, утирая кулачком глаза.

– Я не виновата, – прошептала она, – то есть виновата, но… Даша! Ты должна мне поверить. Когда тут всплыла Пицунда… из-за этой вот ехидны (сквозь детские пальчики на Загорайскую блеснул остренький жесткий взгляд – та ответила ненавистным блеском), я дала себе клятву, я и раньше собиралась, но тут решила твердо покончить и сказала об этом Максу.

– Когда вы ходили за гитарой? – спросила Дарья Федоровна.

– Ну да, ну да.

– А что ответил Макс?

– Ни слова, – Ниночка опять заплакала. – И отравился.

– Стоящий был мужик во всех отношениях, – Лукашка всхлипнул, – царство ему небесное.

– Какая романтическая история, – пробормотал старший Волков и разлил наливку по стаканчикам. – Аж не верится.

– Вы не верите, что можно покончить с собой из-за любви? – ядовито поинтересовался последний рыцарь Флягин.

– Признаться, никогда не верил, но… факт налицо. Я, конечно, мало знал покойника, можно сказать, совсем не знал… Однако умереть на празднике, почти при всех, оставив такую, извините, безобразную записку… Патологическая любовь.

– Ну, именно в безобразии для него и заключалась особая сладость, – заметил драматург. – Оплевать все и всех.

– Не забывайте: он умер в муках, – сказал членкор тихо. – Имейте сострадание.

Помрачнели, помолчали, жгучая тайна сквозила, брезжила в грозовой атмосфере старого дома, старого сада, манила за собой в темный провал – темный ужас (по-старинному – ад), в котором она жила уже год.

– Нина, о какой тайне говорил тебе Макс по телефону? – спросила Дарья Федоровна.

– Наверное, о нас с ним.

– Наверное? Ты не помнишь?

– Слава богу, у меня профессиональная память… правда, и тут профессионалы собрались (косвенный взгляд на Загорай-скую). Не дадут забыть.

– Тайна, которой он жил с весны. То есть весной вы с ним сошлись, так?

– Ну неужели тебе доставляет удовольствие…

– Скверное удовольствие. Но я слушаю. И ты будешь отвечать.

Их любовь началась тою весной в «Славянском базаре» на банкете после премьера «Пиковой дамы», в которой режиссер-новатор доверил Ниночке роль Лизы (ненадолго – это было явно не ее амплуа). Флягин находился в творческой командировке (старался, но безуспешно, овладеть «молодежной» темой на очередной стройке века). Дарья Федоровна сидела дома с простудой и слушала слегка бредовые и жутковатые россказни старенькой Максимовой бабушки Ольги Николаевны, сумевшей как-то и зачем-то пережить близких (удачно, что старушка не дожила до двадцать первого августа).

Дарья Федоровна могла бы догадаться, что Макс, «мужик, стоящий во всех отношениях», не отказывается от того, что само плывет в руки, да и вообще не привык себе ни в чем отказывать. Могла бы, но не догадывалась, потому что не хотела: останавливал страх. Но в день своего рождения – самый страшный день – вдруг очнулась.

– Я позвонила просто так, пожаловаться: интриги душат творчество… впрочем, сейчас не об этом. Ну да, он действительно сказал, что ему бы мои заботы. Я спросила о его заботах, а он заговорил о каком-то бремени, с ним такое впервые, надо открыть тайну и так далее. Открыть именно в понедельник… Я поняла так, что он не хотел портить тебе праздник.

– Вы собирались с ним пожениться?

– Я ничего не знаю и не понимаю! – закричала актриса. – Я не собиралась, наоборот, я стала просить его ничего не рассказывать, а он обозвал себя подонком.

– А что значит «я человек рисковый»?

– А, я сказала, зачем он упомянул мое имя, может, мадам Загорайская подслушивает. Он засмеялся, а она и вправду…

– Значит, ты бывала в Опалихе без меня?

– Ради бога, я умоляю тебя! Зачем копаться…

– В этой грязи, – докончил ее рыцарь. – И вправду незачем.

– Погодите, – заговорил членкор. – Как только мы оказались здесь сегодня, я сразу понял, что не поминки устраиваются и уж, конечно, не день рождения. Идет следствие, так, Дарья Федоровна?

– Да.

– Вы хотите понять, почему погиб ваш муж?

– Да.

– Мне кажется, я не ошибусь, если скажу, что мы все этого хотим.

Членкор не ошибся, он выразил общую мысль, нет, чувство, даже ощущение, едва сквозившее в лицах, взглядах, словах, движениях: на пороге тайны. Души, заполненные житейским мусором, трепетали навстречу неизъяснимому. Почему он посмел умереть, черт возьми, такой же, в сущности, жизнелюб, как они сами, занятый карьерой, комфортом, сексом и тому подобным? Образ самоубийцы (пустой стул меж старшим Волковым и мадам Загорайской) волновал, беспокоил.

– Итак, Владимир Петрович, – продолжал членкор, – давайте послушаем современный «Роман о розе».

8

Связь драматурга с актрисой была давней, прочной, почти узаконенной (почти – потому что обе творческие личности взаимно предпочитали свободу, грубо говоря, они предчувствовали, что не смогут ужиться). В каждый бархатный сезон парочка отправлялась в любимую Ниной Пицунду, между тем как Мещерские, побывав там однажды, предпочитали Крым. Прошлым летом актриса, затравленная интригами (замена для пушкинской Лизы готовилась), объявила, что слишком переутомилась и нуждается в одиночестве. Флягин уступил (Пицунда ему осточертела), однако на праздничном обеде благодаря борцу за правду Загорайской мигом догадался, какого рода «одиночества» жаждет его подруга. Первым порывом было послать их всех куда подальше. Вторым – затаиться… ненависть и странный страх. Дело в том, что Флягин был действительно «последним рыцарем», то есть всю жизнь любил одну женщину.

«Вечер, поле, два воза, ты ли, я ли, оба ли, ах, эти дымные глаза и дареные соболи…» Он спустился в сад оглушенный, не помышляя ни о каких розах, и пошел куда-то по узенькой тропинке в золотых светотенях. Под тяжелыми ветвями старых яблонь, в зеленом раю звенела тишина, горели оранжевые яблочки и блуждала тревога. Она шла откуда-то извне. Он резко повернулся: издали, из распахнутого окна, на него глядел Макс. Словно завороженный этим взглядом, Флягин зашагал к дому.

– Я никогда его таким не видел, – сказал драматург. – Глаза безумные, лицо белое и бессвязная речь. Словом, человек, покончивший счеты с жизнью.

Флягин подошел к окну и спросил: «Так как насчет Пицунды, Макс?» – «Ты понимаешь, как будто начиналась новая жизнь». – «Знамо дело. Новая любовь в бархатный сезон. Вы с ней спутались на «Пиковой даме», так?» – «Пиковая дама»! – Макс оживился и потер лоб. – Все к черту! Нет, я должен добиться с драгоценностями». – «О господи, драгоценности! Обойдешься дешево, свозишь на курорт…» – «Брось, Володь! Это не имеет значения». – «А что для тебя, для подонка, имеет значение?» – «Вот именно. Подонок ей не нужен, а я без нее жить не могу». – «Пожить собираешься?» – «Я ухожу, – Макс тяжело дышал, – прямо сейчас». – «Давай, давай, в преисподнюю. И ее прихвати. Там вас ждут!»