Текст книги "Именем закона. Сборник № 1"

Автор книги: Эдуард Хруцкий

Соавторы: Инна Булгакова,Сергей Высоцкий,Анатолий Ромов,Гелий Рябов,Аркадий Кошко,Ярослав Карпович,Давид Гай,Изабелла Соловьева,Николай Псурцев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 44 (всего у книги 57 страниц)

– Цитирую точно, – завершил драматург свое повествование, – поскольку в ту же ночь записал этот разговор.

– Материал для будущей пьесы, – процедил Старый мальчик.

– Это мое дело!

– Владимир Петрович, – поинтересовался членкор, – а почему об этом разговоре вы не сообщили следователю?

– Зачем вытаскивать на белый свет эту грязь? Он за нее жизнью заплатил.

– Значит, вывод таков: Максим Максимович отравился, после того как Нина объявила ему о разрыве. Ведь он признался вам, что не может без нее жить?

– Признался, и совершенно искренне, – Флягин помолчал. – Странное ощущение осталось у меня от нашего диалога (потому я его и записал). Реплики совпали, но… знаете, будто бы я говорил об одном, а он – совершенно о другом. Должно быть, чувствовал, как смерть надвигается.

– И вы, посулив ему адские муки, сразу ушли?

– Ушел.

– Разглядев, однако, пастушью парочку на часах?

Флягин криво усмехнулся.

– Вы воображаете, будто я влез в окно, всыпал сопернику яду в стаканчик, заставил написать записку и выпить? Так вот, где-то в середине диалога послышались шипение и гул, Макс вздрогнул и обернулся, воскликнув: «Пиковая дама!» А я заглянул в окно: раздался бой часов, три удара. И жизнь его кончилась.

– Нина, – обратилась вдруг Дарья Федоровна к актрисе, – тебе Макс дарил драгоценности?

– Да что ты! У меня, можно сказать, их вообще нет, ну, цепочка, перстень… серьги – это Володины.

– Я, я дарил, сообразуясь со своими средствами. Назвать эти пустяки драгоценностями – дать простор игре воображения.

– Макс отдал те серьги, что ты здесь забыла?

– Отдал. В спальне, когда мы ходили за гитарой.

– Кстати, о серьгах, – заметила Загорайская вскользь. – Александр Иванович принес их вместе с ядом. Помните, Дарья Федоровна? Подарок на день рождения?

– Я все помню. – Она в упор поглядела на заведующую сектором. – Марина Павловна, а почему ваша докладная директору так никогда и не была написана?

– Потому что в ней отпала надобность, – угрюмо ответила Загорайская.

– Это почему же?

– Максим Максимович скончался.

– И какая здесь связь?

– Я писала на него характеристику.

– Зачем?

– Его собирались назначить секретарем ученого совета.

– Вместо вас, Виктор Андреевич?

– Совершенно верно, – Загорайский отхлебнул наливки. – Дело сугубо конфиденциальное, поскольку у руководителей института не сложилось единого мнения по данному вопросу и не хотели, так сказать, возбуждать коллектив. Вообще все должно было решиться в понедельник. Муж вам ничего не говорил?

– Нет. Я поинтересовалась по приезде, как дела в нашем заведении, он отшутился: «Там из-за меня полыхают страсти, а я отстранился и ухожу в отпуск». Я спросила, уж не собираются ли его увольнять, он сказал: «Кажется, наоборот».

– В понедельник откроется тайна, – пробормотал членкор. – Может, об этом он намекал Нине по телефону?

– Вполне вероятно. Он был в курсе. Директор с ним беседовал, а также я. Я был рад свалить с себя тяжкое бремя.

– Все сходится! – закричал Лукашка. – Он сказал по телефону, что взвалил на себя непосильное бремя, так ведь? Не любовная тайна, а служебная. Вы-то хоть это бремя свалили?

– Не на кого. Максима Максимовича я действительно уважал…

– Вы его ненавидели, – холодно возразила Дарья Федоровна. – И завидовали во всем, – она подчеркнула последнее слово. – Вы меня понимаете?

– Я не…

– Вы частенько повторяли, что Максу слишком везет.

– И на этом основании вы смеете утверждать…

– Не только на этом. Вы недооцениваете силу коллектива, Виктор Андреевич. Ходили слухи, что кое-кто вовремя умер, а секретарша Валечка донесла мне про ваше заявление директору: «Он влезет в это кресло только через мой труп». К сожалению, я узнала об этом слишком поздно, иначе вам пришлось бы повертеться перед следователем.

– Подобные намеки… – Загорайский побагровел и встал. – Марина, пошли отсюда!

– Никуда я не пойду, – черные глазки сверкнули злобно. – И тебе не советую.

– Грехи наши тяжкие, – вздохнул Лукашка. – Успокойтесь, Витюша, сядьте, успокойтесь. Неприглядная, конечно, картинка, но ведь не из-за этого Макс отравился, дураку понятно.

– Это абсурд! – закричал Загорайский, падая на венский стул. – Да, признаю, я считал, что ему везет не по заслугам. Но действительно, не из-за меня же он покончил с собой – неужели вы не понимаете? Казалось бы, должно быть наоборот. Перед ним, а не передо мной открывалась блестящая карьера, с выходом, может быть, в международные сферы… Он, а не я выходил победителем. Я мучился над этой загадкой весь год – и сегодня узнаю́… – Загорайский захохотал нервно. – Ведь я оказался прав: не по заслугам! Беспечный и беспутный человек. Проклясть все и всех и собственную жизнь из-за какой-то шлюхи!

– Вы имеете в виду свою жену? – с улыбкой уточнила актриса, невинный маленький паж. – Любопытно было бы почитать ту самую характеристику на Макса… Она не сохранилась?

– Она сохранилась, – глухо ответила Загорайская. – А под шлюхой подразумевается…

– Никто не подразумевается, – сухо перебил ученый секретарь – на одно мгновение приоткрылся темный подвальчик подсознания и тут же закрылся намертво; перед ними сидел корректный чиновник. – Я увлекся, забылся и от всего сердца прошу прощения – инцидент исчерпан. А что касается характеристики, все они на один лад. Зачем ты ее хранишь?

Жена не ответила, членкор заговорил задумчиво:

– Я уже старик, и все моложе сорока кажутся мне юношами. Дашенька, сколько лет было вашему мужу?

– Тридцать пять.

– Молод. Для такого назначения и в таком институте молод. Надо думать, он был действительно талантливым человеком. Или у него была протекция?

– Как ни странно, не было, – ответил Загорайский. – Вот уже год, как я…

– Как вы разыгрываете весьма пошлый вариант «Моцарта и Сальери».

– Во всяком случае, – Загорайский усмехнулся, – яду я ему не подсыпал.

– Так ведь никто не подсыпал? – задал Лукашка риторический вопрос и прищурился, словно подмигивая. – Записка ведь настоящая? Он сам писал?

– Записку написал он, – сказала Дарья Федоровна. – И все же не исключено, что среди нас находится убийца моего мужа.

9

Гости переглянулись, украдкой, с соболезнующим видом поглядывая на вдову.

– Вы хотите сказать, что я этого Моцарта… – начал Загорайский угрожающе, но старший Волков перебил с ласковой укоризной:

– Дашенька, вам надо встряхнуться и осознать, что жизнь все-таки прекрасна. Съездить, например, на курорт…

– В Пицунду?

– Ну зачем вы так. Маниакальные идеи…

– А может, мне закурить сигарку и поплыть на «Пьяном корабле», а, Лукаша?

Лукашка вздохнул и опустил голову.

– Ну что ж, – пробурчал он, – Рембо у тебя есть.

– Правильно. Рембо есть. А вот Брюсова нет. Роман «Огненный ангел». Или есть? Как ты думаешь?

– Засекла все-таки. Ну женщина! Я всегда тобой восхищался.

– Дарья Федоровна, – вмешался членкор, – объясните нам, непосвященным…

– Охотно. На прошлом дне рождения Лукашка пожаловался, что Макс не захотел сменять своих «Аполлонов» на «Огненного ангела». Не захотел, Лукаша?

– Увы.

– Так каким же образом этот «Ангел» оказался в столе у Макса?

– Промашка вышла. Я тебе, Дарья, хотел все объяснить, помнишь, звонил осенью? А ты сказала, что видеть никого из нас не хочешь.

– Помню. Вы мне все звонили. Я бы тебя выслушала, если б ты не начал с дурацкого предложения руки и сердца.

– Ишь Лукаша наш какой прыткий! – изумился старший Волков.

– Не прытче других! – огрызнулся Лукашка, желтые глазки блеснули фанатичным огоньком. – Подумал: какая женщина пропадает.

– И библиотека, правда? Лукьян Васильевич мечтал объединить наши библиотеки. Так объяснись насчет Брюсова.

– Господа, вы должны меня понять. Во-первых, этих самых четырех «Аполлонов» мне как раз не хватало для комплекта. Во-вторых, я был выпимши. Теперь судите меня: я провернул обмен самостоятельно.

– Когда переносил мышьяк в кабинет?

– Именно тогда. «Ангел» у меня в портфеле обретался, в прихожей. Я его прихватил, а также яд. Ну, открыл верхний ящик стола – туда при мне Максимушка бедный «Аполлонов» спрятал, – папку с журналами вынул, а «Ангела» подложил. Все законно. Я же не украл?

– Ладно, ты не вор. Так почему бы не рассказать обо всем этом следователю?

– Э, нет. В уголовщину я не впутываюсь никогда – это мой принцип.

– Разве самоубийство – уголовщина?

– Я ничего не знаю. Но когда я увидел труп, моим первым порывом было переиграть, разменяться обратно. Не сумел, народу тут толклось.

– Но теперь-то, надеюсь, ты обменом доволен?

– Да как тебе сказать…

– Да так и скажи: обмена не было, «Аполлоны» остались тут же в столе. А?

Говорю же: промашка вышла. Я впопыхах не ту папку взял. Забавно, правда? – Лучистые глазки Лукашки бегали, он торопился покончить со скользкой темой. «Аполлоны», непереплетенные, в распаде, лежали в зеленой папке… в точно такой вот, – он нырнул под стол к своему портфельчику, вынырнул с папкой зеленого цвета в голубых накрапах. – Видишь, я привез, мне чужого не надо.

– А что в этой папке?

– Видимо, какая-то научная работа. Да я и не читал, почерк скверный.

– Здесь наверняка черновики докторской Максима Максимовича, – заговорила Загорайская. Я лично дала ему эти папки для работы. Три штуки.

– Точно! – заверил Лукашка. – Черновики: зачеркнуто, перечеркнуто. На последней странице подпись: Максим Мещерский.

– Дай-ка сюда, – Дарья Федоровна открыла папку: рукописный хаос, в котором мог ориентироваться только Макс; обычно из такого хаоса, сбрасывая леса, вырастало стройное здание доказательств и выводов. Она рассеянно заглянула куда-то в середину рукописи – вдруг буквы поплыли у нее перед глазами и давешний страх (он сутки не отпускал ее, он год не отпускал ее) вспыхнул с новой силой. Она вздрогнула, закрыла папку и услышала пронзительный голос Загорайской:

– Дарья Федоровна, в память о Максиме Максимовиче необходимо издать монографию. Ведь труд почти закончен, я в курсе. Оригинальная концепция, великолепный подбор материалов, успех обеспечен. Особенно сейчас, когда пересматриваются и уточняются магистральные экономические установки. Правда, Витюша? Давайте черновики, мы поможем, разберемся. Его смерть…

– Я во всем разберусь сама, – стремясь побороть страх, Дарья Федоровна оглядела обращенные к ней тревожные лица. Почему они так смотрят на меня? Они думают, что я сошла с ума. Но я запомнила страницу. 287-я. Среди хаоса нервных строчек четко выписаны и подчеркнуты черной чертой четыре слова: ГОСТИ СЪЕЗЖАЛИСЬ НА ДАЧУ. Я ничего не скажу им. Это опасно. – Я во всем разберусь сама, – повторила Дарья Федоровна, поднялась, прижимая папку к груди, подошла к двери, взялась за ручку. Членкор сказал:

– Не покидайте нас надолго, Дашенька.

– Я сейчас вернусь.

– Может, ты мне отдашь «Аполлончиков», ну, ту, другую папку, а, Дарья?

– Все может быть, – отозвалась она неопределенно, отворила дверь, миновала темную прихожую и шагнула через порог. Все на месте. Тикают часы с пастушком и с пастушкой. Металлическая коробочка посередине стола, лист бумаги в машинке. «Иначе – берегись!» Вновь представилась та женщина, разложившийся труп – что от него осталось через год?.. Господи, ну время ли тревожить давно исчезнувшие тени! Сегодня, сейчас, опасность, угроза, смерть… Окно! Она оставила открытое окно – точь-в-точь как год назад. Флягин подал идею: он перегнулся через подоконник, чтобы взглянуть на часы. Но ведь достаточно протянуть руку к столу, открыть коробочку… Сегодня кто-нибудь выходил в сад? А тогда? Не помню… я ничего не помню! Следователь выяснял, кто бывал в доме, а ведь подобраться к яду можно и другим путем, но я не помню. В глазах пляшут стремительные нервные буквы, и есть какая-то странность, что-то не то в этом тексте… Ладно, это потом. Гости съезжались на дачу – пушкинский пароль, таинственный отрывок… Ладно, потом, я разберусь, я тоже кое-что понимаю в экономических проблемах Общего рынка, куда затесались эти самые съехавшиеся на дачу гости. Кто-то поставил на стол коробочку с ядом, напечатал загадочную записку, затеял загадочную игру. Никакой мистики! Она разберется, если… Дарья Федоровна усмехнулась… если кто-то не успел еще спуститься в сад, подойти к окну, перегнуться через подоконник и протянуть руку… Она положила папку в верхний ящик стола, заперла окно и вышла на веранду.

Гости рассматривали, передавая друг другу, фотографии и негромко, подчеркнуто спокойно переговаривались. Очевидно, установка такова: отвлечь «безумную вдову» от маниакальной идеи. Старший Волков провозгласил жизнелюбиво:

– Здоровье Дарьи Федоровны!

– Вы присоединяетесь духовно?

– Увы!

Все потянулись к ней с серебряными стаканчиками, она взяла свой, заботливо наполненный до краев; внезапно всплыла фраза следователя: «Мышьяк – яд легко растворяющийся, не имеющий ни запаха, ни вкуса». Помедлив, она пригубила густую, отливающую багрянцем почти безалкогольную, но в избранных случаях обладающую смертельными свойствами, бабушкину наливку. Пусть будет, что будет! Она пойдет до конца.

Дарья Федоровна подняла глаза от стаканчика, почувствовала чей-то упорный, испытующий взгляд. Но разве разберешь, откуда идет опасность? Придвинула к себе пачку фотографий, вгляделась. Веселая компания, очевидно, запечатленная Лукашкой сразу после разговора о Пицунде. Она, как и сейчас, во главе стола (на противоположном от входа на веранду и в дом конце; на этом настоял Макс: «Удаляю тебя от кухни – сегодня твой праздник»). На другом конце, почти рядом с дверью в дом, располагался Лукашка, его, естественно, на фотографии нет. Зато все остальные налицо. Слева от нее, вдоль перил веранды, сидят соответственно: Загорайская, Макс и братья Волковы; справа – Старый мальчик, Нина с Флягиным и ученый секретарь (супруга его подсела к Максу). Стол уставлен розами, блюдами и тарелками; напротив старшего Волкова графин с наливкой и два стаканчика: один Макса, другой – самого виночерпия, так и неиспользованный. Отчаянным усилием она заставила себя взглянуть на мужа. Улыбается, со лба откинуты густые русые пряди, светлые славянские глаза глядят со странным выражением. Отстранился, ушел в себя. Рука протянута к пепельнице, сигарета в длинных пальцах, прозрачный дымок поднимается вверх, чуть косо (сквознячок из каких-то подпольных щелей). «Шире улыбки, господа! Входите в образ!» – приказал Лукашка: каждый создал свой образ и улыбнулся. Загорайская – с угрюмым торжеством; Ниночка – умоляюще, с опаской: шалунишка, побаивающийся наказания. В добродушном неведении относительно скрытого смысла Пицунды улыбаются старики братья (впрочем, не такие уж и старики: ну, старший – еще туда-сюда, толстый, лысый, а младший – «профессорская» бородка, глаза застланы стеклянным блеском очков – наверное, ровесник Загорайского, из тех, кто пошел в гору в шестидесятых: «Мы – шестидесятники», – подчеркнул он). Грузный, весь в нервных морщинах ученый секретарь и худой сутулый рыцарь рядом пытаются улыбнуться – и это им почти удается, только улыбочки отдают оскалом (волчья борьба за существование, за кресло, за женщину). Старый мальчик словно застигнут врасплох, словно в ту же секунду отпрянул, отвернулся от нее, от Дашеньки, и, рассеянно прищурившись, взглянул в объектив. И она – еще не вдова… нет, уже вдова («Даша, – заметил как-то драматург, посягнувший на трагедию, – инфернальная женщина»; она не поленилась посмотреть в словаре: «инфернальная», с латинского: «находящаяся в аду», «демоническая»; ужасно, но ведь не про нее?), итак, она, уже вдова, с легкой, дразнящей и непреклонной улыбкой вступает в свой одинокий ад.

Лукашка – настоящий художник. Замечательная фотография, нет, картина: «пир во время чумы» на сумеречной, в тенях от навеса веранде, открытой в шелестящий, пронизанный светом, покоем и жизнью сад.

Далее – целая стопка индивидуальных портретов. Те же неестественные праздничные улыбки, сквозь которые Лукашка сумел чуть-чуть проявить истинные лики. Нет Макса и Нины… ну да, они ушли за гитарой. Загорайский стоит, слегка наклонившись над стулом жены со стаканчиком в руке, значит, он по требованию фотографа подошел к их краю стола. Членкор на ступеньках с трубкой. И последний снимок – групповой, перед цыганскими романсами: все, кроме нее, тянутся к Максу со стаканчиками; он приподнял свой с ядом и вопросительно глядит на нее – она отвечает молча; все в движении, в смятении, которое вскоре перейдет в ужас мертвого тела подле письменного стола.

– Дарья, – сказал Лукашка нетерпеливо, – ну так как же насчет «Аполлончиков»?

– Бери.

– Где?

– Тебе лучше знать.

– Лучше… – проворчал Лукашка, встал и шагнул к двери. – Один раз уже напоролся… – Исчез в прихожей, и не успел никто слова вымолвить, как его вынесло обратно.

– Ну, знаешь! Ну, ты даешь!.. Или ты вправду…

– Да что такое? – воскликнул кто-то.

– Там на столе коробка эта самая с ядом стоит!

– С ядом? – переспросил Старый мальчик и вскочил. – Тебе следователь отдал мышьяк? Быть не может!

– Нет, пустую коробку. Она находится сейчас в Москве в кухонном шкафу.

– А… эта откуда?

– Не знаю, – Дарья Федоровна оглядела притихшие лица. – Кто-то из вас принес сюда и поставил.

В грозном, чреватом взрывом молчании членкор произнес сакраментальную фразу:

– Так посылали яд античным аристократам духа для самоубийства.

– Или я сошел с ума, или все тут… – начал его брат, а Старый мальчик поспешно двинулся ко входу в дом.

– Не пускать! – крикнула Загорайская. – Не подпускать его к яду!

– Я хочу только убедиться, действительно ли это мышьяк.

– Вам не хватило прошлого отравления, чтоб убедиться?

– Прошлого отравления, повторил Старый мальчик, на глазах присутствующих преображаясь в мужчину: схлынул розовый румянец детства и лицо затвердело. Вы на что намекаете?

– Это вы достали для него яд! Именно вы!

– Для крыс.

– Да замолчите вы оба! – оборвал Загорайский перебранку и вскочил. – Идиоты! Если среди нас опасный маньяк, мы, очевидно, все уже отравлены! Все, кроме одного!

Кто-то ахнул в наступившей мертвой паузе, старший Волков пробормотал:

– Что вы так на меня смотрите?

– Вы все еще за рулем? – гремел Загорайский. – В прошлом году за рулем, в этом году… А графинчик – вот он, на столе. И кому какие дозы вы отливаете… всем кроме себя!

Старший Волков потерял дар речи, гости с ужасом уставились на свои стаканчики. Членкор раскурил трубочку и заговорил:

– Пока мы еще не умерли, давайте хладнокровно рассмотрим ситуацию. Все сели, ну? Дарья Федоровна предъявила нам обвинение в убийстве своего мужа. Пусть она объяснит, на чем основаны ее подозрения.

Она молчала, стараясь связать воедино мысли свои и ощущения. Флягин спросил отрывисто:

– Даш, если, умирая, он открыл тебе тайну, почему ты спохватилась только год спустя?

– Потому, – взвизгнула Ниночка, – что она собрала нас всех, чтобы отравить меня!

Лукашка хохотнул нервно, Старый мальчик спросил:

– Какую тайну, Володь? Ведь Макс умер молча.

– Он умер не молча, – ответил Флягин, и все вздрогнули. – Был разговор.

– С тобой?

– С женой.

– О чем?

– Не подслушал.

– Даша не стала бы скрывать.

– Однако скрыла.

– Не выдумывай.

– Трагедия моей жизни заключается в том, – заметил драматург, – что я не способен ничего выдумать. Даша, я уважал твою волю: умолчать о последних словах мужа. Но теперь, обвиняя нас в убийстве, ты должна объясниться. Я слышал ваши голоса, когда отходил от окна.

10

Актриса пела о цыганской любви, остро пахло свежескошенной травой из сада, Старый мальчик прошептал:

– Ты сама не своя! Что ты собираешься делать?

– Я уже сделала.

– Даша, можешь располагать мною как угодно, что бы ни случилось, ты знаешь.

Она поглядела на него долгим взором и усмехнулась.

– Может быть, ты и пригодишься.

Вокруг закричали «браво», Флягин поплелся за розами, Макс исчез в дверном проеме. Нарастала странная тревога, вытесняя постепенно другие, более жгучие и жестокие чувства. Тревога заставила ее подняться, пройти по веранде, окунуться во мрак прихожей, бесцельно заглянуть в столовую, спальню и наконец отворить дверь кабинета.

Макс стоял у раскрытого настежь окна, обернулся на звук шагов и сказал, задыхаясь:

– Ты все-таки пришла!

– Что с тобой? – закричала она.

– Ничего. Я счастлив.

– Счастлив? Ты еще свое получишь.

– Я на все согласен, только не уходи… Черт, голова так кружится и тошнит! А я хотел… Даша, ты ведь ничего не знаешь.

– Я все знаю.

– Разве? – удивился он, потер рукой лоб и пошел от окна навстречу. – Только не уходи… – Вдруг он согнулся напополам, и его вырвало. – Господи! – Лицо страшно исказилось, он начал медленно сползать на пол, цепляясь за стол и забормотав в бессвязном бреду: – Ты не знаешь, не уходи… предательства нет, эти драгоценности… – вдруг задохнулся, судорога прошла по телу… раз, другой третий… Он затих.

– Да, мы разговаривали в кабинете, – подтвердила Дарья Федоровна и холодно отчеканила странные реплики предсмертного диалога.

– Кто-нибудь что-нибудь понимает? – беспомощно вопросил старший Волков.

– Перед нами разыгрывается спектакль, – произнесла Загорайская. – Только я не знаю, с какой целью. Весь год я была уверена, что Максим Максимович покончил с собой, но если он действительно убит… нетрудно догадаться, кто это сделал.

– Ну, ну? – выдохнул Лукашка.

– Его жена.

– Мариша, тебе голову напекло или ты…

– Ничего мне не напекло. Когда актриса тут распевала, Дарья Федоровна сама призналась своему так называемому другу, что она «уже сделала», а тот ответил, что она может им располагать как угодно, что бы ни случилось. Я это слышала своими ушами. Убийцы! – глухо вскрикнула Загорайская, на миг обнажилась неукротимая натура ученой дамы.

– Вы за всеми своими сотрудниками следите или только за Мещерскими? – поинтересовался Старый мальчик.

– Только за нами, – объяснила Дарья Федоровна. – Марина Павловна так же любила Макса, как ее муж ненавидел его. И, заводя разговор о Пицунде, все рассчитала точно.

– Интересно! – протянул ученый секретарь, угнетенный безупречностью жены. – Интересно! – воскликнул он в предчувствии перспектив. – Очень интересно!

– Ничего интересного, – отозвалась Дарья Федоровна, загоняя Загорайских обратно в семейную камеру. – Чувство сильное, безответное, скорее материнское.

– Материнское? – недоверчиво уточнил старший Волков, но Загорайский, очнувшись от мечтательных перспектив, рявкнул:

– Так что же она рассчитала?

– Что после ее намеков я с Максом жить не стану. Он собирался якобы в Крым, и, конечно, я сразу догадалась зачем – точнее, с кем – он отбывает в Пицунду. И Марина Павловна знала, что я догадаюсь.

– Какая коварная женщина… – начала актриса печально, и Загорайская уже открыла рот, чтоб достойно ответить, но членкор заговорил властно:

– Все мелкие счеты – потом! Сейчас о главном. Дарья Федоровна, ваш муж тоже знал, что вы догадались?

– Конечно. Мы поняли друг друга, как всегда понимали – с первого взгляда. Он хотел, видимо, объясниться… или оправдаться. Словом, он предложил мне заняться чаем, чтобы поговорить наедине. Я отказалась. Все было кончено.

– Вы, Дарья Федоровна, опасная женщина. Вы не умеете прощать.

– Не умею.

– Значит, он покончил с собой из-за жены, а не из-за любовницы, – протянул старший Волков с недоумением. – Так получается, Дашенька?

– Не получается.

– Но предсмертная записка…

– Да почему «предсмертная»! Да, мы так решили, я целый год считала, что он запутался во всей этой пошлости и в порыве отвращения… к себе, вообще к жизни, все проклял и умер, тем более что его мать умерла так же. А между тем в записке речь идет не о смерти, а о прощании.

– Смерть и есть прощание, – заметил драматург.

– Володя, у меня осталось такое же ощущение от последнего разговора с ним, как и у тебя: мы говорили о разном, он об одном, я о другом. То же и с Ниной по телефону.

– И вы на основании каких-то ощущений… – начал Загорайский, но Старый мальчик выпалил, словно выстрелил:

– Коробка с ядом в кабинете! (Загорайский осекся). Макс прислал с того света?

Все вновь со страхом уставились на серебряные стаканчики с двуглавыми орлами. Незабвенный тринадцатый год – и крысиная возня на чердаке. А ведь кто-то из них  з н а е т. Вот в чем ужас: кто-то знает все. Раздался слабый, но четкий, «профессорский» голос членкора:

– Прежде чем идти дальше, позвольте мне, как человеку со стороны, восстановить более или менее известный ход событий. Итак, гости собрались на дачу…

– Гости съезжались на дачу, – неожиданно для самой себя произнесла Дарья Федоровна вслух загадочную фразу.

– Простите?

– Кажется, у Пушкина, Лев Михайлович, есть рассказ или повесть с таким названием?

– К сожалению, только начало повести. Таким образом, мы съехались на дачу. Марина Павловна заводит речь о Пицунде, и кое-кто из присутствующих понимает истинное значение ее намеков.

– Я лично ничего такого не понял, – процедил Загорайский, на что старший Волков заметил назидательно:

– Муж всегда понимает последним, Виктор Андреевич. Такова логика любви.

Актриса с ученой дамой отозвались немедленно и разом:

– Любовь не поддается логике.

– Уж в этом вы спец.

– Да помолчите вы все! – воскликнула Дарья Федоровна. – Лев Михайлович, я прошу вас продолжать. Наверное, вы единственный из нас способны рассуждать бесстрастно.

– Попробую. Я говорил следователю, что в смерти Максима Максимовича кроется страшная тайна, что кто-то довел его до самоубийства. Сейчас дело принимает иной, даже более трагический оборот. Давайте разбираться. Итак, кто догадался о Пицунде?

– Например, я, – сказал Старый мальчик. – Марина Павловна постаралась.

– Кто еще? Лукаша?

– Ни-ни. Я в любовных шашнях ничего не смыслю, а на курортах только деньги зарабатываю.

– Значит, мы с братом, Лукаша и Загорайский глядим и не видим, слушаем и не слышим, какие события разворачиваются перед нами. Муж разоблачен, жена дает понять ему, что между ними все кончено; то же самое, по ее словам, делает и любовница. Он уходит в кабинет, где пишет отчаянную записку и имеет два интересных разговора, с соперником и женой. Пошлая, извините, мелодрама неожиданно кончается смертью. Через год жена заявляет (и, видимо, имеет на это право), что среди нас находится убийца Мещерского. Я пока выдвигаю грубую схему, не касаясь множества деталей, по-видимому, очень важных. Исходя из этой схемы, можно следовать двумя путями. Первый: искать лицо, заинтересованное (или виновное) в гибели хозяина по мотиву преступления, если таковое имело место. Путь психологический. Второй, так сказать, технический: восстановить картину происшествия и тем самым выяснить, кто имел возможность украсть мышьяк и подсыпать его в стакан покойного. Мы все, в том числе и жена, уверовали в самоубийство, как вдруг она находит в кабинете Максима Максимовича коробочку с ядом, так, Дарья Федоровна?

– Вчера впервые после того дня рождения я приехала в Опалиху для встречи с покупателями дачи. В кабинете на письменном столе, точно на том месте, что и год назад, я обнаружила коробку с белым порошком. В пишущую машинку вставлен лист бумаги с отпечатанным текстом: «Насчет драгоценностей можем договориться, тем более что их не хватает. Иначе – берегись!»

– Очень любопытно, – пробормотал Флягин.

– Очень, – подтвердил членкор. – Что вы по этому поводу можете сказать, Дарья Федоровна?

– Ничего. Никаких драгоценностей у меня никогда не было. Насколько мне известно, у Макса тоже.

– Тут фигурировали какие-то серьги…

– Да вот они, на мне! – закричала Ниночка. – Бирюза в серебре… вот, глядите!

– Я подарил Даше серьги, – решительно вмешался Старый мальчик, – в виде очень тонких золотых колец. Они целы?

– Так и лежат в спальне на комоде. Это все не то. «Насчет драгоценностей можем договориться, тем более что их не хватает». Можем договориться, потому что не хватает? Что значит «не хватает»? Бессмыслица. Я не понимаю текст. А ведь кто-то из нас понимает.

– Идиотская шутка, – пробормотал старший Волков. – Розыгрыш.

– Так ведь нет же! Не розыгрыш. Макс дважды перед смертью употребил это слово: в разговоре со мной и с Володей. Драгоценности! Что вы об этом думаете, Лев Михайлович?

– Дело представляется все более фантастическим. Дарья Федоровна, ваш муж в тот день употребил это слово трижды. Да, да, и в разговоре со мной, когда мы мыли яблоки на кухне. Но тогда я не придал этому значения. Мы рассуждали о прелести жизни в деревне, он пожаловался, что ремонт будет стоить кучу денег, вдруг спросил: «Вы не интересуетесь драгоценностями?» Я ответил отрицательно, он сказал вскользь, что они с каждым годом растут в цене, и заговорил о садовом участке. Что все это значит? Допустим недопустимое: Максим Максимович был связан с какой-то бандой, спекулирующей драгоценностями. Он умирает, однако за ним остается должок, о чем предупреждают вдову, думая, что она в курсе. Но… коробочка с ядом. Вполне прозрачный намек на прошлый день рождения. Или кто-то из членов банды сидит тут, среди нас? Абсурд!

– Да уж! – возмутился ученый секретарь. – Значит, для ремонта дачи Максим Максимович хотел продать какие-то драгоценности?

– Ничего подобного у нас не было!

– Дарья, не скажи, – возразил Лукашка. – Покойник правда был везунчик, земля ему пухом. Несколько книг у него – настоящие драгоценности, поверь, в этом я кое-что понимаю.

– Наследство, – неожиданно высказался Старый мальчик. – Получил драгоценности от бабушки вместе с дачей.

– Это мысль! – воскликнул членкор. – Ведь не исключено, Дашенька?

– Не знаю. При мне она ни о чем таком не упоминала. Она жила на крошечную пенсию и почти до конца работала уборщицей на станции.

– Да ведь она могла продать хотя бы часы с пастушками! – закричал Флягин. – Видимо, старческий маразм.

– Да нет, не сказала бы. Правда, она иногда заговаривалась, но ведь ей было уже под девяносто и перенести гибель сына, исчезновение внука… а мать Макса отравилась.

– Мышьяком? – вскричала актриса.

– Не знаю. Бабушка, выйдя тогда через год из больницы, не смогла оставаться в Москве и приехала в Опалиху. Здесь, в этом самом кабинете, она и нашла труп невестки.

– О Господи! – ахнул кто-то.

– И все равно она сохранила ясность ума и память, как это ни удивительно. Мне кажется, потеряв всех, она тем более дорожила этим старым хламом и надеялась сохранить его для внука. Все тридцать лет надеялась. Но драгоценности… откуда? Не верю. Ведь не из князей же Мещерских они в самом деле! Средняя интеллигентная семья. И потом: зачем бы Максу это скрывать от меня?

– Он еще и не то от вас скрыл, Дашенька, – вставил старший Волков. – В его жизни готовился какой-то переворот. Помните? Тайна откроется в понедельник.

– Кто-то узнал про эту тайну и убил его, – прошептала она.

11

В наступившей паузе запела сизая птица в розовых кустах, не заглушив, однако, крысиную возню; их игры то затихали, то возобновлялись, образуя постоянный тревожный фон. Странный контраст сияющего, такого живого сада и «пира во время чумы».