Текст книги "Именем закона. Сборник № 1"

Автор книги: Эдуард Хруцкий

Соавторы: Инна Булгакова,Сергей Высоцкий,Анатолий Ромов,Гелий Рябов,Аркадий Кошко,Ярослав Карпович,Давид Гай,Изабелла Соловьева,Николай Псурцев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 57 страниц)

И Корнилов не нашелся, что ответить. Такое бывало с ним крайне редко. Он только слегка пожал плечами.

– Я задаю бестактные вопросы, – сказала Наталья Станиславовна. – Вас, собственно, что интересует?

– Недоразумение с вашим сыном скоро разъяснится. А я пришел по делу деликатному и заранее прошу извинения. Меня интересует судьба вашего покойного мужа, Алексея Дмитриевича.

– Зачем же тревожить память усопших? – тихо сказала Наталья Станиславовна. – Дети за отцов не отвечают. Нам так говорили раньше.

– Вы меня не поняли. Речь идет о восстановлении доброго имени вашего мужа.

Трясущейся рукой Наталья Станиславовна опять сняла пенсне и положила на стол. Слезы текли у нее по щекам и падали на халат. Она смотрела на Корнилова немигающим взглядом, но Игорь Васильевич чувствовал, что Бабушкина не видит его, что мыслями своими она сейчас далеко. Молчание длилось долго. Наконец Наталья Станиславовна сказала:

– Доброе имя Алексея Дмитриевича никакой народный суд опорочить не смог. Для нас с сыном, для тех, кто знал его хорошо, он умер честным и незапятнанным.

– Вам не должно быть безразлично публичное восстановление истины! – Корнилов никак не ожидал такой реакции.

– Все, с кем Алексей Дмитриевич работал, дружил, давно умерли. Кто теперь может вспомнить начальника цеха Бабушкина из типографии Володарского? – Она вытерла слезы краем халата и улыбнулась: – Спросите, кто сейчас помнит и самого Володарского? Начнется новое разбирательство, начнут поминать имя мужа всуе…

Корнилов подумал, что она просто не уверена в том, что истина будет восстановлена. А разве он сейчас был уверен в этом? У него имелось горячее желание восстановить справедливость, но он знал, что сделать это будет не просто. Он и в этот дом пришел, чтобы найти какие-то зацепки себе в помощь, а выходит, что поторопился.

– Голова у меня идет кругом, – вздохнула Наталья Станиславовна. – Сына арестовывают, подозревают в чудовищном деле, мужа хотят реабилитировать. Вы поймите, товарищ, Митя человек беззащитный. Мухи не обидит, а его забирают. И деньги эти… Вы должны поверить ему – он в саквояж даже не заглядывал!

– Старик, которому принадлежали деньги, работал с вашим мужем в секретном цехе. Воровал, печатал поддельные талоны. А потом сумел все свалить на Алексея Дмитриевича.

– Да что они, в суде-то, все каменные были?

– Преступник действовал не один.

– И вы думаете, что Митя…

– Теперь не думаю.

– Чего же вы хотите от меня? – печально спросила женщина.

А чего, собственно, хотел он добиться своим приходом? Сказать матери, что с сыном ее будет все в порядке? Она поверит в это только тогда, когда сын вернется домой. Сообщить вдове, что ее муж был честным человеком? Да она в этом и не сомневалась!

– Если можете, помогите мне, – сказал Корнилов. – Человека, которому принадлежал саквояж с деньгами, звали Капитон Григорьевич Романычев.

– Капитоша?!

– Вы его знали?

Наталья Станиславовна не ответила. Будто бы и не слышала вопроса. Рассеянный взгляд ее остановился на окне. Корнилов невольно проследил за ее взглядом. Большой желтый автобус набирал скорость, оставив на остановке полную женщину в ярком цветастом платье. Женщина растерянно оглядывалась. Не знала, в какую сторону идти. Рядом с нею стоял большой серый чемодан.

– И почему они ездят к нам отдыхать? – задумчиво сказала Наталья Станиславовна. – В холодный сырой город, под вечный дождь. От тепла едут, от фруктов…

В ее словах Корнилову почудилась такая тоска по теплу, что он вдруг ощутил, как сыро и промозгло в доме.

– Наверное, устают от жары, – сказал он.

– Наверное. Только я бы никогда не устала. Сидела бы на солнышке и грелась, грелась… Да, вы о чем-то меня спросили?

– Вы знали Капитона Григорьевича?

– А как же! Он у нас бывал часто. Видный молодой мужчина. Только совсем неотесанный. Наша Танечка занималась его воспитанием – снабжала книгами, водила в театр, учила держать в руках вилку с ножом…

– Танечка – это кто?

– Сестра… Простите, – Наталья Станиславовна пристально посмотрела на Корнилова. – Вы сказали, что саквояж принадлежал Капитону? Значит, это его убили?

Корнилов кивнул.

– Что со мной творится?! Отвлеклась на эту таджичку и упустила главное. Выходит, что Митю обвиняют в смерти Капитона?

– Они были знакомы?

– Откуда? Митя родился в сорок первом. – «Как и дочь Романычева», – отметил Игорь Васильевич. – А после войны мы с Капитоном ни разу не встречались. Думали, что он погиб в блокаду.

– А Таня?

– В марте сорок второго не вернулась домой с дежурства. Она была дружинницей МПВО.

Вдруг какая-то мысль обеспокоила Наталью Станиславовну. Лицо ее сделалось тревожным.

– А как же тогда саквояж и деньги? Это Капитон подошел в автобусе к сыну?

Корнилов кивнул.

Женщина долго молчала. Наконец спросила:

– Он что же, специально разыскал Митю? С какой целью?

«С логикой у старухи все в порядке», – подумал Игорь Васильевич и сказал:

– Это меня больше всего и занимает.

– Боже мой, боже мой! – тихо прошептала Наталья Станиславовна. – Что же ему, мало было Алексея Дмитриевича?

В ее тихом голосе было столько уверенности в том, что Капитон намеренно сыграл с сыном злую шутку, что Корнилов и сам на какое-то мгновение поверил в дьявольский план старика.

– Да, тут есть загадка. И у Капитона Григорьевича уже не спросишь.

– А мы ничего не знаем. Клянусь вам. Ни я, ни Митя.

– Не волнуйтесь, Наталья Станиславовна. У меня в этом нет сомнений. Наверное, я поступил опрометчиво, придя к вам? Доставил лишние волнения. Но я надеялся: а вдруг у вас сохранились какие-то отношения с бывшими друзьями мужа, с его сослуживцами…

– Нет, нет… Друзья его погибли. С сослуживцами мне было бы тяжело встречаться. Да они и не приходили.

Когда Наталья Станиславовна провожала Корнилова, из приоткрытых дверей позвали:

– Наталья! Я же просила тебя!

Бабушкина вопросительно посмотрела на полковника.

– Пускай зайдет, – сказали за дверью весело. – Не развалится.

Корнилов усмехнулся и взялся за ручку двери.

– Вы извините, Елизавета Станиславовна больной человек… – Бабушкина испытывала неловкость.

– Нечего там шептаться, – крикнула сестра. – И оставь нас одних.

Комната, в которую вошел Корнилов, была треугольной. Одну сторону этого странного обиталища занимало наполовину занавешенное окно. Около него стояла никелированная, как и в первой комнате, кровать. В кровати, привалившись к подушкам, сидела темноволосая, исхудавшая до крайней степени женщина. Возраст ее определить было трудно. Корнилова поразили ее глаза – необычайно живые и светящиеся каким-то жадным любопытством.

– Ну что, испугались? – спросила женщина улыбаясь. – Садитесь поближе. Не укушу. – Она показала на удобное старое кресло рядом с кроватью.

Корнилов сел.

– Как вас звать-величать?

Он назвал себя.

– Полковник? – спросила женщина, бесцеремонно разглядывая Игоря Васильевича.

– Полковник. – Корнилов усмехнулся.

– Вы не удивляйтесь. Я все детективы прочитываю. И по телевизору их смотрю. Только там полковники более сытые. – Корнилов оглянулся и только сейчас заметил в одном из углов небольшой телевизор, стоящий на табуретке. – Не сердитесь на меня, – продолжала женщина. – У меня к вам серьезное дело. Наталья о нем не знает…

– Я вас слушаю, – сказал Корнилов, стараясь показать свою заинтересованность, но маленькая фальшь не укрылась от внимания больной.

– Нет, правда, дело серьезное, – в ее голосе проскользнула нотка обиды и тут же угасла. – У нас с Димитрием нет секретов. Сестра совсем старая, ей не все расскажешь. Ее мы бережем. А мне все равно помирать скоро. Все Митькины тайны на тот свет унесу. – Она засмеялась резким заразительным смехом, и Корнилов подумал о том, что в ее смехе, в ее словах о смерти нет ни тени бравады. Но от этой естественности холодок бежал по коже. – У меня ведь канцер, – она развела худющими руками. – Операцию я делать не дала. Не верю я в операции. И вот зажилась – уже седьмой год пошел. Ни одна больница меня не держит. Сижу у Мити с Натальей на шее. Книги читаю. Смотрю телевизоры. Один – с большим экраном, – Елизавета Станиславовна показала на окно.

– А какие же у вас с Дмитрием Алексеевичем тайны?

– Это дело чрез-вы-чайное! И лучше бы вы Дмитрия у себя подольше подержали. Подольше, подольше! Не то его могут убить. Только не торопитесь зачислить меня в психи. У них на службе не все в порядке. Жуликов много. Воруют…

– Да что же воровать? – удивился Корнилов.

– А вот представьте себе – приезжает группа в Москву. Экскурсантов человек сорок. Из этих сорока – человек пять-шесть имеют в Москве друзей или родственников. То на обед в гостиницу не придут, то на ужин. То сутки отсутствуют и даже ночевать не являются. А групповод и покормить кого-нибудь может, и на сутки поселить в гостинице. За денежки, конечно. – Она говорила быстро, воодушевленно. Большие глаза блестели. – А иногда бывает и такое: в путевке сказано, что проживание в гостинице «люкс», а селят при колхозном рынке. Разницу куда? Туристу? Нетушки! Себе в карман. Вот Митя и написал директору большое письмо о безобразиях. Сказал, что если меры не примут, выступит на собрании. От директора пока ни слуху ни духу, а Дмитрию пригрозили. Сказали: «Найдем на тебя управу». Вот и нашли.

– Что вы имеете в виду?

– Деньги! Как вы не понимаете! Это же они подсунули.

– Девяносто три тысячи?!

– Что для них эти тысячи! – она посмотрела на Корнилова с каким-то веселым задором.

– Я должен вас сразу же разочаровать – мы знаем, кому принадлежат деньги. Но я поговорю с Дмитрием Алексеевичем.

– Дмитрий вам не сказал про свою контору?! – Казалось, она не желает и слышать о том, чьи деньги на самом деле. – Это вполне в его духе. Молчун. Вы знаете, что его отец погиб в блокаду?

– Знаю.

– Безвинно погиб. По ложному доносу. – Корнилов насторожился. – Димитрий уже несколько лет хлопочет, чтобы отца реабилитировали, а матери и словом не обмолвился. Я у него признание клещами вытащила. Чувствовала: носит что-то в себе, скрывает. А у меня интуиция знаете как развита?!

– И ваш племянник знает, кто писал ложный донос?

– Ну откуда ему это знать! В прокуратуре сказали: «сигнал» о фальшивых талонах поступил анонимный, но факты подтвердились. И оснований для пересмотра дела нет. Но мы-то все знаем, что Алексей с голоду бы умер, а бесчестный поступок не совершил.

Она откинула голову на подушку и замолчала, разглядывая Корнилова. Совсем как ее сестра. Только взгляд у нее был пронзительный до жути. И на лице Елизаветы Станиславовны появились бисеринки пота – чувствовалось, что разговор ее утомил.

Один вопрос не давал Корнилову покоя с момента прихода в этот дом, и он наконец решился его задать:

– Елизавета Станиславовна, а почему у вашего племянника нет своей семьи?

– Да потому что две старухи сидят у него на шее. Какой третьей женщине захочется въехать в наш дом! – Она засмеялась, но тут же остановила себя. – Да нет, я шучу. Такая женщина у него есть. И милая, и добрая, и образованная, и Дмитрия любит, да у нее у самой папа восьмидесятилетний к постели прикован. Вроде меня – никак умереть не может. А годы идут, идут… Да вы не огорчайтесь.

Корнилов поднялся.

– И прошу вас – поосторожнее с ворами из экскурсионного бюро. Как бы они Димитрию не навредили.

17

– К сожалению, у Бабушкина полное алиби, – доложил утром оперуполномоченный Филин. В серой, красиво выстроченной рубашке и в вельветовых джинсах он напоминал полковнику десятиклассника. Впрочем, Филин всегда был похож на мальчишку из-за ярко-рыжей копны непокорных волос.

– И глубокое у тебя сожаление? – поинтересовался Корнилов, который никак не мог простить себе, что, поддавшись внезапному порыву, подал вчера Наталье Станиславовне надежду на скорую встречу с сыном.

– Легкое, товарищ полковник. Еще вчера думал: здорово мы дело раскрутили! А сегодня…

– Что же это за алиби?

– Ездил Дмитрий Алексеевич «на природу». Не соврал. Пять свидетелей подтвердили, что все время – с вечера субботы до утра понедельника – был он с ними. Не отлучался ни на час.

Корнилов почему-то подумал о больной тетке Бабушкина из нелепой треугольной комнаты.

– У меня сейчас в гостях одна женщина, – сказал Филин. – Может быть, вы захотите поговорить с ней?..

– А я думал, что женщинами у нас только Бугаев интересуется.

– Шикарная блондинка, товарищ полковник! – оперуполномоченный сказал это тоном опытного сердцееда и густо покраснел. – Это женщина Бабушкина.

– Еще одна Бабушкина?

– Да нет Она – Яковлева. Александра Васильевна Яковлева. Любовницей ее не назовешь, обстоятельства у них такие…

– Понятно, понятно! – остановил Игорь Васильевич сотрудника. – Слышал я о ней, можешь не продолжать. Приглашай.

– Мне сказали, что Дмитрия Алексеевича теперь отпустят? – спросила Яковлева, когда полковник усадил ее в кресло и сам сел напротив. Была она миловидна и женственна. Но в годах. «Лет сорок, не меньше, – подумал Корнилов. – И за собой следит».

– Да, сегодня же, принесем извинения и отпустим.

– Никакими извинениями не залечишь обиду. Когда арестовывают невинного человека – это трагедия.

– Бабушкина не арестовали, а задержали.

– Какая разница! Эти юридические тонкости понятны только юристам. А люди говорят: «арестовали», «упекли».

– Александра Васильевна, поставьте себя на наше место: рядом с квартирой Бабушкина находят труп, в квартире – почти сто тысяч рублей, принадлежащих убитому. И нам становится известно, что у Дмитрия Алексеевича были причины ненавидеть убитого!

– Какие?

– Вам ничего не рассказал капитан Филин?

– Капитан? – Она улыбнулась. – Этот рыжий юноша капитан? Он ничего не сказал. Значит, Дима знал убитого?

– Да. – Корнилов рассказал ей о Романычеве. Он и пригласил Яковлеву к себе ради этого. Надеялся, что от Александры Васильевны узнает какие-нибудь подробности о судьбе Бабушкина-старшего.

– Дима упоминал про любознательного деда, который ездит с ним на экскурсии… – Она замолчала, вспоминая, что еще слышала от Бабушкина. – Но он даже имени старика не знал. Правда. У нас с Дмитрием Алексеевичем друг от друга секретов нет. Если бы даже Дима понимал, кто перед ним, он никогда не стал бы марать руки. А взять деньги?! Вы его совсем не знаете!

– Откуда же, только вчера познакомились.

Женщине почудилась в его словах насмешка, и она посмотрела на полковника с укоризной.

– Не сердитесь, – виновато улыбнулся Игорь Васильевич, – нет-нет да и прорвется милицейский юмор.

– Что вы, что вы! – запротестовала Александра Васильевна. – У вас и правда не было времени поближе познакомиться с Димой.

– Бабушкин ведь писал в прокуратуру, в Верховный суд? Значит, ему не безразлично доброе имя отца!

– Писал… Диме ответили: оснований для пересмотра нет. Что же теперь? Самое страшное – зациклиться. Можно убить на поиски правды все силы. Жизнь! У меня тяжело болен папа…

– Да, я слышал.

– Много лет назад папу незаконно уволили из научно-исследовательского института. Он был хороший специалист по гидротехнике – его приглашали на работу в другие места. Уговаривали. Но папа сказал: правда на моей стороне, я им докажу! Восемь лет он воевал. Его то восстанавливали, то снова увольняли. Искали любой повод. В конце концов он добился своего, но стал инвалидом. Последние годы уже не встает с постели. Нет! Я не хочу для Димы такой судьбы.

«Может быть, им так проще? – подумал Корнилов, когда женщина ушла. – Одно дело – воевать за живого человека, другое – за доброе имя погибшего. Самого человека не вернешь, а доброе имя… Уйдут эти люди – уйдет и всякая память о Бабушкине. Останется два десятка страниц судебного дела».

Может быть, напрасно терял он время на долгие разговоры с родными Бабушкина, с отцом Никифором?

Дверь в кабинет осторожно приоткрылась – заглянул Бугаев.

– Входи, Семен, – пригласил Корнилов и показал на кресло. Майор был непривычно тих и молчалив.

– Чем порадуешь?

– «Ходить бывает склизко по камешкам иным», – продекламировал вместо ответа Бугаев. – Филин мне рассказал про алиби Бабушкина.

– А как твои поиски? Узнал, где отдыхала Мария Гавриловна Савина?

– В поселке Сива Пермской губернии. Я отыскал оттуда двух свидетельниц.

– Странное дело, – сказал Корнилов. – Я давно заметил: твои свидетели чаще всего женщины. И что же они засвидетельствовали?

– Теперь это мало что изменит.

– Ты докладывай! Оценивать будем потом.

– Баул… – Бугаев вспомнил препирательства с Бабушкиным и пожалел, что так и не заглянул в энциклопедию, чтобы выяснить разницу между баулом и саквояжем. – Саквояж пермячки у старика видели. Обращался дедушка с ним довольно небрежно, даже на полку забросил. Факт передачи саквояжа экскурсоводу девчата не зафиксировали. Шофер, кроме дороги и автоинспекторов, вообще ничего не видел. Так что хлопоты мои оказались напрасными.

Игорь Васильевич нахмурился.

– Легкомысленный ты человек, Сеня. Не обижайся. Не слишком утруждаешь себя раздумьями, голову жалеешь. Если Романычев в субботу с саквояжем по экскурсиям разъезжал, а вечером его уже убили, то вывод можно только один сделать: в отношении этих денег у него был какой-то план. То ли он хотел перепрятать их, то ли кому-то передать.

– Бабушкину? – с ехидцей спросил майор. – В качестве компенсации?

– А почему бы и нет? – серьезно ответил Корнилов.

– Может быть, Медников прав? – сказал Бугаев. – И убийца не связан со стариком? Не сто тысяч он искал, а четвертной. Затащил труп в разрушенный дом, осмотрел карманы, нашел ключи…

– Человек со стороны? Хотел бы я, чтобы эта версия подтвердилась. – Корнилов покачал головой.

18

Дмитрий Алексеевич Бабушкин выглядел утомленным. Больше всего Корнилова поразило, что он не брит. Светлая, с сединой щетина росла в разные стороны.

– Что же вы, Дмитрий Алексеевич, дали себе слабину? – спросил полковник. – Или нечем бриться?

Бабушкин не ответил.

Здесь, на этом стуле, перед Корниловым сидели разные люди. Нередко доставленные, как и Бабушкин, из внутренней тюрьмы. Опустившиеся и несломленные, заискивающие и готовые броситься на хозяина кабинета с кулаками, безразличные ко всему на свете и педантично заботящиеся о своей внешности. По тому, как они выглядели, можно было судить о многом. Корнилов всегда был предельно внимателен к эмоциональному состоянию своих гостей – порой это давало поразительные результаты.

– Следователь вынес постановление о вашем освобождении…

Апатия на лице Бабушкина сменилась радостной улыбкой. Так улыбается мальчишка, когда мать разрешает наконец пойти ему на улицу, куда его уже давно высвистывают приятели.

– Следствие по делу об убийстве Романычева еще не закончено. Поэтому вам не разрешается покидать город.

Улыбка угасла и обернулась разочарованной гримасой. Нет, Бабушкин совсем не умел скрывать свои эмоции.

– Значит, я по-прежнему на подозрении?

– Подозреваемых в таком тяжелом преступлении мы не отпускаем. Сейчас вы вернетесь в камеру, возьмете свои вещи и можете ехать домой. К вам на службу я позвоню. Только, Дмитрий Алексеевич, мне хотелось бы поговорить с вами… на другую тему.

– Пожалуйста!

– Что вы знаете о судьбе своего отца?

– Наверное, все. – Вопрос Корнилова не вызвал у него никаких эмоций. – Мама до сих пор скрывает от меня правду, но когда я поступал в институт, тетка мне все рассказала. Надо же заполнять анкеты, писать автобиографии. Тетка сказала, хуже будет, если тебя уличат во вранье. Никому не докажешь, что ты ничего не знал. Она права.

– Это не помешало вам поступить в институт?

– А я выбрал педагогический, – Бабушкин усмехнулся. – Парни там были в почете. А потом, в деле папы не было никакой политики, да и времена изменились.

– Вам никогда не приходила мысль о судебной ошибке?

– Приходила. Мы все уверены, что произошла ошибка. Я писал прокурору Союза, ответили, что оснований к пересмотру дела нет.

– Елизавета Станиславовна рассказала мне, что вы ходили и к прокурору города.

Бабушкин вздохнул, и лицо его исказила болезненная гримаса.

– Мне не хотелось бы говорить об этом… – Он неожиданно повысил голос: – Скажите, а к чему все эти вопросы?!

– Может быть, действительно произошла судебная ошибка?

– Разве можно что-нибудь поправить? Тетка мне твердит: надо добиваться, надо ходить, надо писать! Куда писать? Прокуратура СССР мне уже ответила! В Верховный Совет? В ООН? – Он помолчал и добавил: – Я пообещал тетке сходить в городскую прокуратуру, побеседовать с начальством. Поймите же – Елизавета Станиславовна больна. Неизлечимо. Это чудо, что она еще живет. Не хотелось ее огорчать. Для нас отец навсегда останется честным. Но что же делать, раз обстоятельства так сложились?

– Недавно я встретил человека, который оклеветал вашего отца, – сказал полковник.

– И он готов это подтвердить?

– Был готов. Но его убили на Каменном острове, рядом с вашим домом.

Лицо Бабушкина застыло. Он долго молчал, глядя на полковника невидящими глазами. Потом легонько встряхнул головой, словно помогая себе вернуться откуда-то издалека в кабинет:

– И это все… весь разговор об отце для того, чтобы обвинить меня в убийстве?

Игорю Васильевичу стало не по себе. Бабушкин ему не верил.

– Дмитрий Алексеевич, вы освобождены из-под стражи. Да, у нас были подозрения. Согласитесь сами – саквояж старика Романычева…

– Ах да! Эта куча денег… Вот уж не предполагал, что с миллионом ездят на экскурсии!

– Девяносто три тысячи. Но дело в другом…

– Конечно, конечно, – закивал Бабушкин. – Дело в том, что вы знали, где искать! Сразу пришли ко мне.

– За два дня до убийства старик признался, что оклеветал вашего отца…

– Скажите, я могу сейчас уйти и поехать домой?

– Можете. Вы свободны.

– И за мной не будут следить, не арестуют снова?

– Дмитрий Алексеевич!

– Это я на всякий случай. – Он встал. – В камере я не оставил ничего полезного, возвращаться туда не буду. Я пойду?

Корнилов тоже поднялся.

– Еще один вопрос… Ваша тетушка сказала, что в бюро путешествий крупные злоупотребления. И вы писали письмо директору.

– Простите, – прервал полковника Бабушкин. – Эту тему я не хочу обсуждать. Тетушка просто не в курсе дела.

– Мы можем проверить без вашего участия. – Полковник подумал, что экскурсовод боится.

– Нет, нет и нет! Пожалуйста, не принимайте всерьез слова Елизаветы Станиславовны.

– Смотрите сами, – Корнилов написал на листке бумаги свой телефон. – Будет нужда, позвоните.

Он позвонил через полчаса, еще не доехав до дома.

– Это ваш подследственный Бабушкин. Не узнали? – сказал он, явно бравируя. Голос его по телефону звучал звонко. – Я не ответил на вопрос о махинаторах из бюро путешествий. Помните?

– Помню.

– Это вас действительно интересует? – И, не дождавшись ответа, продолжал: – Вы только на меня не сердитесь, я иногда бываю злым. Так вот, никаких писем на наших жуликов я не писал. Рассказал как-то тетушке, так она мне месяц покоя не давала. Все требовала вывести их на чистую воду. Я ей и соврал. Сказал, что написал письмо. Но какой толк был бы от него? Бросили бы в корзину и забыли. Без толку все это! Без тол-ку! И к прокурору города я не ходил. По отцовскому делу. Вы тетушке не говорите, ладно? А то она расстроится. – И Бабушкин повесил трубку.

19

Рано утром Корнилова разбудил телефонный звонок. Он привык к звонкам в любое время суток. Даже спал теперь один, в кабинете, чтобы не тревожить среди ночи жену. Телефонный аппарат ставил всегда на полу, рядом с диваном: удобно – протянул руку и поднял трубку…

Дежурный по управлению доложил, что во дворе дома на улице Гоголя обнаружен тяжело раненный Лежнев.

– Выезжаю, – сказал Корнилов, и спазм сдавил ему горло. Он положил трубку и несколько секунд сидел не двигаясь. И в эти секунды пронзительно, до боли пронзительно ощутил собственную малость, горькое чувство оттого, что не может предугадать, предотвратить события, касающиеся его так прямо, так непосредственно.

Пока он одевался, снова зазвонил телефон.

– Игорь Васильевич, с Борей несчастье! – Голос звонившей женщины он узнал сразу.

– Вера Михайловна, ты где? – спросил Корнилов. Лежнева не расслышала его вопроса.

– Его нашли без сознания, – продолжала она, всхлипывая. – Два ранения. В грудь и живот. В больнице говорят: потерял много крови. Как он попал на улицу Гоголя?! Он же поехал в Гатчину, по вашему делу…

– Материал для очерка?

– Ну да! Обещал быть к десяти. Ночь мы с мамой не спали, звонили в милицию, в больницы. Сейчас его привезли в Военно-медицинскую академию…

– Как он?

– Сказали, что надежды мало. – Она снова заплакала.

– Где тебя найти? – спросил Корнилов. – Я подъеду через пятнадцать минут.

Он перезвонил дежурному. Сказал, что заедет в академию. Посмотрел на часы: половина шестого.

Утренний город начинал просыпаться. На пустынных улицах лежали длинные тени от домов. Шаги первых прохожих звучали необыкновенно гулко. На набережной несколько рыбаков, собравшись в кружок и поеживаясь на свежем ветерке, обсуждали какие-то свои рыбацкие проблемы.

Минут через семь он был уже у хирургического отделения Военно-медицинской академии.

Вера Лежнева стояла у окна. Одна в пустом вестибюле. Услышав шаги, она обернулась, прошептала:

– Игорь Васильевич… – и беззвучно заплакала.

– На каком этаже? – спросил Корнилов нарочито по-деловому.

– На третьем. Пять минут назад приходил хирург. Все без изменений…

– Подожди меня. Может быть, сумею пройти к Борису…

Он направился к старику, дремавшему на контроле. Когда Корнилов подошел, старик открыл глаза и почему-то встал.

– Халат найдется? – спросил Игорь Васильевич.

– Гардеробщица еще не пришла, – извиняющимся тоном ответил старик. – Вам в отделении дадут.

Что-то было такое в манере Корнилова разговаривать, да и во всем его облике, что заставляло людей держаться с ним почтительно. В гостиницах, например, даже незнакомые швейцары никогда не спрашивали у него гостевую карточку.

– Хирурга зовут Юрий Алексеевич! – крикнула Вера Михайловна, и ее голос звонко разнесся по пустому вестибюлю.

Дежурный укоризненно покачал головой.

Юрия Алексеевича Корнилову вызвала из ординаторской дежурная сестра. Она же дала ему халат. Оказалось, что Юрий Алексеевич, пожилой, усталый человек, – дежурный врач. Он лишь принимал Лежнева и вызывал на операцию бригаду хирургов. Операция началась час назад. Когда она закончится, сказать трудно. Еще труднее предсказать результат.

Корнилов спросил, где находится одежда Лежнева.

– Вы хотите посмотреть?

– Да.

Хирург помолчал в нерешительности.

– Это вам необходимо по службе?

– Необходимо по службе. – Игорю Васильевичу не хотелось вдаваться в подробности.

– Марина! – позвал хирург сестру, читавшую книгу за столиком, на котором уютно горела настольная лампа. Девушка посмотрела в их сторону. – Проводите, пожалуйста, товарища полковника в приемное отделение. Пускай ему покажут одежду Лежнева.

– Мне можно будет задержать Марину минут на десять? – спросил Корнилов. – При осмотре одежды потребуются понятые.

Хирург посмотрел на Марину. Похоже, что любой вопрос приводил его в замешательство.

– Мы там найдем вам понятых сколько угодно, – сказала Марина. – Не беспокойтесь.

На большом служебном лифте они спустились на первый этаж. Марина молча, с любопытством разглядывала Корнилова. Глаза у нее были большие, темные – он не сумел разглядеть их цвет, лампочка в лифте была совсем тусклая.

Так же молча они прошли по широкому гулкому коридору до стеклянных дверей с надписью «Приемное отделение».

В большой комнате, за столом, сидел черноволосый молодой мужчина в белом халате и что-то быстро писал. Две медсестры тихо разговаривали.

– Грант Александрович, товарищу из милиции нужно показать одежду Лежнева, – сказала Марина.

Не отрываясь от своих записей, черноволосый окликнул одну из разговаривающих медсестер:

– Елена Ивановна, помогите найти одежду.

С горьким чувством взял Корнилов легкую кожаную куртку Бориса. Одна пола ее заскорузла от крови. Отверстия от пуль были только на спине. Выходные. Наверное, в момент выстрела куртка на груди была распахнута.

Сестра положила на стол перед полковником журналистский билет, немного денег, водительские права и техпаспорт на машину, японские часы.

«Интересно, где Борина машина?» – подумал Корнилов и спросил у медсестры:

– Ключей в карманах не нашли? Записную книжку?

– Может быть, в брюках? Я сейчас проверю.

Записная книжка оказалась в брючном кармане. «Тоже мне сыщики, – подумал полковник о тех, кто первым прибыл на место происшествия. – Уж записную книжку должны были найти!»

Ключей в карманах брюк не оказалось.

За легкой перегородкой кто-то застонал.

– Ничего, больной, потерпите, – уговаривал мягкий мужской голос. – Сейчас станет легче. Еще один укольчик…

Елена Ивановна принесла Корнилову несколько листков бумаги. Пишущей машинки в приемном покое не оказалось, и полковнику пришлось писать протокол осмотра одежды Лежнева и изъятия вещей авторучкой. Он дал Елене Ивановне расписаться и оглянулся, ища вторую сестру. Ее не было, но в это время опять вошла Марина.

– Товарищ Корнилов, – сказала она, – операция прошла хорошо. Так сказал Вознесенский.

Эту фамилию Игорь Васильевич знал. Вознесенский был одним из лучших хирургов города.

– Спасибо, Марина. Вы не подпишете протокол?

– Я подпишу, – подал голос Грант Александрович, все еще продолжавший писать за своим столом. Он встал, распрямил плечи. – Чертова писанина! Скоро схлопочу геморрой!

Он подошел к Корнилову, протянул руку:

– Капитан Мирзоян. Давайте ваш протокол. Я хоть и не поднимал головы, но все слышал. И пациента при мне привезли. – Мирзоян лихо вывел похожую на китайский иероглиф подпись. Корнилов обратил внимание на то, что у капитана золотой «паркер». – Будет чудо, если этот человек выкарабкается. Но мы в эпоху чудес и живем, – он с усмешкой покосился на свой стол, где лежало несколько историй болезней, исписанных быстрым, летучим почерком. – Елена Ивановна, не выпить ли нам кофе с коньячком?

– Грант Александрович, не доведут вас до добра разговоры про коньячок, – сказала медсестра и включила самовар, стоявший на отдельном столике.

– Пить нельзя, так хоть поговорить всласть! – засмеялся капитан. И увидев все еще стоявшую у дверей Марину, спросил: – А ты, красавица, не выпьешь с нами?

– Выпила бы! И кофе и коньяку, да надо на этаж.

– И я спешу, – сказал Корнилов. – Спасибо за приглашение.

– Вы, товарищ полковник, не пугайтесь, у нас никакого коньяка нет. Даже спирта не нюхаем. Это я так – какой армянин откажет себе в удовольствии поговорить о коньяке?

Потом они опять шли с Мариной по коридору, но теперь он уже не был таким пустынным и гулким – двое солдат в белых халатах вытирали швабрами кафельный пол, у раскрытых дверей одной из палат стояла группа врачей.

– Вы не будете подниматься наверх? – спросила Марина.