Текст книги "Тень скорби"

Автор книги: Джуд Морган

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 31 страниц)

Шарлотта нахмурилась, вероятно, оттого, что услышала собственные мысли, этих безъязыких евнухов, обретших вдруг голос, и оживилась.

– О, ничего такого возвышенного. Я, конечно, знаю… скучное слово, но эта работа – мой долг.

– Работа и раб – не слишком ли схожие слова? – возразила Марта, улыбаясь своему каламбуру. Мэри не разделила ее веселья.

Должно быть какое-то другое место… О да, оно было, и Брэнуэлл искусил ее – в конце концов, разве у дьявола не рыжие волосы? – искусил ее вернуться туда. На каникулах почти каждый момент пробуждения она проводила в Ангрии. Это было восхитительно сладко, хотя она знала, что это неправильно. Или, точнее, она знала, что это неправильно, потому что это было восхитительно сладко. И возможно, виноват не Брэнуэлл. А не ждала ли ты этого искушения? Другими словами, не сидит ли дьявол в тебе самой?

– Научи меня быть хорошей, – умоляла она Элен Нюссей в Райдингах. Элен была хорошей, это читалось по ее спокойному светлому взгляду и терпению, когда братья и сестры перебивали ее, по тому, как она с внимательным интересом читала Библию, словно это не ужасная драма, а хорошо составленная книга указаний: вот, значит, как это делается. – Научи быть такой, как ты.

– Это разные вещи, – отвечала с улыбкой Элен. – Я хотела бы быть хорошей, и это, пожалуй, лучшее, что я могу о себе сказать. Но я искренне считаю, что, если осознаешь, что ты не хорошая, если видишь в своем сердце слабость и податливость пороку и не пытаешься спрятать этого, значит, первый шаг уже сделан.

Шарлотта вцепилась в эти слова, так вцепилась, словно была способна впитать какую-то часть их доброты, как пиявка. Утешь меня словами Писания, давай будем вместе шить для благотворительной корзины… Но потом она представила, что могла иметь в виду Элен, говоря о слабостях и податливости пороку. Быть может, легкую тень тщеславия в этих светлых кудрях, маленькую вспышку собственнического инстинкта, не доходящего даже до ревности, когда Шарлотта говорила о Мэри. Что подумала бы Элен, если бы могла заглянуть в душу Шарлотты, увидеть ее жуткие способности?

Например, отвращение к своему долгу. Или абсолютное нежелание учить глаголам и существительным барышень, которые не хотят их учить. Ненависть ко всему этому. Нетерпимость к Энн, которая откуда-то – скорбное семя, посаженное тетушкой, наверное, – набралась кальвинизма. Она сбивчиво признавалась в набожном пресмыкательстве и страхах перед адским пламенем. Грех, грех. Вот еще один – какое отношение к греху имеет Энн, Энн, которая никогда опрометчивого слова не сказала? Шарлотта отмахнулась от нее и взвалила на себя вину: в конце концов, ей ли не понимать, как можно быть собственным палачом?

А еще тоска по дому, которая цеплялась и путалась в ощущении, что дом означает поражение. Иногда вечерами, когда в Роу-Хеде поднимался северный ветер, Шарлотта прислушивалась к его причитаниям и мысленно следовала за ним через пустоши к Хоуорту. Однажды она написала свое имя на тонкой бумажной ленточке и выпустила ее из окна верхнего этажа, просто поддавшись внезапному порыву, чтобы представить, что она плывет по небу и заканчивает путешествие на шипе боярышника за дверью пасторского жилища. А как-то раз она дошла до сентиментального края, пожелав послать туда с ветром свои мысли, – и тут же отпрянула. Потому что мысли эти не всегда были хорошими, вовсе нет. Потому что иногда, думая об Эмили, уютно занятой дома, защищенной в своем добровольном побеге, в своей счастливой неспособности, Шарлотта чуть ли не теряла сознание от зависти и ненависти.

Тоска по нижнему миру – болезненная тоска, она это знала. Когда что-то не так с телом, возникают симптомы, а у нее были тревожные симптомы воображения. Не единожды, когда она после уроков лежала на кушетке в дортуаре или сидела на садовой скамеечке в сумерках и позволяла Ангрии стать настоящей и поглотить себя, ей становилось страшно. Барышни проходили мимо, болтали, мерялись ленточками, и создавалось впечатление, будто они за толстым стеклом; а Шарлотта сидела парализованная, намертво схваченная миром грез, так что казалось невозможным постучать по стеклу или когда-нибудь перебраться на другую сторону. Невозможным и нежеланным. Это болезнь.

И что бы из всего этого заключила Элен? Из того, как Шарлотта прижимает к себе эту болезнь каждую удобную секунду, как тот пропойца, который тянется за припрятанной в кармане флягой. До тех пор, пока не перестаешь утруждаться и скрывать флягу от посторонних взглядов. Итак, когда барышни склонили головы над книжками по грамматике, она села за стол и – с дьяволом внутри – поддалась искушению: подтянула к себе лист бумаги, закрыла глаза, пытаясь отгородиться от Роу-Хеда и сделать его ненастоящим, и принялась лихорадочно писать. Это мог быть лишь набросок, обрывок – быть может, признание Заморны в неверности и горячие слезы его жены, сияющие, как рассыпанные жемчужины в ночи Вердополиса, – но это было что-то, это было все… И вдруг услышала крадущееся, хихикающее приближение к столу мисс Марриотт, глубоко почитаемой за умение ловко обращаться с папильотками и талант пронзительно хохотать без всякого повода. Вслед за этим прозвучал лукавый вопрос: «Мисс Бронте, с какой стати вы пишете с закрытыми глазами?» С возбуждающей ясностью Шарлотта представила свой ответ: она поднимает перо, зрит его как перо пламени и царапает, и хлещет им по тупому смазливому личику мисс Марриотт, пока не вычеркнет, не выскребет и не замажет ее кляксой на странице жизни… Что подумала бы об этом Элен?

Она бы подумала – и вполне правильно, – как дурно и как ужасно. А еще, быть может, безумно. (Что было бы пророческим с ее стороны.)

Вот почему в канун следующего Рождества Шарлотта стояла перед дверью папиного кабинета и ее большой вопрос клубился над ней, как собственное охлажденное дыхание.

Брэнуэлл опять сыграл свою роль, пусть и невольно, в этом решении. Несмотря на то что брат продолжил уроки рисования, он, кажется, стал уделять столько же времени сочинительству. (Шарлотта знала об этом, ибо она – на блаженную беду – получала от него письма в Роу-Хеде. Перед тем как распечатать конверт, она взвешивала его на ладони, гладила. Она не сомневалась, что внутри ждали Нортенгерленд, Заморна и Августа Романа ди Сеговиа. И ощущение было такое, как будто прикасаешься к наружной части осиного гнезда, теплого и вибрирующего от скрытых сил.) А еще Брэнуэлл начал подавать материалы в давно почитаемый ими «Блэквудз мэгэзин».

– Хочешь сказать, в качестве сотрудника?

– В качестве спасителя. О, не то чтобы все резко пошло под откос или что-то в этом роде – так было бы слишком пасмурно. – В последнее время Брэнуэлл сыпал такими вот цветистыми фразами: похоже, источником были другие издания, на которые он подписался, в том числе спортивные журналы, посвященные боксу и крысиной травле, с изображениями мускулистых франтов в узких брюках, нападающих друг на друга. – Только сдается мне, он утратил былую свежесть. Ему нужна новая кровь. Ему нужен кто-то вроде меня, кто читал его так долго, что может скопировать стиль издательства неотличимо, как четырехпенсовик неотличим от грота^[31]. Только я добавлю им оригинальности, блеска и смелости. Похоже, я не позволяю ложной скромности сдерживать себя.

– Но сможешь ли ты это? – удивленно спросила Шарлотта. – Сможешь ли ты стать писателем?

«Разрешено ли это?» – вот что она чуть не сказала.

– Конечно, а откуда, по-твоему, берутся писатели? Ими не рождаются, как дофинами или принцами Уэльскими. Писатели делают себя сами.

Шарлотта почувствовала нервную дрожь, которая в кои-то веки не была виновато запретной. Наоборот, она, казалось, открывала новые возможности – перебросить мост через берега настоящего и приемлемого.

А значит, вперед, к двери кабинета. Стук. Папин высокий, сильный голос, спустя мгновение произносящий: «Войдите». И маленький кислый глоток любопытства: каково оно, обладать властью задерживать посетителя у двери, заставлять людей ждать, хотя ждать нечего?

– Дорогая моя Шарлотта, это на тебя не похоже. Нарушать уединение часа, священного для причуд моего пищеварения. И все-таки, должен сказать, я нахожу в этом приятное новшество.

У папы сейчас одно из самых оживленных и мягких настроений. Многообещающе, хотя все может быстро перемениться. Чахлый огонек краснел за каминной решеткой, будто маленькое напуганное существо. На столе выпуски «Мэркури Лидс» и «Галифакс Гардиан», колонки энергично исписаны пометками: папа все время вел оживленную переписку, ни один вопрос не оставлял его равнодушным. Шарлотта положила книгу.

– О, что у нас тут? Конечно, не одно из моих скудных литературных излияний?

– Да, папа. Твои «Загородные поэмы». Я читала их с большим удовольствием, и они натолкнули меня на мысль. Я подумала о собственных сочинениях, которые в последнее время зреют во мне. Особенно теперь, когда заканчиваются каникулы в Роу-Хеде и, вглядываясь в вероятные очертания своего будущего, я… я чувствую, что дух мой пребывает в некотором унынии.

– Милая моя, ты несчастна в Роу-Хеде? – И тут же, с быстротой захлопываемой двери добавляет: – Я хочу сказать, есть какие-то жалобы на то, как там с тобой обращаются?

Давай же, не смотри на это как на неудачу.

– Нет. Нет, ничего такого конкретного нет, я понимаю, что вполне хорошо устроена…

– Твои слова чрезвычайно меня утешили. Зная мисс Вулер и ее заведение, я так и предполагал; тем не менее радостно слышать из твоих собственных уст, что ты удовлетворена работой там.

Он улыбнулся благодушно, ожидающе; его рука принялась блуждать по пиджаку в поисках цепочки часов.

– Но мысли о будущем, папа, – хотя теперь я прекрасно понимаю положение нашей семьи и то, что я должна зарабатывать себе на жизнь, по меньшей мере пока, – все больше занимают меня. Будущее огромно, оно представляется мне бескрайним морем, и я задумываюсь, а только ли на этом судне можно по нему плыть. И, пересматривая твои стихотворения, я спрашиваю себя, могла бы я в какой-то степени последовать твоему примеру…

– Милая моя Шарлотта, у тебя сложилось в корне неправильное представление о моих незначительных публикациях. Это было давно. Их напечатали в местном издательстве, без выгоды для меня, да я и не помышлял о таковой: моральные наставления для бедных, несколько сдобренные увеселением, – вот их единственное предназначение.

– Да, папа, но ведь тебе нравилось их писать, не так ли? Помню, ты рассказывал, что минуты и часы пролетали незаметно, ты был так поглощен ими, что забывал поесть.

– Правда? Я уже давным-давно не вспоминал о них. Безусловно, написание литературных произведений является приятным и плодотворным упражнением для ума.

– А не может ли это стать чем-нибудь большим? Ты знаешь, мы все с раннего детства любим писать, и я полагаю, что это само по себе дает нам определенные преимущества. С недавних пор Брэнуэлл ищет возможность стать одним из авторов «Блэквудз». Мне это представляется… более соответствующим моему темпераменту и склонностям, чем работа учительницы, другим судном, на котором можно плыть по морю. Если бы я всецело и усердно посвятила себя сочинительству, это могло бы оказаться вполне надежным кораблем, не так ли?

– Дорогая моя Шарлотта, ты меня тревожишь. Я почти склонен осудить Брэнуэлла, если эти идеи в твою голову вложил он, хотя я уверен, что твой брат действовал из лучших побуждений. Многочисленные таланты Брэнуэлла, может быть – повторяю: может быть, – приведут его в конце концов к признанию в литературном мире. Но нельзя допускать мысли, что в подобной профессии ты, как молодая женщина, сможешь найти свое будущее. Да, видимо, я допустил небрежность, не предупредив тебя с достаточной серьезностью о вреде подобных пристрастий. Я всегда снисходительно воспринимал тягу к бумагомарательству – да, с пониманием, опираясь на собственный опыт; но этой тяге необходимо постоянно противопоставлять более строгие обязанности и реалии жизни.

– Папа, я в полной мере осознаю все это. Не знаю, смогла бы я зарабатывать себе на хлеб весь прошлый год, если бы этого не понимала. – Внутренний голос подсказал: «Осторожно: приглуши этот мятежный тон, смотри, какой кварцевый блеск появился в его глазах». – Просто я… я думаю, а не может ли во мне оказаться ресурс, который был бы полезным в этой реальной жизни, пусть бы даже он и происходил от воображения. История знает женщин, которые писали…

– Да, писали, но это редко являлось их единственным занятием. В ином случае ничем хорошим это не закончилось бы. Милая моя Шарлотта, ты ни на миг не должна позволять этой иллюзии искушать тебя. Литературная стезя, связанная с определенной степенью известности в обществе, всегда должна быть сомнительна для женщины, если только женщина определенным образом не защищена почтенной независимостью или браком, которые призваны уберечь ее от печально известного непостоянства заработков автора. Жалованье учительницы или гувернантки может быть недостаточно щедрым, но оно регулярно. А самое главное, существует угроза женскому характеру – я бы даже взял на себя смелость сказать, женской душе – в решении посвящать столь значительную часть времени витанию в мечтах и плетению грез. Искушение кроется даже в том случае, когда пером водит мужская рука. Для женщин же, которые по природе своей чаще попадают в капкан болезненных фантазий, угроза просто страшна.

– Папа, я надеюсь и верю, что никогда не стала бы пренебрегать своим долгом, если бы серьезно занялась сочинительством…

– Таковыми, несомненно, были бы твои намерения. Но мы слабые смертные, которым свойственно ошибаться, Шарлотта. Рано или поздно нездоровое заклятье возымеет над тобой силу. Мир на бумаге покажется гораздо притягательнее порочного и падшего мира, в котором мы должны жить. Недовольство, терзающее недовольство будет результатом.

Он говорил с такой силой, с такой готовностью, будто репетировал весь этот спор, поэтому ее собственная тщательная подготовка пошла насмарку. Авангард обратился в бегство, каре начали распадаться. Она попыталась поймать падающие знамена.

– Я понимаю тебя, папа, но не могу целиком потерять доверие к профессии писателя, – сказала Шарлотта, похлопав по «Загородным поэмам», – когда вижу перед собой твой пример. Если я могу осознавать опасности и все же стремиться…

– Тогда ты сделаешься собственным мучителем! – выкрикнул он, краснея. – Перейдешь в разряд людей, которых я переношу с большим трудом! – Негнущимся пальцем он подтянул к себе одну из газет. – Будь добра вернуть эту книгу на положенное ей место.

И себя на свое, конечно, себя на свое, отныне и навеки.

Эта битва была проиграна, но кампания еще не закончилась. Оставалось письмо.

Она поговорила об этом с Брэнуэллом – тот был полон беззаботного оптимизма.

– О, не бойся этого, Шарлотта. Великие люди любят, когда их забрасывают письмами, особенно литераторы, ведь это напоминает им о том, что они великие. Я подумываю в ближайшем будущем отослать пару вещей Вордсворту и посмотреть, что он скажет. В конце концов, у него не может быть дефицита свободного времени – сейчас он ничего важного не пишет. Попробую намекнуть ему на это, когда руки дойдут.

Итак, письмо, тысячу раз исправленное и переписанное, наконец торжественно (вообще-то, просто в руке, но чувство было именно такое) доставлено на почту и отослано. Тяжело сказать, приободрил или расстроил Шарлотту пустой, безразличный – хоуортский – взгляд служителя почты на адрес получателя, брошенный перед тем, как конверт отправился в сумку. «Роберт Саути, эсквайр, Грета-Холл, Кесвик». Да, я пишу придворному поэту-лауреату^[32]. Я посылаю ему кое-что из моих стихотворений и хочу узнать его мнение на их счет, а также то, как он оценивает мои шансы стать писательницей; и кажется нереальным и абсурдным, что я это делаю, – а жизнь от этого ни на йоту не меняется. Желтые зловонные руна по-прежнему болтаются на высоких дверях магазина; а в небе хрупкий зимний день вытесняют широкие авторитетные полосы синевы и черноты.

Остаток каникул был посвящен ожиданию ответа. Конечно, чересчур скорый ответ не нужен – он означал бы простой отказ: работу вернули непрочитанной. Но если бы молчание продолжалось слишком долго, начал бы разрастаться страх, что ты не стоишь даже отказа, что ты ужасно оскорбила и злоупотребила… Верни эту книгу на положенное ей место. Возможность отвлечься предоставила Тэбби: она поскользнулась на обледенелой улице и сломала ногу, и теперь за ней требовался уход. Шарлотта, Эмили и Энн настояли, чтобы та возобновляла силы в пасторском жилище, а они будут за ней присматривать и выполнять ее работу. Брэнуэлл тоже согласился, хотя занимался только тем, что читал ей по вечерам газету, бесстыдно выдумывая на ходу; юная принцесса Виктория сбежала с капельмейстером; потрясающее открытие флота – Португалии больше нет на том месте, где она раньше была. Папа охотно принимал новшества, если те не нарушали его рутины, поэтому уговаривать и даже заклинать, чтобы Тэбби не передавали на попечение ее сестры в Стаббин лэйн и не нанимали новую служанку, пришлось тетушку. Быть может, работа служанки казалась ей неприемлемой для леди – шитье, уборка постели и легкая стряпня были единственно одобряемыми занятиями, – но что-то горько обиженное было в ее взгляде, когда Эмили натирала графитом каминную решетку или Энн пробегала мимо с полоскательницей. Женщины временного использования, думала Шарлотта: когда они больше не приносили пользы, от них избавлялись. У тетушки, конечно, был свой небольшой личный доход.

А мистер Саути оставался таким же немым, далеким и загадочным, как одна из его любимых гор, до самого окончания каникул, а потом – потом был Роу-Хед с его работой учительницы, однообразием и непрерывно нарастающим страданием. (Нарастающим? Назови это скорее сужением и сжиманием существования, как будто, прекратив расти, обнаруживаешь, что процесс болезненно пошел в обратную сторону.) Когда письмо наконец пришло, сад Роу-Хеда обзавелся длинными пальцами липких почек, и те цеплялись за Шарлотту, постукивали по плечам, пока она кружила аллеями, снова и снова перечитывая строки, будто спрашивая: «Что там написано?»

Там написано… что ж, там написано, что у нее определенно есть способности к сочинению стихов. Да, там написано и такое.

– Шарлотта, земля довольно влажная, – позвала мисс Вулер. – Будьте осторожной, не простудитесь.

А еще там написано, что этот талант далеко не уникален в наши дни. Однако возражений против того, чтобы писать стихи ради самого сочинительства, нет.

– Мисс Бронте, как вы можете столько раз перечитывать одно и то же письмо? – прокудахтала мисс Марриотт. – Это же скука смертельная!

И там написано, что в привычку мистера Саути входит неустанно предупреждать молодых людей об опасностях литературной карьеры, не говоря уже о молодых женщинах. И там сказано – все это, кстати, изложено в очень мягкой форме, – что он усматривает для нее серьезную угрозу в постоянном увлечении грезами наяву, ибо весьма вероятно, что они принесут ей неудовлетворенность реальной жизнью.

– Шарлотта, я принесла твою шаль, – сказала Энн и прикоснулась к ее руке. – Не напрягай зрение.

Там написано, там написано… Тьма наполнила холодный весенний сад, и письмо в ее руке превратилось лишь в бледный силуэт, похожий на большого ночного мотылька. Но теперь она знала его сроки на память.

Литература не может быть делом жизни женщины, и не должна им быть. Чем больше она занята положенными обязанностями, тем меньше у нее свободного времени для сочинительства, даже в качестве благородного отдыха и развлечения. Вы еще не были призваны к этим обязанностям, и когда это случится, ваше стремление к известности ослабнет…

Шарлотта почувствовала легкую слабость и решила, что это, должно быть, простое следствие нехватки крови в сердце, потому что вся ее кровь в продолжение часа или больше была в ее кипящих, пульсирующих щеках, в патологическом румянце стыда.

Итак, вот долгожданный ответ, начертанный, будто заповедь, на удивление угловатым почерком Саути. Почему на удивление? Просто все в нем представлялось Шарлотте безмятежным и округлым: великий поэт, близко знакомый с Колриджем^[33] и Вордсвортом, богатый годами и почестями, обладающий умом глубоким и блестящим, как сокровища Озерного края. Она во многом ошиблась. Она даже представляла его лик, благородный, покрытый морщинами, но в то же время сохраняющий детскую живость. Теперь в ее глазах кесвикский мудрец носил суровое, точеное лицо папы; и казалось вероятным, что, в какую бы сторону она сейчас ни повернулась, на нее отовсюду будет смотреть это лицо. Бесконечность пап, нащупывающих часы, ожидающих, чтобы она вернулась на свое место.

Шарлотта спрятала письмо в укромное место, где барышни не доберутся до него и не пустят на папильотки. Несколько недель спустя она достала его, перечитала и аккуратно написала на конверте: «Совет Саути хранить вечно. Роу-Хед, апрель 21, 1837». Так она отметила свой двадцать первый день рождения.

Возможно, это был предпоследний шаг по тропинке к безумию возле потухшего камина. А последний совершился, когда Энн заболела и Мария с Элизабет начали смотреть на нее наполненными болью глазами.

Они все чаще стали занимать помыслы Шарлотты. В сновидениях, в мыслях или где-то между ними, где она все больше и больше блуждала, пока семестр сменялся семестром, а надежда превращалась в шелуху. Самый яркий сон был о том, что она приехала домой и увидела там Марию и Элизабет – не мертвых, а повзрослевших, ставших молодыми женщинами. Но поменявшихся: холодных, умных, манерных, взирающих на гостиную с утонченным презрением. Что до Шарлотты – о, дорогая, это все? Что случилось? Это все, чем ты смогла стать? Их внимание подобрало ее, а потом бросило, точно блеклое кружево.

Проснувшись, Шарлотта оставила сон при себе. Отмахнуться от него? Это не принесет обычного утешения. Что тут скажешь? Ах, слава Небесам, что это лишь сон: слава Небесам, что они все-таки мертвы.

Энн какое-то время скрывала свою болезнь. Это не Эмили, откровенно и целенаправленно не желавшая цепляться за жизнь, которую она не выбирала. Энн, как она когда-то сказала, хотела учиться и делала успехи. Но вскоре скрывать жар и затрудненное дыхание стало невозможным.

Прогулка в церковь утомила ее. Ей пришлось сесть на каменную стену, чтобы унять хриплое, тяжелое дыхание. Шарлотта села рядом. Она посмотрела на тонкую палочку запястья между манжетой и перчаткой. От воспоминаний и ужаса помутилось в голове, однако голос довольно спокойно произнес:

– Энн, твое здоровье серьезно пошатнулось. Я попрошу мисс Вулер послать за доктором.

И доктор сказал: да, трехдневная малярия, тяжелое для здоровья время года (невероятно, что снова приближаются рождественские каникулы, будто время тоже разлетается на куски), и мы должны быть осторожными; да, щадящая диета и покой. А теперь скажите, как поживает превосходный отец мисс Вулер? Ему жаль это слышать, хотя он уверен, что мистеру Вулеру оказывают самую лучшую медицинскую помощь, и если он может оказаться полезен…

– Чахоточная? – переспросила мисс Вулер, собираясь откусить кусок хлеба с маслом. Он был очень похож на нее – белый с золотистым, благотворный и мягкий. – Дорогая моя Шарлотта, мне понятна ваша тревога, но врач ничего об этом не сказал. Я тоже не вижу никаких признаков этого, да и ваша сестра не жалуется на подобные симптомы.

– В том-то и беда, – сказала Шарлотта, присаживаясь тем вечером на кровать рядом с Энн. – Ты почти ни на что не жалуешься.

Энн изнуренно улыбнулась.

– Лучше быть безропотной. Как же звали того человека, что разбивал все эти великолепные сады? Браун, Браун Талантливый^[34], да. Мне всегда нравилось это имя. Я возьму себе что-то похожее. Энн Безропотная – такой меня будут знать потомки.

Шарлотта спрятала улыбку.

– Не надо. Не говори о потомках. И потом, иногда можно и пожаловаться, правда?

Правда? Этот вопрос эхом плясал по ее мыслям и череде дней, пока Энн лежала в кровати. Улучшения не было заметно, а мисс Вулер скользила мимо, советуя немощной маленькие угощения, и Роу-Хед в глазах Шарлотты переплавлялся в Коуэн-Бридж; в коридорах ей слышалась тяжелая поступь Кэруса Уилсона; наконец она стала впадать в ярость.

– Боюсь, вы слишком близко к сердцу принимаете нездоровье вашей сестры, Шарлотта: вы просто-таки изводите себя этим, – заметила мисс Вулер однажды вечером, когда Шарлотта читала ей и была невнимательна. – А теперь мне весьма интересно услышать завершение этой главы, только как следует прочтенное, и…

– А мне весьма интересно здоровье моей сестры, сударыня! – крикнула Шарлотта, бросая книгу. Внезапно все переменилось: последствия – лишь крошки, которые нужно смести со стола. – Я видела слишком много болезней в своей семье, чтобы спокойно относиться к этой. Я думала, вы поймете.

– Шарлотта, в этой грубости не было никакой нужды. – Мисс Вулер собрала юбки и слегка надула губы, будто попробовала что-то горькое.

Небо помыслов Шарлотты наполнилось огнями фейерверков.

– В вашем мире ни в чем нет никакой нужды, не так ли? Что-то неприятное? Отложим в сторону, сделаем вид, что его не существует, потому что вы даже на секунду не должны испытывать дискомфорта. Что ж, мне жаль, сударыня, но это правда…

Невероятно, мисс Вулер плакала. На миг Шарлотта ощутила себя на сцене, среди огней рампы и рисованных декораций. Но нет, эти роли настоящие. И что-то в этих мяукающих слезах разожгло в ней новую вспышку ярости.

– Если я извожу себя, то лишь потому, что я видела, как мои старшие сестры умерли от чахотки. И я не позволю, чтобы от этого отмахивались, будто это не имеет значения. И не буду тихонько сидеть рядом и помалкивать, потому что я сделана из крови и плоти, сударыня, из плоти и крови, а не из мрамора, фарфора и чертовой вышивки…

Недолго длилось оно, это горение, и физически ограничилось всего лишь жестами, ударом руки по звякнувшему чайному столику; однако впоследствии Шарлотта ощущала его как ужасающий взрыв, после которого все вокруг осталось выжженным и оглушенным, включая ее саму. Раскаяние было где-то рядом, но сейчас его заслоняло совершенно новое чувство: власть. Никогда раньше она ее не знала.

Мисс Вулер плакала и плакала.

– Мне на самом деле… на самом деле трудно с проявлениями такого рода чувств. Я не знаю, что делать.

– Я тоже, сударыня. Но знаю, что нам лучше быть порознь, – это все.

В ту ночь она лежала без сна, вглядываясь в раскаленный докрасна ландшафт, усыпанный огромными валунами страха. Два дня спустя в прихожей стоял папа, растрепанный и торопливый. Неужели это снова может стать Коуэн-Бриджем? Нет, жизнь, конечно, не допустит такой устрашающе точной симметрии. Коротко и нестройно отыграл квартет: Шарлотта возражала против того, что не догадывалась о приезде папы; мисс Вулер сквозь слезы повторяла, что не знала, как еще поступить; папа пытался втиснуться со своими замысловатыми комплиментами; ну а Энн уверяла, что чувствует себя гораздо лучше. Сестры Марриотт и Листер таращили глаза с порога классной комнаты. Ох, уж эти Бронте: жуткие личности, н-да, но чрезвычайно забавные.

И наконец, после сборов мисс Вулер позвала Шарлотту к себе в гостиную и сказала, очень просто, без слез, глядя в окно:

– Дорогая Шарлотта, я не хочу вас терять.

Шарлотта ответила:

– Я не хочу потеряться.

Вот так она уехала домой раньше, вместе с Энн, на рождественские каникулы, чтобы больше не вернуться в Роу-Хед. Мисс Вулер сказала все, что нужно было сказать. И, кроме того, что ей еще оставалось?

Действительно, что еще? Поиски ответа на этот вопрос – или постоянные размышления о нем, или вынашивание его в душе, или яростное метание с ним по комнате – заставили Шарлотту в конечном счете пасть ниц перед очагом безумия. И это несмотря на огромное облегчение от того, что дома Энн пошла на поправку и что страхи оказались всего лишь страхами. Тот факт, что при этом она не чувствовала себя удовлетворенной, доказывал, пожалуй, то, о чем Шарлотта всегда подозревала: она очень плохой человек, даже порочный. Когда она собрала чемодан и взглянула на январь, заваленный грязным снегом, у нее мелькнула мысль: «Почему я?» Ведь Энн не возвращалась в школу: в виду хрупкости ее здоровья все согласились, что пройденного обучения для нее достаточно. Все согласились, как, впрочем, согласилась и Шарлотта. Только дьявол внутри нее мог испустить этот беззвучный вой: «Им всем будет дарована свобода дома, свобода мысли и пера, свобода нижнего мира, а я, я одна должна вернуться к скуке и рутине!..»

И к беспорядкам. Роу-Хед только сдавался внаем, и мисс Вулер перевела школу в меньшее по размеру, более экономное здание в Дьюсбери-Мур, неподалеку от фамильного дома. В новом доме было что-то приглушенное, как будто туманы, клубящиеся у подножия холма, проникли внутрь и жили на чердаках. А внизу, в самом Дьюсбери, отец мисс Вулер был очень болен. Ей часто приходилось ходить к нему, оставляя Шарлотту за старшую. Однажды она вернулась в школу после одного из таких посещений, села пить с Шарлоттой чай и вдруг осторожными, сосредоточенными, аккуратными щелчками пальца принялась двигать блюдце к краю стола, пока оно не упало, разбившись об пол.

– По-моему, – сказала она, устремив стеклянный взгляд на осколки, – мало что может быть хуже, чем заставлять человека чувствовать себя виноватым в том, что он жив. Еще хочу отметить, как странно, что человек, которого мы любим больше всего в жизни, может вселять в нас жесточайшую ненависть. – Она провела руками по своим блестящим волосам, по щекам-персикам, словно хотела убедиться в своем существовании, потом наклонилась, чтобы убрать разбитое блюдце, и пробормотала:

– Пожалуйста, никогда больше не упоминайте об этом, Шарлотта.

Это наконец случилось на пасхальных каникулах или, точнее, на каникулах, которые у нее украли, потому что мистер Вулер умирал и требовалось, чтобы Шарлотта взяла на себя управление школой. Как любезно со стороны мистера Вулера приурочить свою кончину к такому времени: да, вот каким злым человеком она стала. Но проблема в том, что она назначила встречу. С приходом каникул у нее было бы время и свобода снова войти в нижний мир. Теперь ее лишили этой возможности, а вместе с ней она лишилась и разума.

Но они могут войти в нижний мир. Это, конечно, другое; они могут проводить благословенные часы и дни, странствуя по берегам воображения; они – Брэнуэлл, Эмили, Энн… Как же она ненавидела их за это, несмотря на то что до боли стремилась любить их и быть с ними, потому что только они понимали, только они были способны понять ее. Как будто вы кучка островитян, которые разговаривают на языке, неизвестном больше никому на всем земном шаре и непереводимом. И вот теперь метания и дрожь, расстройство (какое точное слово, как подходит к ощущению, будто тебя раскалывают и ты почти разваливаешься на части), беспомощная возня с раздувочными мехами – я не могу развести огонь – и полнейшее богохульство – мне нужен огонь, – ибо она обнаружила, что проклинает Марию и Элизабет за то, что они умерли и оставили ее незащищенной перед всем этим.