Текст книги "Тень скорби"

Автор книги: Джуд Морган

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 31 страниц)

В Блейк-Холле выводок Ингэмов младше, трое еще в яслях. Канлифф и Мэри, соответственно шести и пяти лет, отданы заботам Энн. Признаться, Энн чувствовала себя тронутой, даже немного польщенной, когда их знакомили и она, пожимая их маленькие ручки, видела пытливость в детских глазах: кто она? какой она будет? Это огромная ответственность, и Энн втайне гордилась ею. Кроме того, она благоразумно вооружилась пониманием. Вполне естественно, если поначалу они будут противиться ей и отвергать возможность с нею поладить. Им нужно привыкнуть к ней, точно так же, как ей к ним. Ей не терпится начать узнавать их, наблюдать, как они развиваются. Делать что-то хорошее.

Шарлотта:

– Уильям, тебе нельзя подходить к конюшням, я же говорила. Ты прекрасно знаешь, что как только ты попытаешься это сделать, Джон начнет за тобой повторять. Хочешь, чтобы он попал в беду?

– Мне все равно, – отвечает Уильям с холодной, застывшей улыбкой. – Знаете, когда я уеду в школу, женщины не будут указывать мне, что делать. Нет женщин, кроме служанок, и так должно быть.

– Подходить к конюшням тебе запретил отец, потому что это опасно.

– Папа не будет на нас сердиться. Он просто обвинит во всем вас. Пойдем, Джон. Ты ведь не хочешь быть подкаблучником, правда?

Они слишком быстрые для Шарлотты. Но решимости в ней больше, чем они ожидали. Когда она догоняет мальчишек на конном дворе, Уильям издает тихий стон недоумения. Потом наклоняется, и Шарлотта впервые до конца понимает выражение «недобрый огонек в глазах» – как раз перед тем, как камень ударяет ей в висок.

Идет кровь. Джон начинает весело булькать, но старший брат бледнеет, грубо останавливает его. Появляется помощник конюха, озадаченно смотрит; слуги редко бывают союзниками Шарлотты, подозревая ее в зазнайстве, но такое игнорировать невозможно. Шарлотте, вытирающей висок платком, удается сквозь вихрь боли разглядеть шанс захватить немного власти.

– Я же говорила, что здесь опасно. – Она заставляет себя говорить тихо, ровно. – А теперь пойдемте. За мной.

Скованные, ошарашенные, мальчики повинуются.

Позднее миссис Сиджвик, посещая классную комнату и умудряясь увидеть Шарлотту вместо воздуха рядом с ней, произносит слабым ноющим голосом:

– Мисс Бронте, что с вашей головой?

– Ах, нелепая случайность, сударыня. Низкая ветка во время прогулки по саду. Я проявила невнимательность.

– Боже мой. Что ж, если свободное время вас настолько тяготит, что возникает необходимость бродить по саду, я, конечно же, сумею найти для вас дополнительное шитье. Куклам Матильды, например, нужны наряды. – Миссис Сиджвик – беременная, светловолосая, с носом, в отличие от губ, щедро одаренным природой, твердо решившая быть не старше тридцати и несколько истощенная пятью годами этой решимости, – окидывает классную комнату пытливым взглядом. – Боже правый, иногда забываешь, как здесь просторно: почти полдома, и этим никто не пользуется. Что ж, мисс Бронте, не буду вам мешать.

Когда миссис Сиджвик уходит, Уильям широко зевает и говорит, нахмурившись:

– Знаешь, Джон, сдается мне, что вокруг конюшен до безобразия скучно. Мы больше туда не пойдем.

Не победа, только перемирие, отход к более укрепленным рубежам. Но Шарлотта рада и этому, прекрасно понимая, что эту войну ей никогда не выиграть.

Энн:

– Я не хочу этого видеть, Канлифф. Убери ее, верни туда, где…

– Но она все еще шевелится, мисс Бронте. Разве не забавно? Мэри, смотри. Смотри на ее лапки. Разве не забавнейшая штука?

Забавная штука – это мышь, попавшаяся в мышеловку и, чему несказанно рад мальчик, еще не совсем мертвая. Вздрогнув, Энн жалеет, что она не Эмили, которая ловко и беспощадно добила бы несчастное животное; а еще она жалеет, что ее ученики обнаруживают такую свирепую сторону своих характеров. С другой стороны, размышляет она, эти дети принадлежат миру охоты и стрельбы: мистер Ингэм регулярно швыряет мешки с убитой птицей на обеденный стол или даже на диван, а затем Мэри поднимает и теребит в руках печальные головы на мохнатых шеях. Это естественно или, скорее, неизбежно. (Это не одно и то же, думает Энн, скрупулезная собирательница слов, как и ее сестры.) Энн по-прежнему верит в безграничные человеческие возможности своих учеников. Если только удастся поощрить это, подавить то, повлиять, уравновесить… добродетель постепенно проявится. Вот ее твердая, непоказная вера. И Энн тем крепче за нее держится – зная, каковы дикие когтистые тиски ее противоположности, – чем сильнее, когда все решено, зло, словно кровь, пульсирует под кожей, побуждая нас в краснощеком бунте наблюдать за предсмертными судорогами и смеяться.

Миссис Сиджвик, в понедельник:

– Мисс Бронте, в ваши обязанности входит дисциплинировать их. Если они плохо себя ведут, вы имеете полное право быть с ними суровой; они знают, что не должны плакаться об этом мне.

Миссис Сиджвик, во вторник:

– Честное слово, мисс Бронте, мне грустно слышать от бедной Матильды о вашей неоправданной суровости. Вам следовало бы помнить, что они, в конце концов, всего лишь дети.

Миссис Ингэм, в четверг:

– Если возникнет какая-нибудь проблема дисциплинарного характера, моя дорогая мисс Бронте, отправляйте их прямиком ко мне или к мистеру Ингэму, в чем бы она ни заключалась, какое бы малое значение ни имела. Они должны знать, что даже малейшее неповиновение гувернантке не сойдет им с рук.

Миссис Ингэм, в пятницу:

– Ах, дорогая моя мисс Бронте, не знаю, нельзя же нас изводить и тревожить по малейшему поводу. Если они не желают садиться за уроки, просто заставьте их.

Стоунгэпп гремит сундуками и покрывается чехлами для мебели: ежегодный переезд в Суорклифф, загородное имение пожилого отца миссис Сиджвик. Внезапное беспокойное непонимание Джона Бенсона, самого младшего: что произойдет? А как же мисс Бронте? Облегчение от того, что гувернантку не закутают газовой тканью и не оставят в классной комнате с закрытыми ставнями, вызывает у мальчика неожиданный прилив нежности.

– Я люблю вас, мисс Бронте, – весело замечает он за обеденным столом, когда Шарлотта завязывает ему слюнявчик.

Чуть не подавившись, миссис Сиджвик восклицает:

– Боже мой, ты любишь гувернантку?

Мистер Сиджвик, жесткий, прямой и вполне здравомыслящий во всем, кроме слепой преданности семье, качает головой и разражается лающим смехом.

– Естественная привязанность детского сердца, дорогая. Смирись с этим.

– Надеюсь, я действительно смиренна, мистер Сиджвик, в том, что касается привязанности. Но должна озвучить сомнения по поводу самого выражения: уместно ли оно. Уверена, мисс Бронте, вы поймете меня как никто другой.

Говоря это, миссис Сиджвик умудряется взглянуть на добрых три фута^[45] в сторону от Шарлотты, так что Шарлотта чувствует, что ее существование урезается до тоненькой полоски. Яблочной кожуры или шелухи, место которой в корыте для свиней.

– Знаете что, мисс Бронте? – признается Канлифф, лучезарно улыбаясь. – Сегодня мы не будем делать ничего из того, что вы скажете. У нас есть план. Разве не забавно?

– Безусловно, их жизненная энергия подчас бьет через край, – говорит позже мисс Ингэм, ошарашенно хлопая ресницами, а может, просто хлопая ими чаще, чем обычно, – но не думаю, мисс Бронте, что привязывать детей шнурком к ножке стола – подходящий способ сдерживать и направлять их.

– Прошу прощения, сударыня, – извиняется Энн охрипшим от непривычного крика голосом. – Вероятно, я немного отчаялась в стремлении ненадолго занять их хоть чем-нибудь. Хотя бы алфавитом, который они едва ли знают…

– Ах, что до этого, поступайте, как считаете нужным, однако, как любит повторять мистер Ингэм, хорошее воспитание всегда идет впереди простых книжных знаний.

В Суорклиффе, огромном доме-галеоне^[46], ставшем на якорь посреди волнующейся ряби лесов, миссис Сиджвик поднимается в комнату, на время ставшую классной, чтобы проинструктировать Шарлотту в новой ситуации. Здесь, в священной обители ее любимого, почтенного, слабеющего, богатого папы, объясняют Шарлотте, ежегодно собирается весь род миссис Сиджвик.

– Так вот, сегодня вечером соберется многочисленная компания. Быть может, папа решит отдохнуть в тишине; но, опять же, он, возможно, пожелает, чтобы дети спустились вниз после обеда и продемонстрировали свои таланты. В таком случае позаботьтесь, чтобы их одежда была соответствующей; и коротенькая декламация для каждого – что-нибудь из стихотворений доктора Уоттса^[47], скажем, – будет весьма уместна. Они, знаете ли, мисс Бронте, души не чают в дедушке, как и он в них: полагаю, из всех внуков они его любимцы.

Шарлотта уже слышала, как дети мрачно обсуждали эту семейную обязанность. «Дед воняет мочой», – жаловался Уильям. «Когда он целует меня, то кладет пальцы мне под попу», – сокрушается Маргарет. «Когда он умрет, у нас будет новый экипаж, – возражает Матильда. – Я слышала, как папа с мамой говорили об этом».

– Что касается вас, мисс Бронте, вы, конечно, не забудете, что это торжественный вечер. Если вас позовут вниз, ваше платье должно соответствовать выходу в общество, но в то же время не создавать обманчивого впечатления о вашем статусе в этом доме и, таким образом, не смущать ни одну из сторон. Впрочем, на этот счет у меня нет опасений. – Миссис Сиджвик снисходит до улыбки. – Что я могу сказать о вас, мисс Бронте, так это то, что вы никогда не обманываетесь опрометчивой попыткой блистать в обществе.

Усвоив урок, Энн больше не обращается за помощью к мистеру и миссис Ингэм и продолжает бороться с Канлиффом и Мэри в одиночку. Даже в тот день, когда Канлифф взбирается на стол и принимается безумно, по-обезьяньи вопить ей в лицо, щедро разбрасывая одни и те же слова «тупая дрянь, тупая дрянь», а Мэри до того доходит в припадке смеха, что сжимает ладонью готовый к извержению рот.

– Меня сейчас стошнит.

Энн полна решимости:

– Бегом в ванную, бери горшок.

Вместо этого Мэри, посылая косые подмигивающие взгляды брату, шатаясь, подходит к столу, где находится сумка Энн, рывком открывает ее и направляет свой жидкий желтоватый вопль прямо на ее содержимое.

Что ж, теперь призвана миссис Ингэм, хотя Энн все равно чувствует некоторое смущение, а миссис Ингэм все равно обнаруживает аристократичную утомленность всеми этими делами.

– Надеюсь, Мэри, ты принесла должные извинения. Канлифф, ты тоже. Не сомневаюсь, вы друг друга подстрекали, и это вас не оправдывает, хотя я уверена, что вы не желали зла. А теперь меня беспокоят бумаги, которые я вижу в вашей сумке, мисс Бронте. Боюсь, их уже не получится извлечь, учитывая… учитывая обстоятельства. Я должна знать, насколько они важны, – письма, документы, подобного рода вещи?

– Ах, нет, – говорит Энн. Но поскольку миловидное, похожее на мордашку пони лицо нанимательницы морщится и она по-прежнему настаивает, Энн, самым что ни на есть обыденным образом пожимая плечами, пренебрежительно добавляет: – Стихи, ничего более.

Позже она действительно пытается их извлечь. В этом нет абсолютно никакой необходимости, потому что ее стихотворения хранятся у нее в голове, в тайной шкатулке с драгоценностями. И все же она страстно верит, несмотря на тихую скромность своего характера, что слова, написанные на бумаге, священны.

Теперь, когда Шарлотта подкупом и дубиной, кнутом и пряником уложила своих подопечных в постель, у нее есть возможность немножко побыть собой. Наступил драгоценный миг, когда подрезаешь свечу в классной комнате, пододвигаешь стул и осмеливаешься подумать. О чтении или письме не может быть и речи, ибо руки должны быть заняты шитьем, на случай если миссис Сиджвик внезапно появится в комнате, – даже в Суорклиффе, где она большую часть времени проводит внизу, веселясь в компании гостей. Но уединенные размышления – да, этому пороку можно предаться.

Погружение в сумрак, потом недоумение оттого, что открывается дверь классной комнаты, и она видит вопрошающий красный кончик сигары.

– Привет. Куда все подевались? Это игра такая? – В комнату нетвердым шагом входит джентльмен. Заметив Шарлотту, он оживляется. – Что ж, по крайней мере, здесь есть хоть кто-то. Где все остальные? Чертовски любопытно, я бы сказал.

– Должно быть, вы ошиблись, сударь. Это не одна из гостиных. Это классная комната для детей Сиджвиков.

– Дьявол. Я на втором этаже, верно? Дурацкая ошибка. Прошу прощения. – Он проходит немного дальше в глубь комнаты, кланяется: темный, с мясистым лицом. Намек на Заморну (запрещенного) в тонких, четко очерченных бровях. – Выпил слишком много превосходного вина нашего хозяина, вот в чем дело. И еще раз простите меня за упоминание о подобных вещах в этом… – Он делает размашистый жест и умолкает.

– Обиталище невинности? – Вероятно, запретная мысль о Заморне внезапно придает ей дерзости. – Не извиняйтесь, сударь. Жаль, что я сама не могу выпить здесь немного вина.

После секундного замешательства гость издает низкий одобрительный смешок.

– Черт бы меня побрал…

– Впрочем, дела могут обстоять хуже. Подозреваю, что вы злоупотребляли превосходным вином, чтобы легче переносить не столь превосходную беседу.

– Честно говоря, довольно скучная компания, хотя, конечно, нельзя сказать… – Он снова усмехается с тлеющей сигарой во рту и подходит немного ближе. – Значит, вы гувернантка, не так ли?

– За мои прегрешения.

Странное наслаждение в этом беге к вершине мятежного утеса: разумеется, ей придется остановиться.

– Прегрешения? О, сомневаюсь, что у вас на душе есть хоть один.

– Быть может, вы удивитесь.

– А ты забавная малышка. – Он выпускает клуб дыма и подходит ближе – настолько близко, что пламя свечи впервые полностью освещает ее лицо и оно предстает перед затуманенным взором гостя.

– Возможно, я и в самом деле забавна, но уж точно не малышка, сударь, а женщина, – говорит Шарлотта, вглядываясь в выражение его лица. Тлеющий кончик сигары затухает. – Не сомневаюсь, что теперь вы захотите присоединиться к компании внизу.

– Гм. Пожалуй, так и сделаю.

Вершина утеса оказывается в конце концов обыкновенным пологим склоном. Во всяком случае он все-таки видел ее, пусть и недолго, что наверняка предпочтительнее, чем обычная невидимость. Шарлотта пытается улыбнуться самой себе, но чувствует только напряжение в мышцах щек, будто их дергают за нитки.

– Мисс Бронте? Ах, ей не угодишь. Знаете, она прямо-таки тиранит нас! Иногда я говорю мистеру Сиджвику: «Я почти боюсь подниматься в классную комнату, хотя это мой собственный дом».

– Мисс Бронте? Что ж, во многом она приятная малышка. Нет, я всегда говорю мистеру Ингэму, что не позволю отзываться о ней дурно. Но следует признать, что она, по сути, старомодная церковная мышка. По-моему, она сочиняет стишки и тому подобное, что весьма странно, однако же в целом я считаю, что она не вполне соответствует очаровательной жизнерадостности наших детей.

Однажды вечером, после того как миссис Сиджвик с особой беспощадностью перечислила недостатки Шарлотты, последняя позволила себе еще раз взглянуть на письмо Генри Нюссея. Ей вдруг захотелось вдохнуть краткую жизнь в призрак той, другой Шарлотты, принявшей его предложение, и постараться изловить истинную причину, по которой другая Шарлотта не существовала.

Любовь, значит. Только жаль, что этого чувства она никогда не сможет испытать к Генри Нюссею. Не слишком ли большие перемены в жизни зависят от одной-единственной эмоции? Да и что она вообще подразумевает под любовью? Люди употребляют это слово, обозначая им весьма разные вещи. Но Шарлотта знает, какое значение вкладывает в это слово она. Она знает, наблюдая за вырубкой леса из окна классной комнаты в Стоунгэппе. И точно так же, как иногда следит за полетом птицы и саму себя представляет птицей, она входит в изогнутый ствол дерева, выкорчеванного и брошенного в костер, а затем вместе с ним трещит, раскалывается, кормит пламя, становится частью огненных языков, становится пламенем, становится им.

– Видите ли, мисс Бронте, вы, конечно, всегда знали, что это было лишь временной мерой. И все же я возьму на себя смелость сказать, что вам будет не жаль уходить, хотя, несмотря на то что мы не всегда приходили к согласию, а вы не всегда старались доставить ту толику удовлетворения, которую можно было бы ожидать от гувернантки, я все-таки сожалею, что вы нас покинете.

Такова речь миссис Сиджвик, в течение которой несколько раз менялось лицо подлежащего и столько же раз выражение лица самой миссис.

Шарлотта:

– Да, сударыня.

– Видите ли, мисс Бронте, нам с мистером Ингэмом очень жаль, но придется вас отпустить.

– Ах, сударыня, нет.

– Поверьте, мне искренне жаль…

– Простите, что не смогла угодить, сударыня. Могу ли я надеяться на еще один шанс? Я наверняка смогу что-то улучшить…

– Мне очень жаль.

Энн проглатывает свою неудачу. Какова она на вкус? Горькая, очень горькая. Снова самая маленькая, снова не в силах дотянуться. Но она по-прежнему Энн; словно аптекарь, она исследует горький вкус своих эмоций, оценивает, может ли он стать освежающим, ищет в нем целебные свойства – ведь должно быть что-то. Собираясь, она кладет тонкие драгоценные страницы между двумя платьями. Должно быть что-то…

Должно быть что-то лучше этого – вот мысленный припев, который Шарлотта забирает с собой вместе с первым опытом работы гувернанткой. Он едет с ней в Хоуорт и не покидает ее, когда она в состоянии невыносимого восторга наконец-то совершает путешествие к морю.

Доктор Элен считает морской воздух полезным для ее здоровья, а у сдержанного, по-прежнему благосклонного Генри есть друзья в Бридлингтоне, и он устраивает, чтобы Элен с Шарлоттой могли отдохнуть там. Новизна заключается уже в самом пути, волнующем и слегка тревожном – частично пролегающем по железной дороге. Они хватают друг дружку за руки, напряженно смеясь, стоит вагону качнуться: скорость кажется сверхъестественной, своего рода проделкой дьявола.

Но все тут же забывается, когда она добирается до моря, которое дожидалось ее столько лет.

Элен демонстрирует образцовое, характерное для нее терпение. Но однажды вечером на прибрежной скале тьма и холод вызывают у нее протест.

– Шарлотта, пожалуйста. Уже очень поздно, и Генри говорит, что ночью по набережной бродят типы с дурной репутацией. Нельзя же вечно смотреть на море.

– Почему нет?

Таких вопросов обычно не задают, и Элен сожалеет, что ее подруга не чувствует этого.

– Завтра оно по-прежнему будет здесь, – мягко говорит она и берет Шарлотту за руку. – Море не уйдет, если ты его оставишь.

Шарлотта поворачивается к подруге, и в неясном свете сумерек Элен различает что-то похожее то ли на улыбку, то ли на дрожь.

– Ты это знаешь? – спрашивает Шарлотта. – Как раз этого я и боюсь.

4

Спасение короля

– Они обыкновенные болваны и олухи, Энн, и это единственный вывод, который я могу сделать из твоих рассказов о них. Поверь, они не стоят ни секунды сожаления. – Брэнуэлл был непреклонен. – Ну скажи, ты когда-нибудь слышала, чтобы кто-нибудь из этого семейства произнес хотя бы одно умное, свежее или чем-то интересное слово, а? Готов поспорить, что нет.

– Нет… но ведь не все могут быть такими умными, как ты, Брэнуэлл. И, кроме того, ум – это еще не все…

– Конечно, все. Что? Ты ведь не собираешься повторять старое тетушкино изречение? – Брэнуэлл насупился, заставил трепетать ресницы. – «Лучше быть хорошей, чем умной». Какая затхлая чушь! Если ты смертельно болен и обращаешься к врачу, то не хочешь от него услышать: «Честное слово, я не знаю, как облегчить ваше состояние, вообще ничего не знаю о медицине, и, по правде говоря, я полнейший тупица, но зато очень-очень добрый человек». Нужен человек с мозгами, который знает, что делает. Ты, наверное, думаешь, вот, мол, Брэнуэлл, как всегда, разводит скептицизм, но поверь, что Уэйтман говорит почти то же самое, а ведь он состоит в духовном звании. Да, новый папин викарий. Отличный парень, хоть и священник. Ага, видишь, тебя это задевает. А он бы пропустил это мимо ушей, такой он человек. Ну что, ты уже закончила с воротом для моей рубашки?

Самоотверженное шитье (или, по меньшей мере, неизбежное шитье) обитательниц пасторского жилища, готовящих Брэнуэлла к новому начинанию. И это вполне гармонично и уместно: он будет гувернером в частной семье, в Озерном крае. Ситуация, в смысле географического положения, как нельзя удачна – Брэнуэлл уже впал в вордсвортские восторги по этому поводу; а что до ситуации в смысле работы, что ж…

– В конце концов, так начинался мой собственный подъем к той весьма скромной вершине, которую я сейчас занимаю, – успокаивает Патрик тетушку.

– Голдсмит, Марвелл^[48], Свифт – все они так начинали, – с энтузиазмом говорит Шарлотте Брэнуэлл.

– Надеюсь, он лучше любой из нас приспособлен к этому. – В голосе Эмили, которая обращается к Шарлотте, звучит надежда; а Энн, услышав эти слова, только качает головой.

Шарлотта тем временем упражняется в колдовстве со своей иголкой, вшивает в манжеты и полоски воротничка заклинания и магию. Пусть Брэнуэлла заметят, пусть он преуспеет и поразит, пусть он, прежде всего, не станет таким, как она.

Патрику уже приходилось ранее опираться на помощь викария, и теперь ему, перешагнувшему за шестой десяток и отчаянно близорукому, вряд ли удастся без нее обойтись. Но Уильям Уэйтман не просто удобное пополнение в Хоуорте. Он экзотическая личность, диковинка: человек, который всем нравится. Не только в приходе, но и в самом пасторате – и это делает его некой редкой пряностью, собираемой из цветов пустыни и стоящей целое состояние за унцию^[49]. Он настолько популярен здесь, что люди уже обсуждают, на которой из дочерей «старой Ирландии» он может жениться. Ясное дело, все они странные, надменные и неуклюжие и такой привлекательный человек, как мистер Уэйтман, может легко найти себе гораздо лучшую пару, – но все равно это возможно.

Даже Эмили, которой не нравится никто, с интересом посматривает на мистера Уэйтмана из-за высокой ограды своей сдержанности.

– Да, все это по-своему очень хорошо, – говорит Уильям, сопровождая сестер во время прогулки по пустошам, – вот только смущает меня это месиво.

– Месиво? Вы боитесь, что на ваших ботинках появится пара грязных пятнышек, мистер Уэйтман?

Вызвать у Эмили хотя бы такую реакцию уже достижение.

– Грязь? Нет, я просто имею в виду, что все эти неровности бессистемны. Посмотрите на этот холм: с одной стороны – предлинное плечо склона, а вон там маленький оборванный пучок деревьев и то, что я чувствую себя обязанным назвать дерновиной, хотя и не помню, чтобы когда-нибудь употреблял такое варварское слово. Ну а по другую сторону – еще один холм. Все это нужно как-то перестроить, свернуть и сжать – скажем, до размеров садового участка. Тогда вы смогли бы получать всю свою вдохновляющую холмистость в одной дозе, без лишних проблем и не изнуряя себя.

– То, что вы предлагаете, всего лишь одомашнивание.

– Точно. Я бы все небо замостил крышей, если бы мог. – Уильям наблюдает за реакцией Эмили. – Думаю, вы слишком серьезно ко всему относитесь, мисс Эмили.

Она почти улыбается ему.

– Ко всему, кроме вас, мистер Уэйтман.

Мистер Гринвуд, продавец канцелярских товаров, говорит мистеру Эндрю, хирургу, – вероятно, единственному в округе человеку, который может понять, – что новый викарий похож на священника из романов мисс Остин^[50]. Безусловно, он кажется гостем из более теплого, более мягкого мира, мира открывающихся возможностей, ясных видов, новых ярких огней, хотя сам он родом с севера.

– Эпплбай в графстве Уэстморленд. Там очень мило, когда не дождит, то есть в июньский вторник в удачный год. А еще у нас есть немножко нормандского замка, полезная в хозяйстве штука. Его построил барон Ранульф, которого знали как le mesquin^[51]. Мисс Бронте, ваши великолепные познания французского обеспечат перевод.

– Хотела бы я быть великолепной… это не «скряга»?

– Именно. Ранульф Скряга. Под каким чудесным именем он остался в веках! Интересно представить какого-нибудь более сносного младшего брата барона, которого называли, скажем, Ролло Слегка Противный.

К тому же он удивительно хорош собой, мистер Уэйтман: точеные черты, темно-синие глаза, цвет лица, какому позавидовала бы любая женщина. Возможно, именно поэтому Шарлотта неосознанно обращается к нему в мыслях как к Силии Амелии, ибо кажется абсурдным, что мужчина обладает таким шармом и красотой. А может, это еще и напоминание самой себе: держи дистанцию.

Ах, он льстец, она знает это. Он даже тетушку усмирил и заставил жеманно улыбаться; а когда в гости приезжает Элен, он пускает в ход весь арсенал. Проблема в том, что его нельзя обвинить в голой и пустой неискренности. Когда Уильям хвалит рисунки Шарлотты, он не останавливается на этом: он горит желанием, чтобы Шарлотта изобразила его самого.

– Предупреждаю, позировать для своего портрета – скучное занятие; и десять к одному, что по завершении работы натурщик воскликнет: «Ах, вовсе не похоже!» – а затем наградит таким взглядом, будто ты попусту отнял у него время.

Однако мистер Уэйтман говорит, что готов рискнуть. Он предъявляет себя в университетской мантии и нарушает неподвижность изящного профиля, время от времени устремляя на Шарлотту опушенный длинными ресницами глаз.

– Вы обманули меня, мисс Бронте. Вы говорили, что это скучное занятие. А я вместо этого наслаждаюсь возможностью отдохнуть, предаться размышлениям и философствованию, тогда как к моей внешности прикованы ясные усердные очи обворожительной молодой женщины. Просто-таки ступенька к воротам рая.

– Только вот шея затекает.

Он смеется.

– Теперь я могу не бояться, что полет фантазии унесет меня слишком далеко. Вы всегда вернете меня на землю одним точным выстрелом.

– О, я не такая уж противница полетов фантазии, мистер Уэйтман, – говорит Шарлотта, ощущая в груди укол какой-то удушливой эмоции.

– Знаю. Что такое, что означает этот взгляд? Я по-своему люблю наблюдать за характерами. Судите сами: ни вы, ни ваши сестры никогда не показывали мне, краснея, книги с каландрированными листами^[52], гордо озаглавленной «Изящные цитаты», с отрывками из произведений Аддисона и Купера^[53], выписанными от руки с росчерками, завитушками и виньетками, изображающими леди с осиными талиями и джентльменов, которые собираются венчаться в церквях размером с будку часового. Но подобного рода вещи принимают за проявление богатого воображения только в среде молоденьких леди. Ваши вкусы гораздо более зрелые и серьезные. Если бы я не боялся показаться неучтивым, настаивал бы даже, что слишком серьезные.

– Забудьте об учтивости, мистер Уэйтман. Раз уж вы так хорошо меня знаете, то вам известно мое к ней небрежное отношение. Объясните, что вы имели в виду.

– Только то, что упражнение ума необязательно должно быть мрачным. Никто не может жить эпопею и делать каждый вдох, как последний: в жизни должно быть место и легким строкам, если они, конечно, умело написаны. Признайтесь, когда вы получаете валентинку, разве нет в ней особой радости, которой вы не испытали бы, если бы к вам кто-то обратился с Горациевой одой?

– Не могу сказать, мистер Уэйтман: я никогда не получала валентинок. И, чтобы ненароком не вызвать к себе жалости, добавлю: как и мои сестры.

– Никогда не получали… Но чем же были заняты молодые джентльмены Хоуорта?

– Таковых нет.

– Тогда Китли, Скиптона… Позор им всем!

– Не забывайте, мистер Уэйтман, что в силу сложившихся обстоятельств мы почти не бываем в обществе. А кроме того… короче, как говорит Тэбби, чего не знаешь, по тому и не скучаешь.

– Это неправда, – ласково произносит он. – Простите, что ставлю под сомнение мудрость целых поколений старушек, но это утверждение является холодной и отвратительной неправдой.

– Холодной и отвратительной – очень уместно по отношению к Хоуорту. Но расскажите мне, мистер Уэйтман… – даже один темный глаз смущает ее сильнее, чем ей хотелось бы, – про «Изящные цитаты» и тому подобное. Вы ведь, конечно, не описываете вкусы мисс Уэлтон. Той леди из Эпплбай, с которой вы должны бы находить общий язык?

Губы, контуры которых набрасывает Шарлотта, изгибаются.

– И что мне на это ответить?

– Правду, наверное.

– Нет. Изучая мою внешность, мисс Бронте, вы шокирующим образом добрались до сущности, и я обязан сохранить немного тайны, чтобы не наскучить вам окончательно.

Это весьма маловероятно. В феврале приезжает погостить Элен, и мистер Уэйтман, как всегда, предоставляет свои развлекательные услуги: устраивает прогулки и музыкальные вечера, шарады, экспромтом выдумывает словесные игры. Однажды вечером он должен читать лекцию по литературе в Институте механики в Китли – не желают ли юные леди пойти послушать его? Они могут осторожно намекнуть, какое впечатление производит его речь, открывая от восхищения рот или зевая в нудных местах… Сестры обмениваются смущенными взглядами. Это не так просто… Вскоре Шарлотте представился случай вспомнить о Марии, когда та была еще ребенком, но решительно прогоняла прочь ночные кошмары: она спокойно открывала дверцы шкафа и клала голову в клыкастую пасть темноты, отдергивала занавески над кроватью вместе с притаившимися за ними чудовищами. Точно так же мистер Уэйтман решает проблему папы, тетушки и их недовольных возражений. Боже мой, привычный уклад, приличия… С ними разделываются так легко, что Шарлотта, отправляясь в морозный вечер на прогулку в Китли вместе с сестрами, Элен, мистером Уэйтманом и его преданным другом, отваживается представить, что могло бы стать с пасторатом, если бы в их жизни появилась столь не похожая на них личность. От одной только мысли об этом у нее кружится голова.

Нет, всего он покорить не может. Уже полночь, когда они возвращаются домой – смеющиеся, сияющие, дрожащие при свете звезд, – и тетушка не спит, поджидает с кастрюлькой горячего кофе, чтобы придать сил их изнемогающим девичьим телам. Четыре чашки.

– Ах, мисс Брэнуэлл, а как же я и мой друг? – восклицает мистер Уэйтман. – Вот же мы, погибающие от холода и голода, молящиеся на ваше сострадание и доброту. Никогда бы не подумал, что вы принадлежите к такому сорту женщин – гордым, царственным особам, которым нравится видеть, как мужчины униженно пресмыкаются у их божественных ног…

– Поистине, сударь, хватит и того, что мне пришлось дожидаться вас все эти часы. Слушать ваш вздор – это уж слишком, – отрезает тетушка, покраснев: она не потерпит пренебрежительных отзывов о своем умении вести хозяйство, даже шутливых.

– Мистер Уэйтман, пожалуйста, возьмите мою, – говорит Шарлотта, и Эмили вторит ей; но тетушка протестует:

– Ничего у вас не выйдет. Кофе был сварен специально для вас, и, как вам известно, этот напиток я готовлю нечасто, – но и подобные оказии, хвала Господу, для нас редкость.