Текст книги "Тень скорби"

Автор книги: Джуд Морган

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 31 страниц)

– Давайте, наверное, ложиться спать, – предлагает Марта. Так они и делают, и только тогда, в горизонтальном положении, Мэри глубоко, тайком вздыхает и отвечает, если, конечно, это ответ:

– Я хочу уехать далеко-далеко. Беда в том, что достаточно далекого места не существует.

Комната Брэнуэлла. Вечерний час, когда Шарлотта часто заходит и разговаривает с братом, наблюдая, как брызги золота или лед пурпура разливаются по подоконнику.

– У меня новая история.

– Чудесно. – Брэнуэлл виден только со спины – склонившийся над своей шкатулкой для письма, почти втиснутый в ночной столик. Его лицо щелчком поворачивается к Шарлотте: – Ангрианская, надеюсь?

– Нет, не совсем.

Брэнуэлл издает сквозь зубы скучающий бурлящий звук, снова склоняется над листом.

– Хорошо, я просмотрю ее, когда будешь готова.

– О, я еще вовсе не начинала ее писать, – говорит Шарлотта. – Она у меня в голове, но законченная или… почти законченная. Она про человека, который работал клерком в конторе. Он довольно хорошо оплачиваемый клерк, и у него есть кое-какие перспективы, но он чувствует, что заслуживает большего. И вероятно, он действительно заслуживает.

– Пока что скучно, – нараспев комментирует Брэнуэлл, – скучно, скучно.

– Но вместо того чтобы получать заслуженное, он все время оказывается в стороне, и потому его не покидает ощущение, что судьба к нему несправедлива. Это его злит. Но он бессилен выразить этот гнев. Пожилая мать во всем на него полагается, кроме того, ему нужно заботиться о собственной семье. А управляющий конторой – деспот, который получает удовольствие, тираня клерка, заставляя того прочувствовать всю приниженность должности. Весь день клерк вынужден держать гнев и разочарование под спудом, глубоко в груди. Но когда он приходит вечером домой, дела обстоят иначе. На короткое время власть оказывается в его руках. У него есть сын, маленький мальчик, который обожает отца, ловит каждое его слово и готов сделать все, лишь бы ублажить его. Вот здесь-то клерк и находит возмещение за горечи своей жизни. Он не бьет мальчика, не бранит его. Но он холоден и взыскателен, и угодить ему невозможно. Старательно, гордо он скрывает от мальчика свою любовь. И в этом познает власть короля.

Брэнуэлл начинает ерзать.

– Твой писательский стиль приобретает угнетающе повседневный оттенок, Шарлотта.

– О, я еще не решила, записывать эту историю или нет. Но в ней есть правда, как думаешь?

– Возможно. Хотя, признаться, вряд ли я когда-нибудь понимал, что такого интересного в правде… – Брэнуэлл умолкает и после небольшой паузы говорит: – А ведь я был прав, не так ли? – Он почти поворачивается к сестре: свет белит мелом его скулу. – Насчет того, что мы перестали ладить. – Мел стирается. – Думаю, я бы предпочел, чтобы ты сейчас ушла.

– Брэнуэлл…

– Я действительно так думаю, Шарлотта. – Голос брата колючий, надтреснутый.

Когда Шарлотта тянется к ручке двери, он добавляет:

– Кстати, не нужно жалеть мальчика. В конечном счете так для него лучше.

Брэнуэлл один. Он открывает чемодан, спрятанный в ногах кровати; он нуждается в чем-то, что помогло бы ему продержаться, ибо реальность слишком сильна для него. Холодная округлость маленькой бутылки под пальцами. Хвала настойке опия. В первый раз он попробовал ее в прошлом году, во время поездки с другом в Ливерпуль, когда слег с невралгией. Друг посоветовал. Опиум, хороший слуга и дрянной хозяин: посмотрите на Джонни Китайца, тайком ныряющего с пристани после очередной дозы. Тошнотворно сладкий запах забивает ноздри, когда Брэнуэлл выпускает на волю лекарственного джинна. Лишь изредка бывает, что только это может унять тревогу. Сиди и жди, жди тихого прекрасного расцвета, когда складные ширмы разума раздвинутся и можно будет взглянуть на вещи в этом подпольном свете. А иначе они невыносимы. Теперь можно снова приблизиться к серому каменному дому посреди Озер, снова глотнуть горного воздуха, снова насытиться головокружительным видом на высокие горы (ибо теперь чувства многое могут сказать друг другу). Еще можно испытать гордость за свою должность, за добродушие и откровенность мистера Постлтвейта, за то, что миссис Постлтвейт так лестно отзывалась о талантах молодого мистера Бронте («Ах, как нам повезло, что он у нас есть!»), и гордость за тот день с Хартли Колриджем (отец его – выдающийся любитель опиума, и это кое о чем, конечно, говорит), когда беседа текла и звенела, словно музыка. А теперь смеем ли мы пустить крадущийся свет на дюйм дальше и окутать эту фигуру? Да, все в порядке, она выглядит как при первой встрече, эта милая Агнесса; что-то настолько притягательное, почти до абсурда обворожительное в ее больших темных глазах, когда она идет по коридору с бельевой корзиной в обнаженных руках, и скоро, о да, мы можем чувствовать вкус этих белых рук вокруг шеи и слышать ее снисходительный смех. Нет, никого нет, ну разве что молодой парень Джеки с фабрики, но вряд ли стоит ревновать к легкому развлечению, и вы же не забыли, сударь, что я, к сожалению, очень нуждаюсь в этих новых туфлях. Сейчас доза испускает свой самый яркий свет – сможет ли она сделать это переносимым? – и он видит самого себя, болтающегося у черного входа в домик Агнессы, а потом, при свете лампы, ее темные глаза, которые больше не околдовывают, но раздраженно сужаются: да, да, я уверена, но я попробую избавиться; хорошего понемножку, сударь, вы все неправильно поняли. Теперь мистер Постлтвейт, очень pomposo^[59], возвышается над его столом, хватает за лацканы, ноздри, раздувающиеся и волосатые: мистер Бронте, как можно выставить себя дураком из-за служанки и – ах ты! – запятнать доброе имя семьи; немедленно покиньте мой дом, мистер Бронте, вы слышите, немедленно! Терпимо? Да, можно даже посмеяться над самим собой, глядя, как ты собираешь чемоданы, – в конце концов, это был всего лишь эпизод, забавно вспомнить…

Кроме Агнессы. Кроме Агнессы, которая сочла его по меньшей мере дурачком. Ах, сударь, вы дурачок. Эта презрительная усмешка. Нестерпимо. Из-за желания, такого же сильного желания – как с той девушкой в Бредфорде, когда ее маленькая сестра плакала в соседней подвальной комнате, унылой и темной, с закопченным подобием камина, куда он положил деньги. Понимание, конечно, что это, прежде всего, вопрос денег, но все же… О, желание! Конечно, когда ты в этих объятиях, ты, несомненно, желанен, тобой восхищаются, ты Нортенгерленд, король и завоеватель, ты мужчина, каким и должен быть. Ты мужчина – ах, доза сделала свое обезболивающее дело, потому что теперь он может прикоснуться к этому жуткому нарыву правды, – мужчина, которым, как ты боишься в душе, тебе никогда по-настоящему не стать.

В Брукройде Элен поцеловала Шарлотту, отстранила на расстояние вытянутой руки, чтобы как следует разглядеть, и сказала:

– Скажи хотя бы, что там лучше, чем в Стоунгэппе.

– Там лучше, чем в Стоунгэппе.

– И Уайты – более дружелюбные люди, чем Сиджвики?

– В целом более дружелюбные.

– В конце концов, они отпустили тебя сюда на день. Я считаю, это мило с их стороны.

– Конечно; и мне для этого пришлось всего только ползать перед ними на коленях, а по возвращении я должна буду возместить ущерб бесконечным шитьем. В чем дело, Элен? Уайты платят тебе адвокатский гонорар?

– Ах, Шарлотта, прости. Я просто старалась поднять тебе настроение.

– Ах, Элен, ты слишком добра. Следовало бы упрекнуть меня за скверный характер. С тобой я позволяю себе подобное, потому что остаюсь безнаказанной. И если ты не можешь упрекнуть меня, – Шарлотта потянулась за стеком^[60] Джорджа Нюссея, – то хотя бы причини мне физическую боль. Я заслуживаю этого.

– Право же, я не стану, и ты не заслуживаешь. А как дети?

– Здесь, опять же, ситуацию следовало бы воспринимать как маленькое благословение. Они не столь необузданны, как отпрыски Сиджвиков; я даже, к своему изумлению, иногда ловлю себя на мысли, что мне почти нравится малыш. Нет, проблема, моя дорогая Элен, во мне. Я была несчастна на прежней должности гувернантки, а теперь занимаю должность гораздо более приятную во многих отношениях, но, тем не менее, все равно несчастна. Несомненно, работай я гувернанткой даже в самом лучшем на свете доме, я была бы несчастна. Такова моя порочность. И вероятно, самое страшное здесь – обладать этим гнетущим знанием, отчетливо понимать, что это лучшее, на что можно надеяться. Поговорим о чем-нибудь менее скучном, чем моя особа. Как джентльмен?

Джентльменом они всегда называли поклонника. Генри Нюссей всецело его одобрял: Элен иногда с улыбкой и дрожью говорила об утонченной нежности его чувств. Однако джентльмен все никак не переходил собственно к предложению о замужестве. И у Шарлотты появилось странное подозрение, что Элен нравится такое положение вещей.

– На днях Генри получил от него письмо, в котором тот утверждает, что чувства его остаются прежними, и я думаю, что пока лучше все так и оставить. Могу сообщить тебе нечто более удивительное: Мэри Тейлор покидает Англию.

– Не столько удивительно, сколько радостно. Она молодец.

Отец Мэри, истощенный непосильной работой в уплату долга, умер в этом году, и веселая, шумная семья Красного Дома рассыпалась.

– Да, но проделать весь долгий путь в Новую Зеландию… Это, по словам Мэри, конечная цель, если представится возможным ее достигнуть. Там женщины могут зарабатывать на жизнь способами, которые невозможны здесь, говорит она, то есть не только учить детей, шить или украшать шляпки, что для Мэри было бы равносильно черной отраве.

– Очень похоже на Мэри… – Шарлотта качает головой. – Жаль, что мне недостает ее смелости.

– А мне нет. Оказаться на другом конце света, не иметь возможности запросто передумать, вернуться домой или хотя бы приехать погостить – это ужасно. Ну разве только все-таки найдут способ прокладывать железную дорогу через океаны. Это напомнило мне… Ты часто получаешь вести от Брэнуэлла?

– Время от времени он пишет мне.

Шарлотта не стала добавлять: «От Брэнуэлла хороших вестей ждать не приходится». Сейчас у него была новая должность: дежурный клерк железной дороги «Лидс – Манчестер» на маленькой станции, малообещающе названной Ладденден-Фут^[61]. Шарлотту сама мысль об этой работе приводила в уныние, но Брэнуэлл, едва получив место, разразился ораторской речью:

– Быть клерком на железной дороге вовсе не нудная, однообразная работа. Только подумайте о моряках, что вели корабли во времена королевы Елизаветы. Эти искатели приключений создавали новый мир – такова, безусловно, и роль железной дороги. Она меняет страну у нас на глазах. А посему, заняв эту должность, я фактически пройду сквозь врата будущего. В этом скрыта мощь и…

И что еще? Страшное осознание: спустя какое-то время после того как Брэнуэлл начинает говорить, перестаешь его слушать.

Тяжело определить с точностью, в какой момент спрятанное в земле семя стало ростком и этот росток сделался достаточно высоким и крепким, чтобы его заметили.

Когда Шарлотта вернулась в Хоуорт на летние каникулы, она обнаружила, что разминулась с Энн, – той пришлось использовать свой отпуск раньше.

– Да, ей плохо в Торп-Грине, хотя она, конечно, не жалуется, – сказала Эмили. – Похоже, это очень взыскательная семья. Но в каком-то смысле они ее ценят. Быть может, она поддерживает мир и порядок. Тетушка и папа отметили, что Энн выглядит уставшей. Дело не только в работе, говорит тетушка, а в том, что ей приходится жить в чужом доме, где нельзя быть уверенной в качестве пищи и свежести простыней. Ну, ты знаешь…

Чуть позже – сообщение от мисс Вулер об отходе от дел: ее сестра больше не может поддерживать Дьюсбери-Мур, а потому школа закрывается.

– Печальный день, – сказал папа. – Без сестер Вулер образование девушек будет уже не тем.

– Быть может, кто-то придет на их место, – предположила Шарлотта. – Жаль, что это не могут быть сестры Бронте.

А потом – распрямление ростка, когда среди них зазвенел вопрос: почему не могут?

– Открыть собственную школу, как сестры Вулер. Ты, я и Энн. – Эмили сосредоточила взгляд на идее. – Да. Боже мой, да я это вижу! Мы были бы вместе. Работа и дом сделались бы едиными. Ах, это слишком прекрасно, чтобы сбыться. Я даже в каком-то смысле рада, что это неосуществимо, потому что иначе я лишилась бы возможности терзать себя мыслями на этот счет.

Шарлотта после паузы осведомилась:

– Почему неосуществимо?

– Ну, из-за денег, конечно. Даже в скромнейшую из маленьких школ нужно вложить деньги. У меня, ну-ка поглядим, три полпенса в ящике, а у тебя?

И все-таки, несмотря ни на что, это был шанс. Тетушка, обладая небольшим личным доходом и неотступной бережливостью, накопила кое-какую сумму. Эти сбережения в свое время должны отойти племянницам – однако она может рассмотреть возможность ссуды, займа, если предприятие достаточно перспективно и разумно. Так объяснял им папа, словно был юристом тетушки, тогда как сама тетушка, закутанная в кружева и в митенках, сидела в своем монашеском кресле и слегка покачивала головой при любом намеке на благодарность.

– Безусловно, это следует рассматривать не в качестве дара или услуги, но как серьезное коммерческое предложение, – заявил папа. – Полагаю, что озвучу мнение мисс Брэнуэлл, если скажу, что любое подобное начинание должно предприниматься с огромной осторожностью, быть продуманным и взвешенным.

А потом побег начал буйно разрастаться во все стороны. Шарлотта берегла и поливала его. Она едва ли могла спать, потому что постоянно просыпалась, чтобы проверить его рост и силу. Энн написала письмо, в котором говорила, что готова на все, лишь бы они смогли вместе открыть школу. Мисс Вулер сообщила, что намерена предложить ей меблировку Дьюсбери-Мура, а потом даже подняла вопрос о том, чтобы Шарлотта забрала саму закрытую школу. Тетушка со знанием дела начала говорить о тысяче фунтов. Вернувшись в Аппервуд, на должность к Уайтам – бредфордским торговцам, богатым, исполненным благих намерений, неуверенным и, предположительно, испытывающим некоторый страх перед ней, – Шарлотта вытирала сопли с рукавов и рвоту с плеча и мысленно вычеркивала каждый день работы гувернанткой, как узник, ставящий зарубки на стенах темницы.

Свобода виднелась вдали, но ее силуэт по-прежнему оставался размытым. Дьюсбери-Мур – что ж, он был местом ее безумия, и, кроме того, мисс Вулер ясно дала понять, что предложение действует только по отношению к ней, а не к ее сестрам. Возможно, если ничего иного не представится, то…

Однако иное представилось.

Появившись, оно заставило все растение с его набухшими бутонами повернуться в другую сторону, точно в ответ на какое-то странное новое солнце.

– Брюссель. Bruxelles.

Шарлотта – с письмом Мэри Тейлор в руках или, точнее, лежа с ним на кровати, перечитывая его при свете последнего прибереженного огарка свечи из классной комнаты, – восторженно повторяет и повторяет это слово. Как меняет его родное произношение! Забавно, что французы считают, будто мы живем в Angleterre и ездим в Londres^[62]. Или некоторые из нас ездят. Другие не видят ничего, кроме своего маленького городка. Не знают ничего лучшего.

Письмо Мэри волнующее и волнительное – даже сам лист бумаги с пышными гирляндами петляющих «u» и «b», превращающимися в украшения, вызывает восхищение. Мэри по-прежнему тверда в своих эмиграционных намерениях; но пока что она отправилась с братом в Брюссель, где колючий нрав Марты должен смягчить какой-нибудь континентальный пансион благородных девиц. И, ах, Шарлотта, это то, чего нам так не хватало, то, чего ты не имеешь права упустить. Мэри щебечет о галереях и не нахвалится соборами. Здесь Шарлотта сможет экономно, но без урона качеству – местные школы и пансионы превосходны как на подбор – овладеть языками: французским, итальянским, немецким; учиться музыке и рисованию, а кроме того, сам город – это учебник. И если она хочет, чтобы идея со школой принесла успех, то ей нужно сначала поехать сюда, где у нее появится возможность учиться, впитывать информацию. Тогда она вернется в Англию уверенной, изысканной, со светским лоском и дипломами, которыми будет изумлять требовательных клиентов.

Сколько всего этого в самом письме Мэри и какой вывод сделала из этого Шарлотта – не важно. Надежно пряча письмо и себя под одеяла, Шарлотта уже мысленно составляет другие письма: Эмили, Энн и, прежде всего, тетушке. Письмо тетушке занимает три вечера и две бессонные ночи перетасовки слов. Что подразумевает точный расчет, когда на самом деле каждое слово горит – не прикоснешься – раскаленным добела истинным значением: послушайте, пожалуйста! Пожалуйста!

– Брюссель, – произносит Патрик за чашкой чая с мисс Брэнуэлл. – Любопытно, первой ассоциацией, которую вызывает у меня это название, по-прежнему остается грандиозный бал накануне битвы при Ватерлоо. Что ж, это станет для них большой переменой. Надеюсь, они достойно ее встретят.

– Думаю, да. Я бы не согласилась ссужать средства на этот проект, если бы не сочла рассуждения Шарлотты целиком убедительными. Действительно, мистер Бронте, если они хотят открыть школу для девочек, им придется столкнуться с серьезной конкуренцией; а потому необходимо предложить обучение иностранным языкам. Европейское образование для них – лучший шанс повысить свою квалификацию и расширить перспективы. А Бельгия, по всей видимости, предлагает лучшее сочетание экономности и пристойных стандартов. Мне бы очень не хотелось подвергать их влиянию расточительного и развращенного Парижа, а немецкие города по-прежнему кажутся мне слишком отдаленными и неотесанными, хотя, без сомнения, мои взгляды старомодны. Положительные отзывы сестер Тейлор убеждают меня больше всего. Их братья довольны, что устроили девушек там. У них в этом городе есть кузены. Наши девочки не окажутся совсем одни среди чужих людей. Я считаю, что план, в целом, заслуживает доверия.

– Право же, Шарлотта представила его весьма красноречиво, – говорит Патрик, – и хотя меня тревожит мысль, что девочки окажутся так далеко от дома, я восхищаюсь их мужеством и дальновидностью, с которым они вступают на этот новый путь. Я почти мог бы желать, чтобы… – Патрик делает глоток из чашки и умолкает, так и не сказав, чего бы он почти мог желать. – Но Эмили… Признаюсь, я удивлен, что она согласилась принять участие. Опять же, письмо Шарлотты, по-видимому, было весьма убедительным, однако глубокая привязанность Эмили к дому, ее отвращение к любому другому жилью вызывают у меня некоторое беспокойство.

– О, не думаю, что Эмили согласилась легко. Полагаю, она проявила похвальное здравомыслие. Для экономии должны ехать двое; и, опять же, для экономии второй должна быть Эмили. Она ничего не зарабатывает: ее отъезд не связан с финансовыми жертвами, тогда как отзыв Энн из Торп-Грина обернулся бы потерей жалованья. Именно это внимание к деталям плана, мистер Бронте, и к тому, как наилучшим способом достичь общего будущего, не могло не вызвать моего восхищения.

– И побудить к щедрости, мисс Брэнуэлл, – говорит Патрик, учтиво кивая, – благодарностями за которую я не стану вас смущать, ибо ваша бескорыстная филантропия едва ли в них нуждается.

Итак, они, как всегда, окольно любезны друг с другом при обсуждении этой беспрецедентной темы. И только изредка секунды молчания пролетают между ними подобно обрубленным веткам, с треском падающим на землю, истекающим соком.

– Брюссель. – Эмили подрезает фитиль лампы, ворошит угли в камине и возвращается на свое место за обеденным столом. – Прекрасно. Чем скорее, тем лучше.

Сейчас канун Рождества, вечер. Шарлотта вернулась сегодня в Хоуорт, предупредив и взяв расчет у своих нанимателей, семейства Уайтов из Аппервуда. (Родители забросали ее добрыми пожеланиями, дети плакали, а Шарлотта всю дорогу домой везла с собой в дилижансе, словно тяжелое горячее блюдо, припекающее пальцы, чувство вины от осознания того, как она их презирает.) Энн тоже приехала домой на каникулы; Брэнуэлл, по всей видимости, хотел бы приехать, но, очевидно, не смог покинуть Ладденден-Фут. А папа и тетушка отправились спать.

Итак, они втроем сидят за обеденным столом и чувствуют где-то на грани перехода ощущений в слова правильность происходящего. Быть может, призраки Марии и Элизабет упокоились наконец? Или живой призрак Брэнуэлла, короля, который никак, похоже, не найдет своего королевства?

– Так и будет, – провозглашает Шарлотта. Непривычным жестом сестры соединяют руки. – Я говорю пророчески.

– Так мы будем сидеть по вечерам после работы, – уточняет Эмили.

– Только на столе будут наши шкатулки для письма, верно? – говорит Энн. – Когда у нас будет своя школа, у нас ведь будет время писать?

– Конечно. Мы устроим так, чтобы время было, – отвечает Шарлотта. – Да, именно так и будет, хотя пока не знаю где. Здесь пророческий дар меня подводит. Возможно, это не будет в доме у моря…

– Но это будет наш дом, – говорит Энн. – Вот что имеет значение.

Хотя мистер Диккенс, ежемесячного поступления работ которого с нетерпением дожидается мистер Гринвуд, продавец канцелярских товаров^[63], уже начал заново изобретать Рождество^[64], в пасторате ничего особенного не происходит. Несколько упоминаний в семейных молитвах Патрика, чулки, в качестве подарка отосланные Тэбби, хромой и временно перебравшейся в дом сестры в поселке. Но у Эмили свой ритуал, как обнаруживает Шарлотта, когда просыпается ночью и замечает, что сестры нет рядом.

– Эмили, что ты делаешь внизу? Ты же простудишься.

– Устраиваю Сторожа.

Огромный пес Эмили едва поднимает медвежью голову с пола, когда Шарлотта входит в кухню.

– Как по мне, он устроен.

Эмили пожимает плечами.

– Ну, устраиваю все остальное.

В своей ночной рубашке похожая на белую вспышку, сестра движется по кухне, освещаемой пламенем свечи, и прикасается к предметам, слегка меняет их расположение: чайник, утюг, раздувочные меха. – Мне представляется, что дом на Рождество больше всего делается… самим собой. И мне нравится думать, что все вещи на своих местах, что им уютно. Разве не было у римлян богов домашнего очага? Lares et penates^[65]. Я всегда считала, что в этом есть глубокий смысл.

– Язычница.

– Как и большинство христиан, думаю. – Точными, искусными движениями, будто играет на фортепьяно, Эмили приводит в порядок ящичек для ножей. – Ты боишься?

– Чего? Вечных мук?

На губах Эмили появляется подобие улыбки.

– Этого все боятся. И разве не любопытно, что все представляют ад так ясно? Точно место, в котором они уже побывали. Нет, Брюсселя, то есть путешествия за пределы страны…

– Боюсь? Нет. Я бы никогда этого не предложила, если бы… Ну да, я испытываю некоторую тревогу; иногда я задумываюсь, как все будет, и у меня пересыхает во рту, – но я не боюсь.

Это правда: сомнения Шарлотты – лишь тень, которую отбрасывает огромное пламя воодушевления.

– Когда ты впервые написала об этом, – говорит Эмили, – у меня возникло желание швырнуть письмо в камин.

Шарлотта наблюдает за сестрой.

– Но ты не швырнула.

– На самом деле мне не терпится поехать. Я бы поехала завтра, даже сегодня ночью, если бы могла.

– Потому что тогда это бы скорее закончилось.

Эмили поправляет горшок с лучинами над кухонной плитой.

– Да. И тогда цель была бы достигнута. Школа: конец бедам, вашей с Энн необходимости работать гувернантками. И все мы устроены вместе.

Будто обращаясь к богам домашнего очага, Эмили медленно обходит кухню, пламя свечи и темнота кольцами скользят по ней, и она отчетливо произносит:

– Теперь я покидаю дом, чтобы мне больше никогда не приходилось его покидать.

В течение нескольких секунд Шарлотта чувствует себя скованной, лишенной дара речи, как будто не может освободиться от какого-то заклятья.

– Эмили… я на самом деле понимаю. Послушай. Когда мы будем там… если ты действительно не сможешь больше этого выносить, ты скажешь мне, хорошо? Обещай.

Эмили поднимает свечу, и в ее глазах появляется что-то от яркости и блеска кухонных ножей.

– Обещаю, что дам тебе знать.

Рождество. Эмили помогает Энн убрать волосы перед походом в церковь.

– Ты не сказала, как у тебя дела в Торп-Грине.

– Разве? Не может быть. Я говорила на днях, когда тетушка спрашивала, что у меня все хорошо и…

– Энн, теперь я спрашиваю. И перестань быть Энн.

Энн обменивается взглядом со своим отражением в зеркале, и в ее взгляде читается вопрос: «Перестать быть Энн? Я уже не могу».

– У меня действительно все очень хорошо. Достаточно хорошо. Нет, все-таки очень хорошо, потому что, в конце концов, я пробыла там полтора года, и это…

– И это дольше, чем кому-либо из нас удавалось продержаться на одной должности, – говорит Эмили, целуя макушку сестры. – Чрезвычайно мило с твоей стороны указать на это.

– Нет… Я только собиралась сказать, что удивила себя. Я хотела что-то доказать… но не уверена, что у меня получилось. – Энн отводит взгляд от той женщины в зеркале, которая ведет себя слишком фамильярно, потому что ей становится как-то неуютно. – Торп-Грин – хорошая работа, и я знаю это. Однако во многом они несчастливая семья. А несчастливые семьи, по-видимому, распространяют вокруг себя несчастье, и оно затрагивает других людей. Впрочем, все это не имеет значения. Все важное здесь. Думаю, папа выглядит лучше. Не такой усталый. Наверное, он по-прежнему… Наверное, мистер Уэйтман по-прежнему выполняет львиную долю его обязанностей?

– Да, – отвечает Эмили, зевая, – в перерывах между выполнением самостоятельно назначенной обязанности любезничать с каждой женщиной, которая попадается на глаза. Нет, нет, мне он правда нравится. Он очень хороший. В любом случае, Энн, как думаешь, решение правильно?

Энн на миг теряет равновесие от внезапного толчка, потом осторожно ставит ноги на качающуюся палубу недоразумения и ждет, пока та выровняется.

– Ты говоришь о Брюсселе? Конечно.

На самом деле не существует правильных и неправильных решений. Это ухищрение интеллектуалов. Главное, чтобы решение было принято.

– Просто я думала… возможно, ты могла бы провести эти шесть месяцев дома. Бросить Торп-Грин. Да, так ты потеряешь жалованье за этот срок, но Шарлотте, вероятно, удастся уговорить папу и тетушку: ты знаешь, какая она. А когда мы вернемся, откроем школу.

Энн качает головой – очень мягко, но решительно, как она всегда это делает.

– Нет, Эмили. Будем держаться первоначального плана. – Она встает, отходит от зеркала. – Нужно думать о том, какой вклад тебе по силам внести.

Эмили совершает привычный туалет: короткий хмурый взгляд на свое отражение, разбойничий рейд гребня по жестким волосам.

– Знаешь, Шарлотта очень увлечена этой идеей. Брюсселем, всем этим.

Она качает головой, угрюмая, с потухшим взглядом.

– Это плохо?

– С Шарлоттой, думаю, да… Помнишь, как в детстве, на пустошах, она боялась сбегать по крутому склону? И в то же время я всегда подозревала, что Шарлотта спрыгнет даже со скалы – если внизу будет что-то, что ей по-настоящему нужно.

Часть третья

Но ты, мой бедный голубок,

Неслышною, безрадостною одой

Сердечку, для любви рожденному Природой,

Оплакиваешь Парок безучастный приговор —

Без пары чахнуть одиноко…

Энн Бронте

Плененный голубь

1

Диссонанс для четырех голосов

Январь. Снег застилает Йоркскую долину складками простыней, и Энн возвращается в Торп-Грин-Холл. Возвращается к ожидаемому, даже внушающему ужас, но приносит с собой что-то новое.

Чертог – единственное подходящее название для Торп-Грина, горделивого и обособленного посреди газонов и обсаженных кустарником аллей, парков и панорам, изгородей вокруг сада и беседок. Терраса была прямо-таки создана для собрания лошадей, алых курток^[66] и собак; широкая дорога к дому умоляла о процессиях гостей в экипажах. Однако наблюдать нечто подобное здесь не приходилось, теперь нет.

Преподобный Эдмунд Робинсон, собственник поместья, уже некоторое время страдал тяжелым недугом, что наложило суровые ограничения на общественную жизнь семьи. Этим частично объяснялась гнетущая атмосфера в великолепном доме. Можно и так сказать, если, подобно Энн, вы склонны придерживаться такта в выражениях.

Однако Энн была еще и наблюдательной, очень чувствительной, обостренно искренней. Отсюда ожидаемое и внушающее ужас, от чего она не могла отмахнуться или держаться на почтительном расстоянии. Они скребли, как терка для мускатных орехов, по струнам ее чувств.

Слуги с тяжелыми взглядами, наполовину осторожными, наполовину хитрыми: результат работы в доме, где ведутся войны, заключаются союзы, постоянно выискиваются возможности превзойти противника.

Дети: три рослые девочки, Лидия, Элизабет, Мэри (старшей шестнадцать по летам, тридцать по суетности, шесть по ответственности) и единственный мальчик, Эдмунд, которого превозносят и балуют родители, как и положено при воспитании сына, а старшие сестры то дразнят, то сюсюкают, отчего настроение у Эдмунда переменчивое и крикливое.

– Ах, мисс Бронте, что вы думаете? По-моему, то, что нужно. – Лидия, хвастая новой завитой прической, поясняет: – Знаете, так в этом сезоне убирают волосы в Лондоне. Какая вы странная! Вы так смотрите!

– Еще бы ей не смотреть, – ядовито говорит Элизабет. – Тебе эта прическа не идет.

– А это правда, мисс Бронте, что вы никогда в жизни не были в Лондоне? – спрашивает Мэри, едва достигшая четырнадцати лет и самая надменная. – Господи, представить не могу!

Однако немного позже, когда разразилась перепалка, Энн оказалась в центре внимания, необходимая всем и каждому.

– Мисс Бронте, как было ужасно, когда вы уезжали. Элизабет рассказывала маме про меня басни. И боюсь, мама безрассудно им верила, так что, если вы что-нибудь такое услышите, не верьте ни единому слову. Да вы бы, конечно, и не поверили, ведь вы всегда такая рассудительная.

– Мисс Бронте, Лидия гадко со мной обращается. Ах, поговорите с ней об этом, потому что мама не обращает ни малейшего внимания или же принимает ее сторону. Знаете, я на днях за вас заступилась: Лидия и Мэри говорили, что вы одеваетесь как пугало, а я сказала им, что вы просто одеваетесь в соответствии с вашей должностью.

Затем была повторная встреча с преподобным мистером Робинсоном. Тяжелая по различным причинам. Невозможно не морщиться от жалости, глядя, как угасает его здоровье: ему шел всего лишь пятый десяток, но кожа уже приобрела землистый оттенок, а тело – старческую худобу. Молодыми оставались только голубые глаза; их пронзительный взгляд на фоне иссохшего клина, в который превратилось лицо, казался идущим из прошлого. Но характер мистера Робинсона, никогда не отличавшийся легкостью, сделался еще несноснее из-за болезни.

– Мисс Бронте. – Когда Энн проходила мимо запертого кабинета-спальни мистера Робинсона, тот распахнул дверь и окликнул ее. – Не знал, что вы вернулись.