Текст книги "Тень скорби"

Автор книги: Джуд Морган

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 31 страниц)

– Я все думаю о Брэнуэлле, – говорит Энн. – Ему бы все это понравилось.

Шарлотта ничего не отвечает. Иногда возникает ощущение, будто она вообще не знает, кто такой Брэнуэлл.

Снова посадка на поезд: Лондон безразлично звенит и толпится вокруг сестер Бронте, как будто их короткого пребывания вовсе и не было. Тем не менее это не так: сами того не зная, они произвели небольшое волнение, которое еще выплеснется наружу. Возможно, Эмили была права, думает Шарлотта, и после этого уже ничего нельзя будет вернуть. Утренний свет пронзителен и тяжел, как будто сделан специально для головной боли. Носильщики швыряют чемоданы, как снаряды, а грохот закрываемых дверей вагонов напоминает серию взрывов. Шарлотта силится подсчитать, сколько часов ей удалось поспать за эти четыре дня: вероятно, все вместе потянет на одну полноценную ночь. Безусловно, ко вчерашнему дню ее сознание любопытным образом истончилось, как будто опыт переписывали на папиросную бумагу. Быть может, подходящее умонастроение для визита к мистеру Ньюби на Мортимер-стрит. Энн переступила порог мягко, но решительно, Шарлотта же подготовилась к сокрушительной битве – но, как ни странно, встреча с бледным, вкрадчивым, неумолкающим ничтожеством, которым оказался мистер Ньюби, не потребовала от них особых действий. Он обрадовался, что встретил их, и с готовностью согласился, что его поведение и ложная реклама произведений Беллов были шокирующими, недопустимыми, а потому это следует немедленно прекратить… Когда они ушли, нагруженные любезностями и заверениями, у Шарлотты осталось ощущение, будто она пытается схватить мокрое мыло. Она по-прежнему не доверяет мистеру Ньюби, но Энн готова положиться на его слово.

– Не все же, – сказала она, – могут быть такими, как твой мистер Смит.

Шарлотта хочет возразить: «Он не мой мистер Смит», хотя много думает о нем. Откровение: у него сжатый, изящный ум, и он оставляет приятное пространство, когда бизнес пересекается с искусством. После ужина Смит сидел рядом с ней и рассказывал, как впервые читал «Джен Эйр»: воскресным утром, после завтрака, он отправился к себе в кабинет, рассчитывая бегло просмотреть рукопись, но очертания воскресенья растаяли вокруг, а он все никак не мог оторваться от романа. «Я пропустил обед. Пропустил прогулку верхом. Я согласился поужинать только затем, чтобы проглотить еду, и, не говоря ни слова, поспешил обратно в кабинет. – Вокруг его глаз расходятся лучи веселого настроения. – Моя бедная матушка и сестры решили, что я, наверное, обиделся на них…» Очень лестно. Очень лестен весь этот суматошный, ошеломительный, нереальный визит. К счастью, она чересчур благоразумная и чересчур взрослая, чтобы быть чересчур польщенной.

Шарлотта усаживается на свое место рядом с Энн и, чувствуя, как пахнет их одежда, думает о том, что лондонский запах копоти, конечно же, выветрится, пока они будут ехать на север. И стонет: такой долгий, долгий путь.

– Как ты могла? Как ты могла это сделать, если я ясно просила не делать этого? Что ж, обдуманно и злонамеренно, конечно. Единственное объяснение. – Стул Эмили с грохотом валится на пол и переворачивается, а сама она уходит прочь.

«Что ж, – думает Шарлотта, – следовало предвидеть, что это не сойдет с рук». В Лондоне она просто проговорилась – мы три сестры, – но позволила себе надеяться, что на этом дело и кончится. С тех пор как они вернулись домой, все шло хорошо. Поначалу Эмили холодно игнорировала возвращение сестер – в точности как кошка, – но потом все-таки стала проявлять искренний интерес, даже потребовала рассказать, что происходило в Лондоне.

– Да, расскажите, – попросила она, – расскажите все по порядку.

И вот, растянувшись на коврике, Эмили слушала их и насмешливо улыбалась. Казалось, ее туманный взгляд был сосредоточен на какой-то внутренней сцене. Точно так же она впитывала папины воспоминания об Ирландии или россказни Тэбби о призраках и крови. Наконец она произнесла:

– Вот видите, мне вовсе не было нужды ехать в Лондон. Вы привезли его мне домой.

Но теперь – не повезло. Любезный мистер Уильямс прислал несколько отзывов о «Незнакомке из Уилдфелл-Холла», заботливо снабдив их сопроводительным письмом, в котором призывал всех трех сестер не сбиваться с творческого пути и не принимать близко к сердцу ни похвалы, ни упреки… Читая вслух, Шарлотта почувствовала, что лоб повлажнел от пота, и заметила, как Эмили вскинула голову. Она попыталась быстренько перескочить на следующий абзац, но не тут-то было.

– Итак, трех сестер. Ты рассказала им. Ты рассказала им обо мне.

Скрип стула о половицы. Эмили даже не стала ее слушать и ушла, хлопнув входной дверью.

– Пожалуй, пойду за ней, – растерянно пробормотала Шарлотта. – На самом деле я просто проговорилась, ты ведь знаешь.

– Не думаю, что в этом есть нужда. – Энн едва заметно улыбнулась. – Эмили как дерево: горит быстро и начисто.

– Я, пожалуй, все равно пойду…

Шарлотта в любом случае не против выйти из дома. С тех пор как она вернулась из Лондона, пасторское жилище стало казаться маленьким и не таким уютным: словно промокшая одежда, которая села прямо на тебе.

Она открывает входную дверь и обнаруживает мистера Николса, поднимающегося по ступенькам: довольно бесшумно для человека с таким крепким телосложением. Он окидывает Шарлотту тем воодушевленным пронзительным взглядом, который так ее раздражает: как будто увидеть ее в хоуортском пасторате – это огромный и непостижимый сюрприз.

– Мисс Бронте. Вы ищете сестру? Она только что свернула на тропинку к пустошам.

– Спасибо, мистер Николс.

Он с излишней поспешностью делает шаг в сторону, уступая Шарлотте дорогу, как будто они находятся в каком-нибудь узком коридорчике. Потом удивляет ее, говоря:

– Могу я чем-нибудь помочь, мисс Бронте?

Шарлотта всерьез задумывается над вопросом, потому что он весьма любопытен, и ставит перед собой задачу вообразить какую-нибудь ситуацию, в которой мистер Николс мог бы оказаться полезным. Но тот, похоже, принимает ее усилия за пренебрежительное молчание и, нахмурившись, входит в дом.

Шарлотта с трудом догоняет длинноногую разгневанную Эмили. Да, по-прежнему разгневанную, и это ясно видно по тому, как она молниеносно отворачивается от нее, бросая на ходу:

– Так на кого ты пытаешься произвести впечатление на этот раз?

Шарлотта, выдержав паузу, отвечает:

– Бояться – это нормально, Эмили. Все чего-нибудь боятся.

Эмили испепеляет сестру взглядом, но пламя идет со дна глубокой шахты предательства и горя: так смотрит обиженный верный пес, которого ни с того ни с сего пнули. А когда Эмили вновь отворачивается, чтобы продолжить путь, Шарлотта понимает, что теперь ей вряд ли удастся ее догнать.

Энн, оставшись в одиночестве, гладит Пушинку, уткнувшуюся изящной головой ей в колени, и читает отзывы на книгу.

– Только послушай, Пушинка. По-видимому, несмотря на силу таланта и верность природе, я также психически нездорова, склонна к грубости, жестока и питаю пристрастие к оскорбительным темам, как и все эти Беллы. Что ты на это скажешь?

Она поглаживает мягкое ухо собаки, и туман, который покрывает ее глаза и гнет печатные буквы, быстро рассеивается. Вся хитрость в избавлении от слез заключается в том, чтобы не моргать. Она давно уже этому научилась.

Эмили нет полдня. Шарлотта наконец выслеживает сестру в ее голой маленькой спальне, где та сидит, съежившись, на кровати и растирает большие, затянутые в чулки ступни.

– Это тебе. – Шарлотта протягивает руку. – Смотри, побег вереска. Я сорвала его для тебя.

Эмили оскаливает зубы.

– Значит, от одного сентиментального жеста все вдруг снова станет хорошо.

– Такие случаи известны. – Шарлотта садится на кровать. – Особенно в романах. Ты, должно быть, изрядно сегодня находилась.

– Дошла до самого Лондона, где объявила им всем, что Эллиса Белла не существует, и исчезла в облаке дыма. – Эмили слепо хватает руку Шарлотты и крепко прижимает к щекам и ко лбу, точно холодный компресс. – Это было неправильно… то, что я тебе сказала. На самом деле ты не такая. Я просто боюсь, что ты не заботишься о себе и однажды погубишь себя.

– Значит, от одного сентиментального объяснения все вдруг снова станет хорошо, – с улыбкой говорит Шарлотта; ее голос немного дрожит.

– Я боюсь писать, – признается Эмили, не обращая внимания на реплику сестры и изучая вены на тыльной стороне ее ладони. – Но все со временем наладится, верно?

– Все со временем наладится. Доверься мне.

– О, я верю. Я всегда тебе доверяла. Быть может, в этом моя беда. Нет, я не хочу сказать, что ты меня подводила или что-то в этом роде, я имею в виду, что я перекладываю решения на тебя. Значительную часть того, что люди называют жизнью, я перекладываю на тебя, Шарлотта. – Эмили вздрагивает: из коридора доносится внезапный раскат спотыкающегося, шаркающего шума. – О Боже, это опять он. Пока вас не было, у него случился очередной из тех странных коротких припадков, который заставил его повалиться наземь. Кошмары.

Шарлотта выходит вслед за Эмили в коридор и обнаруживает Брэнуэлла на вершине лестницы, угрюмо подпирающего стену. Он выглядит ужасно, но ведь если кто-то постоянно выглядит ужасно, перестаешь это замечать и уже не различаешь степени ужасности.

– Проклятая темная старая дыра. Смотрите, летний день, а как темно. Как темно… – Брэнуэлл потерял на секунду равновесие и чуть не полетел вниз. Затем он дернул головой, пытаясь смести с глаз длинные космы спутанных волос. Когда он в последний раз стригся? – Что с вами такое?

– Ничего, Брэнуэлл, – говорит Шарлотта. – Мы не ссорились.

А потом недоумевает, зачем она это сказала.

Папа приглашает их – трех – выпить чаю у него в кабинете. Отсутствие тетушки пульсирует болью, как рана на месте вырванного зуба.

– Я не уверен, мои дорогие, согласны ли вы и будете ли рады пожать плоды своих наблюдений, но я полагаю, что необходимо снова позвать к Брэнуэллу мистера Уилхауса. Знаю, они с Брэнуэллом не ладили, и, честно говоря, он не мистер Эндрю, которого нам так недостает. Но, тем не менее, он врач. А я чувствую необходимость в совете врача. Скажите со всей искренностью, что чувствуете вы.

– Для начала нужно будет добиться согласия Брэнуэлла на такой визит. Иначе он вообще не подпустит к себе мистера Уилхауса, – говорит Шарлотта. – А сделать это будет нелегко. Он такой несдержанный и раздражительный.

– Да, это так… В последнее время здоровье Брэнуэлла кажется настолько подорванным его… его привычками, – осторожно произносит папа, – что я сомневаюсь в его способности оказать сопротивление, так сказать. Если бы я настаивал…

– Но, папа, что, по-твоему, может сделать доктор? – спрашивает Эмили. – Прекратить его пьянство?

От прямолинейности Эмили, кажется, задрожал чайный сервиз. Папа поморщился.

– Хороший доктор может помочь найти решение этой проблемы… вероятно. Но меня беспокоит вред, который Брэнуэлл наносит своему здоровью этими пристрастиями. Совсем недавно, ночью, меня насторожило его дыхание. На мой взгляд, это не просто одышка, вызванная интоксикацией, и не акцентированное дыхание, которое принято связывать с delirium tremens.

Теперь Шарлотта встревожена: когда папа начинает объясняться многосложными словами, это означает, что ему на самом деле не по себе.

– Есть еще… слабость от настойки опия, – тихо предлагает версию Энн. – Она могла оказать свое вредоносное влияние. Но в любом случае, папа, давайте пошлем за доктором. А вдруг это станет для Брэнуэлла толчком, поможет ему изменить образ жизни.

– Кто-то должен поднять этот вопрос. – Папины очки мерцают, останавливаясь на Шарлотте. – Возможно, тебе удастся убедить его, моя дорогая. Вы всегда были ближе всего друг к другу.

Сердце Шарлотты начинает глухо колотиться. Почему ей так хочется возразить? Почему слова отца звучат для нее как обвинение?

– Я попытаюсь, – бормочет она. – Он у себя?

– Насколько мне известно, его нет дома, – говорит папа и тут же спешно добавляет: – От меня он денег не получал. Он знает, что в понедельник может получить шиллинг, но раньше – ничего. Джона Брауна я тоже попросил ничего ему не давать. Что до публичных домов…

Они позволяют тишине осесть. Едва ли Брэнуэлла там ждет успех, ибо совсем недавно из гостиницы в Галифаксе поступили угрозы подать в суд. Папа уплатил долг, и жизнь пошла своим привычным нелепым чередом; лишь временами Шарлотта позволяла себе улыбнуться при мысли, что этот дом когда-то рассматривался в качестве школы сестер Бронте для юных леди.

Значит, она подождет. Проходит немного времени, и она слышит, как открывается входная дверь. Шарлотта спускается в прихожую и обнаруживает Брэнуэлла. Он стоит, вцепившись в стол, как будто находится на палубе попавшего в шторм корабля. На миг тревога уступает место рефлексу утомленной скуки: ах, он снова пьян.

Но как? Нет никакого запаха.

– Представляешь, Шарлотта, – хрипло говорит Брэнуэлл. – Ходил гулять. По-настоящему. Совсем выдохся. Билли Браун увидел меня и под руку провел до дома. – Он улыбается, и от усилия его бросает в дрожь, а взгляд становится невыносимым. – Последствия сидячего образа жизни…

Все тщательно заученные фразы отброшены в сторону.

– Брэнуэлл, ты должен показаться доктору.

– Неужели? Зачем?

– Чтобы… чтобы он тебе помог.

– О, мне не нужно никаких докторов, Шарлотта. Они еще никому не помогли. Два сорта людей: доктора и священники… – Шатаясь, он отходит от стола, ударяет кулаком в дверь кабинета и кричит: – Доктора и проклятые лицемеры священники еще никому не помогли!

Он жадно втягивает в себя воздух и, хрипя, направляется к лестнице, начинает взбираться наверх.

Шарлотта идет следом, берет его под руку. Брэнуэлл смотрит на нее сверху вниз.

– Нет. Нет, не сейчас.

Он высвобождает руку и тащится вперед самостоятельно.

Папа, спустя короткое время, открывает дверь кабинета с выражением удивленной невинности.

– Ну что, моя дорогая? Ты говорила с Брэнуэллом по этому поводу?

– Он сказал «нет», папа. Но он… он не в себе.

– Верно подмечено, – энергично произносит папа, и в его голосе звучит нотка бодрости. – Не в себе. Поэтому нужно просто это сделать. Утром я пошлю за доктором Уилхаусом.

Утро. Все сходится одно к одному. После завтрака Шарлотта поднимается к себе и видит в коридоре Тэбби, которая стоит, просунув голову в комнату Брэнуэлла.

– Я хочу узнать, изволите ли вы подняться с кровати до полудня? Марта хочет поменять простыни.

Ответный голос Брэнуэлла звучит слабо и как-то необычно музыкально:

– Изволю ли я, Тэбби… теперь это уже не вопрос моей воли. И Марте не захочется менять эти простыни, поверь.

Поворачиваясь и замечая Шарлотту, Тэбби качает головой и ворчит:

– Эх, его опять стошнило в постели, провалиться мне на этом месте.

Шарлотта обходит старушку и заглядывает в комнату. Как узнать, что на этот раз все иначе? Как узнать, когда перестает болеть голова?

Брэнуэлл сидит на постели. Его кожа белая – чистого, негативного белого цвета, цвета ночных мотыльков и слепых червей, которые никогда не видят солнца. Он с интересом рассматривает огромное пятно крови, которое покрывает половину его подушки.

– Прямо как карта, смотри. Как карта конфедерации Стеклянного города, которую я нарисовал. Помнишь?

– Да, я помню. – Голос Шарлотты вырывается из легких с хрипом, как будто она годами не разговаривала. – Ах, Брэнуэлл… – Раздается стук в дверь. – Это, наверное, доктор Уилхаус.

– Да неужто? – Он обводит сестру взглядом, полным грустной расчетливости. – О, я бы сбежал, если бы смог. Но попытка встать на ноги сегодня утром меня не слишком обнадежила. – Он откидывается на раскрашенную кровью подушку. – Да и бежать-то некуда.

Шарлотта ждет в столовой вместе с остальными, пока доктор Уилхаус – энергичный, напоминающий быка, довольно говорливый – проводит осмотр. Пациент производит некоторый шум, до слуха родни доносится даже пара бранных словечек. Эмили, сощурившись, одними губами произносит:

– Тем лучше для него.

Энн качает головой. Папа устремляет отсутствующий взгляд в форзац своей Библии.

Доктор Уилхаус появляется на пороге.

– Сударь, леди, я произвел тщательный осмотр…

Папа подскакивает.

– Подозреваю, дорогой сударь, что мой сын не был образцовым пациентом, но он уже некоторое время не в себе. Не стану скрывать от вас излишеств, к которым он склонен. Вы, конечно, не могли не заметить этого в прошлом… И боюсь, что вы нашли его здоровье весьма подорванным в результате этих привычек.

Доктор Уилхаус прокашливается. Сегодня он меньше обычного похож на быка.

– Безусловно, мистер Бронте ослабил свое здоровье этими… излишествами. Но его теперешнее состояние… Сударь, леди, думаю, вы бы хотели откровенного ответа. Разрушенное телосложение пациента и состояние его легких указывает на чахотку, в поздней стадии и быстро прогрессирующую. С прискорбием должен сообщить вам, что мистер Бронте умирает.

– Что ж, был один намек, – говорит Брэнуэлл. – В последнее время я не разглагольствовал на тему прекращения всего этого. Наверное, осознавал, что это… – грудь Брэнуэлла с дрожью поднимается, пока он одолевает последнее слово, – избыточно.

– Мы не знали, – говорит Шарлотта, сидя у постели брата. – Мы не могли определить…

– Насколько далеко это зашло, да? Я тоже. Тяжело уловить. – Он с нежностью смотрит на свою белую руку на стеганом покрывале, как будто там спит маленький домашний зверек. – Момент, когда перестаешь жить и начинаешь умирать.

Последнее донкихотское усилие подняться и одеться заброшено. Крови становится больше. Голос Брэнуэлла делается удивительно густым, как будто у него в горле растет мех. Они по очереди дежурят у его кровати. Он образцовый пациент. Он… в общем, он гораздо больше похож на себя.

Папа молится у его кровати, подолгу и пылко. Он молится об искреннем покаянии, о прощении многочисленных грехов сына, о милости и милосердии. Шарлотта, приходя на смену папе, видит, что Брэнуэлл выглядит слегка встревоженным и в то же время смущенным, как будто слышит, что кто-то декламирует собственные дурные стихи. Когда папа уходит, он доверительно притягивает Шарлотту поближе к своей подушке и шепчет:

– Знаешь, я стараюсь примириться с этим. Но послушай, как все будет по-настоящему. Как мне это представляется? Я думаю, что это идет по кругу. Задумайся: дни сменяются ночами, пробуждения – сном, а сама земля вертится. Я думаю, что жизнь может быть своего рода петлей. Ты догадываешься, что это означает? Я снова буду ребенком. – Он скрипуче усмехается. Его дыхание странным образом сделалось ароматным. – Я буду маленьким Бэнни. И это вовсе не плохо. Я тогда был лучше. Задача быть взрослым мужчиной как раз и выбивает меня из колеи.

Брэнуэлл глубоко вздыхает и впадает в короткую дрему. Спустя несколько минут он говорит:

– Ты очень тиха.

– Не хотела тебя тревожить.

– Хм. Вот бы я проявлял такую же заботу в последнее время, да? Эй, ты ведь хочешь это сказать, но, конечно, не скажешь… умирающему-то человеку.

– Ты не умираешь.

Шарлотта отталкивает это слово, как низкую ветку, норовящую попасть в глаза.

В ответ Брэнуэлл протягивает костлявую руку. Она дрожит в нескольких дюймах от одеяла.

– Вот. Выше поднять не могу. Непохоже, что я смогу пойти на поправку. Шарлотта, загляни под те книги, видишь, там пакет – дай мне. Это письма. Не беспокойся, я не собираюсь тебе их цитировать. Просто нужно еще раз их подержать. Какой странной силой обладают подобные вещи. Человек всего только проливает каплю себя на листок бумаги. Легкие, как осенний лист, но вобрали в себя целый мир… Знаешь, она действительно что-то чувствовала ко мне. Было что-то настоящее.

– Брэнуэлл, не надо.

– О, знаю, я всех утомил бесконечными разговорами об этом. Но я на самом деле искренне любил ее. Знаю, она могла быть капризной женщиной, тщеславной, иногда глупой. Знаю, ей было скучно, и поначалу я… я просто помогал ей сбежать от тоски. Но когда любишь, насквозь видишь… насквозь… И я видел в ней женщину, которой она могла бы стать. О, я видел в нас людей, которыми мы могли бы стать! Разве могло быть что-либо прекраснее такой пары, если бы только возможно было соединить их? Нет, это была любовь… какое-то время. Какое-то время она была настоящей. И поверь мне, Шарлотта, это лучше всего на свете.

– Я тебе верю.

Кажется, он рад ее словам.

Доктор Уилхаус возвращается, однако надолго не задерживается: он ничего не может сделать, и, кроме того, Брэнуэлл его не любит. Все, что ему нужно, пока жизнь испаряется из него с поразительной быстротой, это семья.

– Да, – выдыхает Брэнуэлл, когда папа в очередной раз призывает его покаяться в грехах. – Я искренне сожалею о плохих поступках, которые совершил в жизни. Но меня гложет сознание, что я не сделал ничего великого или хорошего.

Энн говорит:

– Ты сделал. Ты хранил любовь каждого из нас.

Эмили кивает.

– Это правда.

– Неужели я?..

Ужасные нежные глаза, вращающиеся в пластинах лицевых костей, поворачиваются к Шарлотте.

– Да, – отзывается она. Наверное, об этом новом ощущении принято говорить «сердце разрывается». – Да, это так.

Девять часов утра: птицы деловито щебечут, на небе ни облачка – время, когда все начинается. Они все здесь, вокруг постели Брэнуэлла. Папин голос сушит и укрепляет молитва. Последняя борьба жестока, и ее конец приносит облегчение. Впоследствии по поселку ходили слухи, что, умирая, Брэнуэлл поднялся на ноги, но это не так. Просто последние конвульсии сталкивают его с кровати прямо в руки папы, как будто он хочет, чтобы его снова подняли и понесли: маленького Бэнни.

– Нельзя, – говорит Тэбби, беря Шарлотту и Энн за руки. Они кружат у двери папиного кабинета, слышат, как он рыдает: «Мой сын, мой сын». Они хотят попытаться его утешить.

– Нельзя ничего сделать. Вы только лишний раз напомните ему… Позаботьтесь о себе, мои дорогие.

Эмили сидит в стороне, поджав губы: она не читала молитв. У нее такой вид, будто она высчитывает в уме какую-то сложную сумму, упорно, хотя и получает каждый раз разные ответы.

Мистер Николс приходит и сидит какое-то время с папой. Вероятно, он тоже предпринимает попытку успокоить, потому что, когда он уходит, папа идет с ним к двери, повесив голову, ссутулившись, и говорит:

– Благодарю вас, сударь, вы очень добры. Сожалею, что мое состояние сейчас безутешно, и могу лишь надеяться, что вам никогда не придется пережить такого дня. Мой единственный сын. – Когда открывается дверь, он ежится под солнечным светом, словно под выстрелами. – Никакая другая потеря не подкосила бы меня так.

Стоит холодный день, продуваемый резким восточным ветром, когда Брэнуэлла хоронят в склепе церкви. Этот ветер с далеких ледяных равнин и степей рыскает, хлещет по щекам и пробирает до костей: делает то, что должен делать.

Вернувшись домой после похорон, Эмили, обычно невосприимчивая к холоду, снова и снова ворошит угли и жмется поближе к камину, но почему-то никак не может унять дрожь.

Какое-то время Шарлотта беспомощна. Она не может писать писем или подшивать траурных одежд; не может сидеть с папой и слушать его сдавленные стоны, обрывки молитв, которые он без конца бормочет. Она не может даже лечь на спину или сесть прямо: только тяжело, ссутулившись, опуститься на стул или свернуться калачиком на постели. Быть может, бросая вызов миру, который убил Брэнуэлла, она отказывается его признавать.

С другой стороны, Шарлотта видит это убийство как кульминацию долгого процесса. И еще глубже зарываться перекошенным лицом в подушку ее заставляет знание, что она не может искренне сказать, что потеряла брата сейчас: она предпочла потерять его давным-давно, как собаку, которая забежала в лес. И сейчас эта собака приковыляла к твоему порогу, чтобы послушно испустить здесь последний вздох.

– Прости, – вяло отвечает она хлопочущей Энн. – Я не знаю, что может… что может меня поднять.

Что может ее поднять?

Вот что. Внезапное и странное ощущение отсутствия красок, когда она наблюдает за Эмили, пересекающей двор с ведром корма в руках. Серые камни, черное платье – и чистое, бескровное, белое лицо Эмили.

Шарлотта говорит:

– Энн, пожалуйста, спроси ее. Только спроси, не подумает ли она над тем, чтобы показаться доктору Уилхаусу. Из твоих уст она лучше это воспримет.

Энн с сомнением качает головой.

– Не думаю, что она вообще это воспримет. Она ненавидит врачей еще больше, чем бедный Брэнуэлл.

Странно, как всего за несколько недель Брэнуэлл принял новое обличье. Бедный Брэнуэлл — так его теперь все называют, и это почему-то кажется естественным, хотя ничего не улучшает.

– Знаю… Тогда, может, ты скажешь, что мы переживаем из-за ее простуды, которая, похоже, никак не проходит? Нет, это ей тоже не понравится. Я упомянула о кашле, а она посмотрела на меня как на сумасшедшую. Боже мой, я не знаю, что делать. Видимо, после Брэнуэлла я делаю из мухи слона. Но ты ведь замечала это, верно? Как она пыхтит и задыхается, когда добирается до вершины лестницы?

– Нет. В смысле, не только до вершины. Одышка начинается уже к тому времени, как она доходит до промежуточной площадки, – говорит Энн, как всегда наблюдательная. – Я спрошу ее. Но не хочу этого делать. Ты понимаешь, не так ли?

Да. Тебе откусывают голову или окатывают парализующим молчанием. Но на другом уровне, где ни ей, ни Энн не хватает смелости произнести вопрос вслух, Шарлотта понимает: на самом деле они боятся прямого ответа.

Позже, когда они собираются в столовой при свете лампы, Шарлотта украдкой бросает на Энн вопросительный взгляд, а Эмили ловко перехватывает его и говорит:

– Нет, никаких докторов. Мне и без всех этих треволнений надоело быть простуженной. Шарлотта, ты говорила, что мистер Уильямс прислал рецензии. Давай послушаем их.

С этими словами Эмили очень осторожно садится; ее грудь судорожно поднимается и опускается. И ты знаешь, что она еще несколько минут не сможет говорить из-за одышки. И ты могла бы прижать ее к стенке, принудить к этому, доказать это, заставить ее признать – если бы ты была жестокой, или не так сильно любила ее, или была бы менее напугана.

Итак, вопросы: повисшие под потолком вынужденного молчать дома.

Высказанные вслух – спланированные и подготовленные в муках.

– Эмили, ты в последнее время так занята – почему бы тебе не отдохнуть немного и не дать простуде возможности пройти?

Но это все равно что дрожащей рукой завершать элегантный карточный домик, а уже в следующий миг видеть, как он рассыпается. Эмили хмурится, глядя на сестру с выражением изнуренного замешательства.

– Шарлотта, да что же с тобой такое в последнее время? – говорит она, открывая печь, чтобы вытащить хлеб. – Твои разговоры сделались очень утомительными. Прости, я знаю, что ты оплакиваешь Брэнуэлла, и потому… – Запах свежеиспеченного хлеба поднимается к потолку. Шарлотта размышляет над тем, как странно, что самый теплый и радушный запах может приобретать столь мрачную ассоциацию, окрашиваться таким ужасом. Поднимая противень с хлебом, Эмили вдруг тихо вскрикивает и морщится, а затем с грохотом выпускает ношу из рук и хватается за бок. Но взгляда Шарлотты избегает. И Шарлотта вскоре осознает, что Эмили ждет, чтобы она ушла: ушла и забыла, что вообще это видела.

Вопрос к папе: может, невзирая на протесты Эмили, он все-таки пошлет за доктором Уилхаусом, как в случае с Брэнуэллом? (Только, конечно, на этот раз все должно быть иначе.) Папа держится: потусторонние крики и глухие удары первых ночей остались позади. И теперь кажется, что податливую верхнюю почву его «я» смыли дожди, обнажив глубокий слой твердой стойкости. Папа качает головой.

– Боюсь, это бесполезно, моя дорогая. Я уже разговаривал с ней – со всей откровенностью – по поводу тревоги за ее здоровье. Она говорит, что, если я пошлю за доктором, она откажется от осмотра. – Он вздыхает. – И это, конечно, ее право. Доктора-отравители – так она их называет, причем вполне серьезно. Это любопытным образом напоминает мне об отношении, которое выказывали к врачам простые деревенские люди в дни моей ирландской юности; своего рода суеверный страх, что доктор чуть ли не приносит в дом болезнь.

Или, скорее, послать за доктором – значит признать, что ты серьезно болен.

На высказанные вопросы простых ответов нет. А как насчет невысказанного вопроса, который неодолимо разрастается, пока год ковыляет к концу: неуязвимый вопрос-великан, с которым никак не ожидал столкнуться: как живут во мраке?

Брэнуэлл умер, его больше нет: после такого должно быть… нет, не излечение и не покой, но просто отсутствие больших событий, пустое тихое пространство, по которому можно оцепенело бродить и думать или не думать. А вместо этого вот что: звук, ясный и неизбежный, в какой бы части дома ни находился, звук лающего кашля Эмили. Подобно большинству повторяющихся звуков, таких же как тиканье часов или скрип ворот, если какое-то время к нему прислушиваться, начинаешь разбирать странные пересекающиеся ритмы и высоты, угадывать слова. И вот с каждым днем скулы, линия челюсти и надбровные дуги Эмили все больше и больше выступают, как будто художник тщательно дорисовывает резкий белый блик на картине ее болезни.

Как живут во мраке? Надеются на проблеск света. Брэнуэлл угасал быстротечно, – но Эмили не Брэнуэлл: тот еще до болезни подорвал здоровье; Эмили сильная. Однако от этой леденящей погоды ей неизбежно становится хуже. Скорее бы потеплело…

– Давай я покормлю собак, Эмили, – предлагает Энн. – В коридоре пронзительный холод.

– А что такое? Не говори глупостей. Ты чувствительнее к холоду, чем я. В любом случае это моя работа, всегда была моей, – говорит Эмили, продолжая нарезать мясо и заполнять миски. Выходя из кухни на задний двор, она на миг теряет равновесие в прорезаемом жестокими сквозняками коридоре. Энн и Шарлотта бросаются на помощь. Эмили отказывается смотреть на них, пока они не отпускают ее рук.

Позже:

– Мистер Уильямс прислал еще книг, Эмили. Он знает, что ты… чуть-чуть нездорова и в подавленном настроении, и подумал, что это могло бы помочь. Посмотри, эссе Эмерсона^[111], того самого, о котором мы говорили. Почитать тебе?

Эмили, сидящая у камина, только кивает. Ее пребывание там кажется временным и неуклюжим; однако лежать на коврике перед камином, чтобы затем просить кого-то о помощи и с трудом подняться на ноги, она уже не хочет.

Шарлотта читает. Энн шьет. Когда наступает пауза, Эмили говорит, глядя на огонь:

– Мило со стороны твоего мистера Уильямса, ведь он даже не знает меня. – А потом намек на прежнюю скептическую полуулыбку расползается по ее лицу. – Конечно, если бы он меня знал, то вовсе бы не был милым. Продолжай, Шарлотта.

Шарлотта продолжает читать. Когда она переворачивает страницу, Энн касается ее руки.