Текст книги "Тень скорби"

Автор книги: Джуд Морган

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 31 страниц)

– Но разве стать его любовницей – отдать себя утолению его низменных потребностей – не значит поставить себя в презренно жалкое положение?

Девушка качает головой с едва заметной, потаенной улыбкой.

– Для меня ничто не может быть презренным, кроме жизни без него.

Мурашки, побежавшие по коже Шарлотты при этих словах, легко выдать за дрожь от холода. Не считая вечно непроницаемую Эмили, все в церкви дрожат, шмыгают носом, стискивают стучащие зубы. Даже папин голос, обычно такой твердый, стал тонким и сдавленным, будто холодный воздух не в силах его нести.

Или будто он заболевает.

– …Моя речь длилась меньше обычного, но думаю, что придется на этом закончить. Небольшая временная слабость дыхания.

Брэнуэлл, до этого клевавший носом, удивленно вскидывает голову. Совсем иной трепет охватывает Шарлотту, когда папа неуверенно спускается с кафедры; в церкви начинаются возня и шум, а Мина тает в воздухе, печально улыбаясь и шепча:

– Надеюсь, ты меня не забудешь? Что бы ни произошло?

Внезапно папа спотыкается и почти падает, но крепкая рука Джона Брауна удерживает его; а Шарлотта понимает, что будущее – это не панорама и не перспектива, а тиски, крепкие, неодолимые, неизбежные.

2

Боги и смертные

Так, по большому счету, ощущается безумие. Чувствуешь в основном удивление и при этом учитываешь факт, что, будучи безумцем, не заходишь в своем безумии настолько далеко, чтобы понять, что ты безумец.

А еще боль. Поэзия говорит о полете разума и мыслях вразброд: в этих образах – свобода действия, даже избавление. Но настоящее безумие узкое и сухое, оно окружает свою жертву. Это темница. Чердак, запертый и душный, где захлебываешься собственными криками.

– Мисс Бронте, о нем вы думаете?

С этого ли все началось? Все равно что говорить о начале горы или облака. Но, несомненно, в этот простой миг Шарлотта почувствовала на себе раскаленное клеймо разоблачения. О чем она думала, когда в тот безрадостный день, в прошлом семестре, перекормленная школьница с глазами-пуговицами и вечно раскрытым ртом перегнулась через письменный стол и задала этот дурацкий, мерзостный вопрос?

О том, что не расскажешь. Она думала о герцоге Заморне, в плаще и шпорах, отмахивающемся от забот жены после покушения на его жизнь и гадающем, останутся ли шрамы. Она думала, что, если еще раз увидит этот урок по грамматике, посвященный временам глаголов, ее стошнит – по-настоящему стошнит, здесь и сейчас, на пол классной комнаты. Она думала, ох, о других вещах: сплошь непроизносимых и разоблачающих ее чудовищность. К примеру, девочка, задающая вопрос: почему она жива, когда Мария и Элизабет гниют в могиле? Что до урока, неважно, выучит она его или нет – корова коровой, однако положенные кокетливые локоны уже имеются, а также ямочки и дядя со связями, – в любом случае через пять-шесть лет какой-нибудь мужчина захочет на ней жениться. Все остальное не имеет значения. Зависть, конечно: у Шарлотты ничего этого нет.

И в то же время, если это все, чему можно завидовать, если это верх притязаний женщины, что можно сказать о мире вообще? Если рай на земле – это когда твои ямочки и кудряшки оценивает, одобряет, а потом матримониально конфискует какой-нибудь пресно нежный молодой викарий, каких же неизмеримых глубин должен достигать ад? Вот о чем она думала, но следовало ли ей думать об этом? Все ее мысли были дурными. Даже о Заморне, леди Зенобии Эльрингтон и королевстве Ангрия ей не следует думать, потому что они не настоящие, в том смысле, что они не существуют физически, – но как же так? Она видела Заморну стоящим на пороге классной комнаты, и он был настоящим до последней седеющей волосинки, до последнего завитка золотых галунов. Тогда как целый ряд вздыхающих юных мисс в передниках, их грифельные доски, мелки и даже учебник грамматики в ее руках были серыми иллюзорными сущностями, проглядывающими сквозь холодный утренний туман. Она видела его склоняющимся над ее постелью, часто видела. В последнее время она даже начала чувствовать его дыхание на своем лице.

«О чем я думаю? Я думаю, что должна отречься от Заморны, от него и всего, что с ним связано. И мысль эта наполняет меня страхом, гневом и выплескивается криком “Почему только я?”».

«О чем я думаю? Я думаю, что если мне не позволено будет больше думать, если посягнут даже на разум, то укрыться больше негде. Разве что в безумии…»

Вот так оно и ощущается. Во многом – телесное расстройство, хотя разум идет впереди. Шарлотта уже два или три дня не прикасалась к пище – трудно представить желанность поедания, этого странного введения и поглощения чужеродных тел. Ей до смерти холодно: стоя на коленях перед камином, она видит танцующие языки пламени в дюймах от своего лица, но тепла не чувствует. Невольно возникает соблазн попробовать сорвать один из них, как цветок, однако поддаться искушению Шарлотта не успевает – она постоянно мечется по школе, из комнаты в комнату, из дома в сад и назад. Как страдающий от жара пациент, который ворочается и ерзает, пытаясь найти удобное место на колючих простынях; только дергающиеся суставы – это разум Шарлотты, и она пытается найти для него место в этом мире. Место, как она опасается – нет, безумно боится, – которого не существует.

Сейчас пасхальные каникулы, но Шарлотта осталась, чтобы присматривать за школой, пока ее начальница, мисс Вулер, находится у смертного одра своего отца в Дьюсбери. Быть может, не следовало на это соглашаться, учитывая свою тоску по дому и душевное состояние, но она послушна долгу, а долг – одна из примет, по которым Шарлотта узнает себя в темном, кривом зеркале взрослости. Школа – коробка из красного кирпича, наполненная эхом и посаженная на холм над фабричными трубами городка Дьюсбери. Из окон верхнего этажа видны полоски снега, все еще лежащие на верховьях вересковых пустошей, как раны, что отказываются заживать. Днем Шарлотта механически руководит занятиями горстки учениц, оставшихся на Пасху; остальное время проводит в одиночестве. В ослепительном, оглушительном одиночестве. Однажды – или это было прошлой ночью? – когда тесный чулан в конце коридора показался самым безопасным в тот момент местом, где можно сесть, обхватить себя руками, поплакать и посмеяться в раскрытые ладони, она почувствовала присутствие Мины Лори. Казалось даже, что девушка ласково коснулась ее плеча; а еще от нее пахло цветами, экзотическими мускусными цветами, которые растут на вулканических склонах вокруг бухты Великого Стеклянного города и которыми Мина любила украшать волосы, потому что Заморна, когда он был только Артуром Уэлсли, подарил их ей в знак детской любви. Мина, заботливо кружащая над ней, словно хотела узнать, что случилось: как она до такого дошла?

Шарлотта могла лишь отмахнуться от нее. Потому что Мина была и есть частью ее проблемы. Перед Шарлоттой загадка: насыщенная жизнь разума, создавшая Мину, кормит ее; пустая жизнь голой реальности морит ее голодом. Поиски ответа способны свести с ума.

Шарлотта, словно Золушка, жмется к затухающему камину в темной гостиной, закутанная в шаль, неспособная подчинить раздувочные меха тонким, как бумага, рукам, когда возвращается мисс Вулер. Мисс Вулер, как всегда плавно скользящая, похожая на монахиню, зажигает свечу и подносит ее ближе.

– Боже мой. Милая, да что же это такое? На вас лица нет. Как…

Как она до такого дошла?

Папина болезнь: она была настоящей, и потрясение Шарлотты смешивалось со стыдом, потому что она не сразу в нее поверила. В конце концов, папа на самом деле любил себя понежить, пожаловаться заботливо кружащей над ним Тэбби: «Не знаю, не подхватил ли я легкой простуды после того, как промочил вчера ноги? Кроме того, моя диспепсия^[21]…» На этот раз сочувственное воркование и поссеты^[22] не помогали. Бессильно спустившись тогда с кафедры, папа, казалось, на долгие месяцы превратился в слабую тень. На пике болезни он не в силах был даже сесть в постели: Тэбби и Брэнуэллу приходилось поднимать его, чтобы доктор мог провести осмотр. Однажды Шарлотта подошла к кровати больного и обнаружила, что глаза папы, без очков и сощуренные, холодно смотрят на нее, будто он ее не узнает или не очень ее любит.

– Плеврит.

Будучи заядлым коллекционером слов, Шарлотта не могла не восхищаться мрачным скольжением этого термина, хотя тот и приводил ее в смятение. Мистер Эндрю покачал головой.

– Воспаление очень серьезно. Безусловно, здоровье мистера Бронте было, в общем, довольно крепким, но…

– Было, – вторит тетушка. У нее вид женщины, готовящей себя к худшему.

А потом наступило утро, когда в двери постучал тот сумасшедший.

– Здесь живет пастор? Я хочу его видеть.

Шарлотта помогала на кухне печь хлеб и слышала, как Тэбби ответила – резко даже для нее – пришедшему:

– К нему нельзя. Он болен и лежит в постели.

– У меня послание для него.

– Гм, от кого?

– От Владыки.

Голос незнакомца поднялся до странного певучего тона. Шарлотта подошла к двери. Старик, крепкий, румяный и в гамашах, но без шляпы и с серыми змеящимися волосами, которые трепал ветер, перевел на нее взгляд ужасающе голубых глаз.

– Владыки чего? – огрызнулась Тэбби.

– Владыки Небесного. Он желает, чтобы я сказал, что жених едет и нужно готовиться к встрече с ним. Порвется скоро серебряная цепочка, и разорвется золотая повязка; разобьется кувшин у источника, и обрушится колесо над колодезем^[23].

Он делает глубокий вдох, будто собирается еще что-то сказать, но только тихонько всхлипывает, резко отворачивается и исчезает.

– Кто он? – испуганно выдыхает Шарлотта.

– Почем я знаю, – ворчит Тэбби, которая наперечет знает всех жителей трех приходов. Она запирает дверь. – Никогда раньше его не видела. И если еще раз увижу, попотчую как следует метлой. Это ж надо! Прийти в дом, где болеет человек, и нести такую околесицу. Что такое? Ты что, плакать вздумала?

Шарлотта в раздражении отворачивается; Тэбби каким-то образом обнаруживала слезы еще до того, как они успевали потечь.

– То, что он говорил, – это не околесица, это Писание…

– Ага, и я часто слышала такое от баптистов и методистов^[24], свихнувшихся на Библии. Бывает, так пишут на стенах. Не обращайте на него внимания, мисс Шарлотта. Ну вот, теперь у вас мука на лице.

Шарлотта была уверена, что Тэбби права, – Тэбби, которая могла найти дурное предзнаменование в форме картофелины, – но бубнящий голос не выходил у нее из головы.

– Папа не умрет, – заявил Брэнуэлл, когда Шарлотта рассказала все остальным. – Нет. Это просто глупо. – Он пнул табурет, заставив кота, который прятался под ним, шмыгнуть в угол: горе часто приводило его в ярость. – Это глупость.

– Бедняжка, иди ко мне. – Эмили взяла кота на руки, и тот, смерив Брэнуэлла холодным взглядом, начал вылизывать шерсть. – Ты ведь знаешь, что умрет, Брэнуэлл. Когда-нибудь. Все умирают.

Она жестока только потому, что злится из-за кота, сказала себе Шарлотта. Никто не мог вынашивать в себе такие мысли. Это все равно что засыпать в карманы порох.

И папа не умер, хотя выздоравливал медленно и потом стал выглядеть старше; он стал истонченным, как слишком остро заточенный карандаш. (Осторожно, не давите очень сильно, остерегайтесь щелчка.) Мистер Эндрю сказал, что слышал об эксцентричном фермере, который бродил по окрестностям, читая такие вот короткие проповеди у чужих дверей. И все же, и все же… вся эта история не исчерпывается ложкой лекарства и банкой пиявок. В каком-то смысле Эмили была права. Вскоре Шарлотту и Брэнуэлла пригласили – с подчеркнутой многозначительностью – выпить чаю в кабинете папы. Тетушка изысканно склонила покрытую чепцом голову, приветствуя детей, как будто их только что представили друг другу. Значит, это серьезно.

– Мы с мисс Брэнуэлл обсуждали будущее. Признаюсь, пришлось сделать особый акцент на недомогании, которое я недавно перенес, и на сопутствующих ему тревогах. Господь распорядился, чтобы недуг пощадил меня на этот раз, но однажды Его воля может оказаться иной. Подобно землетрясению в Хоуорте, о котором я писал, надеюсь, с некоторой пользой, в событии сем нужно видеть предостережение. Брэнуэлл, как будущий глава семьи, и Шарлотта, как старшая, полагаю, что вы тоже должны вступить в эту дискуссию. Вы достаточно взрослые, чтобы понимать наше положение. Детям священника со скудным доходом, увы, необходимо готовиться зарабатывать на жизнь приличествующим способом.

Старшая… Она вдруг снова прочувствовала эту головокружительную, неизбежную атаку, будто ей пришлось в отчаянии вцепиться в брус, нависающий над краем бездны. Школа, школа. Она знала еще до того, как это слово было произнесено. В конце концов, это было целью Коуэн-Бриджа: подготовить ее к должности гувернантки. Вмешавшиеся годы забывания были слишком прекрасными – да, она постигла это теперь, – слишком прекрасными, чтобы им доверять. В точности как яркий сон: свалка мыслей после пробуждения, половина из которых горячо настаивает, что это должно быть настоящим, потому что… потому что иначе… Да, ты знала, что это произойдет. Папа говорил о необходимых знаниях и манерах, а тетушка тем временем заглядывала в чайник, будто тот был доверху наполнен крадеными деньгами. Шарлотта смотрела на свои руки и думала: «Неужели вся жизнь – это, в сущности, сон и наступит момент, когда вдруг проснешься и обнаружишь, что ты младенец, прильнувший к кормящей груди?» Вероятность чего-то подобного, казалось, не так уж ничтожно мала.

– Могу вас уверить, – сказал папа, – что школа, в которую я подал заявку, во всех отношениях кардинально отличается от… э… предыдущего учреждения…

Имя, которого мы не называем. Странная дискуссия, ведь на самом деле все уже устроено. Брэнуэлл праздно сидел со скучающим лицом – верный признак, что ему неуютно. Папе наконец удалось выпутаться из очередного, бесконечно закручивающегося предложения, и он, в упор, испытующе, с полуулыбкой глядя на Шарлотту, произнес:

– Кроме того, я знаю, что ты высоко ценишь образование, Шарлотта. Ты любишь учиться.

Правда… И как же, правда, любила, подобно громиле-борцу, полагающемуся на свой вес, положить тебя на лопатки. Бесполезно пытаться расправить плечи и сказать «но». Нужно врать не краснея – лежать не шевелясь – и подчиняться.

Выходит, послание сумасшедшего, возможно, предназначалось вовсе не папе. И быть может, в нем на самом деле говорилось не о смерти – или не о такого рода смерти.

– Я буду писать тебе, именно писать, – сказал Брэнуэлл. – Не просто: «Брэнуэлл свидетельствует свое почтение…» и так далее. Все, что происходит в Конфедерации и Ангрии: развитие событий с Роугом и Заморной. А ты непременно пиши мне в ответ, по-настоящему пиши…

– Ты ведь знаешь, что я не смогу. Я буду в школе. Все мое время будет занято учебой. Я должна оставить все это позади, покончить с этим, забыть.

В голосе Шарлотты звучало упорное, навязчивое страдание человека, которому очень хочется, чтобы ему уверенно возразили. «Я потеряла кошелек, теперь его вовек не сыскать. – Нет, нет, он здесь, видишь?»

Но Брэнуэлл только неловко пожал плечами.

– Ну, что до этого, то мне тоже придется серьезно заняться учебой. Я смогу уделять этому лишь часть своего времени. Ах, Шарлотта. – Он взял ее за локти и повлек к софе у окна. А потом замер и смотрел на сестру, поставив одну ногу на каминную решетку и заложив руки в карманы. В последнее время он был полон таких резких порывов и поз, словно то погружался, то поднимался над своим новым «я». – Ты сможешь снова заняться этим, когда вернешься. Наше царство теней никуда не исчезнет.

– Иногда я начинаю сомневаться, нужно ли это.

Брэнуэлл, обладатель рыжей шевелюры, не умеет скрывать молниеносных взрывов эмоций. Кровь отлила и с новыми силами вернулась к его щекам, так же наглядно, как движения глотающего кадыка. Но в следующий миг, придя в себя, Брэнуэлл усмехнулся:

– Ну-ну, это все твое мрачное настроение: пуританские поводья натягиваются. Кроме того, разве ты не знаешь, что наступит день, когда мы все сможем поступать, как вздумается? День, когда я стану богатым? – Он задрал подбородок и принялся шагать взад-вперед. – Ну? Ты ведь во мне не сомневаешься?

– Нет, нет. – Шарлотта обнаружила, что смеется, совсем немножко и слабо, как глоток некрепкого чая. – Просто интересно, как именно будет нажито это богатство?

Брэнуэлл стремительно приблизился, его бледное лицо нависло над ней, совсем рядом. На миг показалось, что оно вот-вот разразится неудержимой яростью: пронзит ее черным откровением. Но этот лик исчез, а вместо него ироничный, очаровательный и потешный Брэнуэлл, прикрыв глаза, изрек:

– Моими блестящими талантами, конечно. Как же еще?

Итак, она собралась, а где-то возле крышки чемодана положила вещь, которую никак нельзя забыть, – воспоминание, как Тэбби и Брэнуэлл поднимали папу на кровати. Подумай о его бремени. А потому раз и навсегда избавься от вопроса: каково будет в школе Роу-Хед, счастлива или несчастна ты будешь там? Ибо думать надо не об этом. А если уж думаешь, то спрячь эти мысли, никому их не показывай. Была одна история – Шарлотта не помнила, в какой книге она ей попалась, – про юного римлянина, который украл лисенка и спрятал его под тунику; чтобы не признаваться в совершенном, он предпочел позволить зверю выгрызать себе внутренности. Эта история была о мужестве и силе духа, и она с самого начала ужаснула Шарлотту, растревожив ее и внеся путаницу в ее понимание добра и зла. Но в коляске извозчика, которая увлекала Шарлотту – одну – в Роу-Хед, она прижимала к себе мучивший ее вопрос, как того лисенка, без единого стона.

– Я хорошо знаю сестер Вулер как по отзывам, так и лично, – говорил папа. – Они принимают у себя малое число учениц, не больше дюжины, девочек постарше годами, а режим светский и либеральный. Одним словом…

Одним словом, Роу-Хед не имел ничего общего с Коуэн-Бриджем, все так говорили, и на этот счет можно было не беспокоиться. И все же, выбравшись из коляски перед высоким серым домом, Шарлотта вовсе бы не удивилась, если бы из-под сени порога явились мисс Эндрюс и преподобный Кэрус Уилсон и с наслаждением воскликнули: «Ах! Ты к нам вернулась!»

– Что с твоим говором? Он ирландский?

Шарлотта избегала взгляда девочки, похожего на холодный нос любопытной собаки.

– Я не замечала, что… что говорю как-то по-особенному.

– О, но в ирландском происхождении нет ничего дурного, правда. Мы на самом деле отвратительно с ними обращались – ты не находишь? Неудивительно, что они восстали. Ты ирландка или, может быть, шотландка? – Вопросительная пауза. – Тебе не нравится, что я об этом спрашиваю?

– Нет. – Темноволосую шумную девочку звали Мэри Тейлор, это ей было известно, а большего она знать не желала. – Это некультурно.

Смех с вызовом.

– Тогда почему ты мне так и не скажешь?

Потому что, потому что… тут, возможно, и кроется ключ: обнажение своего «я». Шарлотта здесь с единственной целью: учеба, работа. По сравнению с Коуэн-Бриджем преподавание в Роу-Хеде было плодотворным и творческим. Шарлотта вступила в занятия, как в пару удобных разношенных туфель. Мисс Вулер, владелица школы, которая ступала мягко, будто по мехам, и говорила с бесконечной музыкальностью, как задумчивая птичка, успокаивала и утешала своим присутствием, а в ее просторном доме никогда не хозяйничала нужда. Так что, если Шарлотте удастся держать голову склоненной над книгами (физически чересчур простая задача: близорукость стала заметной только здесь, где разрешались игры, и Шарлотте пришлось испытать унижение, когда ей бросили мяч, а она даже не сумела его разглядеть), она, возможно, доберется и до противоположного берега.

Когда с наступлением вечера другие девочки сбивались в группки, дурачились и болтали, она предпочитала прятаться за ширмой в классной комнате, чтобы обнять лисенка и немного поплакать над остротой его зубов, но это, в конце концов, ее дело. Ей решительно не хотелось, чтобы кто-то заглядывал за ширму. Однако же это произошло, и надо сказать, что получилось скорее откровение, чем вторжение.

Шарлотта позволила себе подумать о Заморне, который открывал дворцовый бал в Вердополисе, и, по всей вероятности, сама красота этой сцены вызвала у нее слезы, не замедлившие навернуться на глаза. Потом она почувствовала волнение воздуха, свет на веках. Шарлотта открыла глаза и судорожно глотнула воздух. Девочка, стоящая перед ней, была из Вердополиса. Нигде больше не найти такой смеси хрупкости и изящества, такой длинной белой шеи, такого нимба золотых локонов. Она, очевидно, явилась сюда из мыслей Шарлотты; и удивление Шарлотты было из разряда того, какое бывает, когда находишь четырехлистный клевер: рано или поздно это должно было случиться.

Потом Шарлотта протерла затуманенные глаза, а девочка произнесла вполне обычным голосом:

– Ой, прости, что побеспокоила. – И ореол померк, немножко. Шарлотта все равно знала, почему приняла девочку за гостью из нижнего, как они его называли, мира (ниже чего лежал этот мир, это уже другой вопрос). Казалось, она была всем, чем не была Шарлотта, вплоть до единственной жемчужной, почти декоративной слезинки, сбежавшей по ее щеке, когда она с дрожью в голосе спросила:

– Неужели здесь настолько плохо?

Новенькая. Шарлотта заставила себя приободриться.

– Вовсе не плохо. Не обращай на меня внимания. Здесь очень хорошо.

– Но не как дома, – вздохнули в ответ.

И здесь, несмотря на все свое восхищение, Шарлотта пожалела невинную слабость девочки.

– Боже мой, – сказала она, – я никогда не надеялась, что будет как дома.

Вот таким любопытным образом Шарлотта вновь обнаружила себя в середине. На этот раз не в семье: с друзьями, как положено их называть, хотя это понятие было таким же далеким для Шарлотты, как вступление в цирковую труппу. Быть подругой, как выяснилось, гораздо более трудоемкое и искусственное занятие, чем быть сестрой. Даже в глубине самого этого теплого, ручного, доверчивого слова то и дело натыкаешься на полосы территории, которые не отмечены на карте, по которым приходится тяжело и медленно пробираться. Быть может, она не позволила бы втянуть себя в эти отношения, если бы не возникшее ощущение, что ты нравишься. Теперь Шарлотта понимала, почему в дни ярмарок мужчины в Хоуорте напивались в стельку, а одинокие фермеры, живущие в одноглазых домишках на вершинах холмов, скатывались до такого состояния, что ради очередной дозы опиума готовы были на все. Если это хоть чем-то похоже на осознание, что ты кому-то нравишься, неудивительно, что человек способен броситься за ним даже в пропасть собственного уничтожения.

В середине. Не в вопросе достижений: здесь ее продвижение поистине было скорым и уверенным, как манера Мэри Тейлор залезать на молодой дуб (что запрещено) в саду Роу-Хеда, – первый хорошо рассчитанный бросок, ведущий напрямик к вершине. Академически Шарлотта поднялась на вершину школы и осталась там. А центральные позиции дружбы, между Элен и Мэри, были скорее между надеждой и страхом.

Элен Нюссей, видение, заглянувшее за ширму, – как ее описать? Она все-таки была плотью и кровью, но, конечно, особого рода. Когда Элен шла по комнате, казалось, что она аккуратно идет по тонкому шнуру безопасности, а по обе стороны от него грязная, липкая масса. Элен не была жеманной мисс: она была слишком тиха, серьезна и нежна для этого, но знала, где ходить, и чувствовалось, что всегда будет знать.

– Многочисленна, – произнесла она с мягкой улыбкой, говоря о своей семье, и повторила: – Многочисленна.

Двенадцать детей, узнала Шарлотта. Элен самая младшая, и от самого старшего ребенка семьи ее отделяет фактически целое поколение. Шарлотта представила проворное налаживание каждый раз нового соотношения сил – или, скорее, ей не пришлось этого делать: все это отражалось в Элен, упавшей в жизнь, как лист в бегущий ручей. Наверное, возможно быть такой, подумала Шарлотта и всем сердцем попыталась представить: довольно этого сжимающего, тревожного чувства. Не получилось. Но она могла надеяться.

– Веллингтон? – вскричала Мэри Тейлор, когда Шарлотта с теплотой отозвалась о своем герое. – Фи, с какой стати он сует нос в государственные дела? Да, сует нос, ему вообще не следовало становиться премьер-министром. Солдатом он был распрекрасным. Однако солдаты должны заниматься своим кровавым тираническим делом, а не маршировать по нашим свободам.

Ужасно. Шарлотта вздрогнула и отшатнулась, воспринимая это только по необходимости. Разве подобные вещи уже не были решены после того, как папа и тетушка оживленно обсудили их над развернутой газетой? Это не что иное, как болтовня радикалов, и заканчивается она всегда одним и тем же: Шарлотта на память знала папины мемуары о луддитах, их смертоносных силуэтах во тьме. И без тех великих личностей, аристократических идолов, суровых и широкоплечих, что поднялись во весь рост и сделали то, что должны были сделать, сейчас, конечно, царил бы хаос. Шарлотта снова увидела, как папу поднимают и усаживают на подушки в дни его болезни. Ужасное зрелище, ибо она всегда считала папу аскетически красивым мужчиной, – но как отвратительна эта безвольная поза, эта полоска печально белой груди, проглядывающая сквозь сорочку, эта направленная вниз стрела грязных волос. Закрой это, верни на место мраморный постамент.

Но ведь семья Мэри Тейлор и относится к радикалам, о чем было с гордостью заявлено. Они даже жили в доме под названием Красный Дом, построенном не из камня, а из кирпича, что само по себе outré^[25]. Что-то сильное, деятельное и неустрашимое было в Мэри; даже когда девушка смотрела на часы в классной комнате, казалось, что она хочет снять их со стены и разобраться, как они работают. Мэри заставляла думать, и Шарлотте иногда становилось страшно следовать за этими мыслями.

Находясь в середине, можно увидеть, чего тебе не хватает: она не способна быть такой же энергичной, как Мэри, или такой же настоящей леди, как Элен. В то же время существовало нечто, чего не хватало им обеим, и этот пробел казался Шарлотте непостижимо абсурдным – как обладание головой и телом при отсутствии шеи. У них не было воображения.

– Как ты можешь видеть все это? – дивились они, когда она анализировала какую-нибудь иллюстрацию в книге, разбирая каждую деталь, выпуская на свободу ее сюжетную значимость. И единственно возможным ответом, который она, конечно, не могла дать, были слова: «Как вы можете этого не видеть?»

Однажды что-то показалось Шарлотте очень похожим на эпизод из жизни Заморны и она пустилась в разговор о нем, словоохотливо и привычно, пока озадаченный взгляд Мэри не остановил ее.

– Нет, продолжай. Это прекрасно. Просто так странно, что я никогда о нем не слышала. Похоже, мои исторические познания беднее, чем я думала. Он был итальянцем? Флорентийцем, быть может?

И тогда Шарлотте пришлось признаться, что человек, которым она восторгалась, был вовсе не настоящим: он был воображаемым. (Почему признаться? Неужели в этом было что-то дурное? Ах, вот и ниточка, ведущая в лабиринт безумия.) Мэри захотела узнать больше, но Шарлотта замкнулась.

Как-то, гуляя рука об руку с Мэри и Элен в лесу за Роу-Хедом, она в буквальном смысле оказалась в середине.

– Я слышала, как мисс Вулер разговаривала с мисс Кэтрин о тебе, Шарлотта, – сообщила Элен. – Она сказала, что ты блестящая ученица.

Именно это прилагательное лишило Шарлотту на секунду дара речи, потому что оно так близко ассоциировалось с нижним миром – дамами при дворе Заморны, ослепительными в своей осыпанной драгоценностями красоте и оживленности. Но тут, конечно, имелась в виду другая блистательность – разума, что и подтвердила Мэри.

– Так и есть, и это чрезвычайно полезно в мире, где нам, женщинам временного использования, приходится искать и налаживать жизнь, в которой есть хоть какой-то смысл. Нет, Элен, не надо кривиться, мы действительно женщины временного использования. И нам досталось очень мало средств борьбы. Лучше всего, наверное, иметь деньги, а за неимением оных – голову на плечах. Гораздо лучше, чем привлекательную внешность.

– Которой у меня нет, – вставила Шарлотта, не успев подумать над этими словами.

– Верно, – энергично продолжила Мэри, отламывая на ходу веточку. – Женщины, которые полагаются на внешность, оказывают себе и другим женщинам очень дурную услугу…

Она высказывала аргумент за аргументом, хлеща по веткам и заставляя грачей презрительно кричать, а Элен все сильнее сжимала руку Шарлотты.

Нет, не было нужды бежать тем вечером к зеркалу в мучительных поисках подтверждения или опровержения. В конце концов, ты всегда знала, что ты ниже и худее остальных девочек, что твоя кожа лишена свежести, что ты единственная не улыбаешься широко, чтобы не показывать этих несуразных зубов. Ты уже знала. Но знание носит разные личины. Знать в тишине запертой гостиной своего «я», что ты непривлекательна (уродлива, называй это уродством), совсем не то, что услышать это от кого-то другого. Совсем не то, когда распахивают дверь и обнажают этот факт, и он вываливается наружу, как спрятанный труп.

– Шарлотта, прекрати. Сядь. Поболтай. Не делай ничего. – Мэри беспомощно улыбнулась. – Побудь хоть минуту незанятой.

Уроки окончились, но Шарлотта продолжала работать, стоя на коленях перед окном, чтобы поймать последние лучи заходящего солнца. Французский делал кляксы на странице, напевал гнусавую песенку в голове. Не такой ритм, как в английском, скорее отсутствие ритма: не хватало ощущения, что ступаешь по земле.

– Нет. Нет, я не хочу.

– Почему? Нет ничего плохого в том, чтобы немного расслабиться.

Как всегда, слово «плохой» привлекло внимание Шарлотты подобно тому, как собака прислушивается к собственной кличке.

– Да… я знаю. Но я хочу продолжить. Это то, что у меня хорошо получается, или все, на что я гожусь. Я хочу провести здесь время как можно полезнее. Это стоит папе денег. И это моя подготовка к тому, чем я должна заниматься в жизни. Как ты говорила на днях, Мэри. Женщины временного использования.

– Наверное. Но возможно, было бы разумнее, если бы нам позволялось заниматься настоящим делом. Например, юриспруденцией, медициной. Да чем угодно. А вместо этого… Ты не хуже моего знаешь, каково это – быть гувернанткой испорченных отпрысков какого-нибудь богатого владельца фабрики.

– Хотя не во всех подобных домах дела обстоят именно так, – сказала, тактично кашлянув, Элен. Некоторые из их одноклассниц принадлежали к разряду «отпрысков богатых владельцев фабрик», и впереди их ждала набитая пухом, украшенная бахромой и завешанная драпировками жизнь. Покойный отец самой Элен был фабрикантом, а семья жила в доме с безукоризненным названием Райдинги, но создавалось впечатление, что состояние, распределенное на столь многочисленное семейство, было несколько скудноватым. А отец Мэри был бизнесменом, который обанкротился и теперь трудился не покладая рук, чтобы вернуть долги. Шарлотта, самая бедная из них, прекрасно знала, что Мэри говорит правду. С другой стороны, взгляните на мисс Вулер. Уважаемая, независимая женщина, зарабатывающая собственным интеллектом. Она жила просто, в чем-то ограничивала себя, но в ее жизни было развитие, были книги и музыка, а значит, было чем восхищаться. И к чему стремиться? Или требуется еще какая-то жертва, чтобы достигнуть безмятежности мисс Вулер, само платье которой, белое и выглаженное, казалось, шелестело тише, чем у всех остальных? Однако Шарлотта не озвучила этих вопросов: она боялась услышать от Мэри, что даже для управления школой мисс Вулер требуется небольшая сумма собственных денег. А ей хотелось продлить восхищение, как может хотеться держать у себя фамильную реликвию, не зная, подлинник это или подделка.