Текст книги "Тень скорби"

Автор книги: Джуд Морган

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 31 страниц)

– Смею сказать, вы удивлены, – продолжил мистер Николс. – Я делал все, что мог, чтобы не выдавать своих чувств. Не потому, что я стыжусь их, но из страха, что вы можете не ответить взаимностью. Однако теперь моя любовь преодолела страх. Это уже так долго длится – не знаю сколько. Вначале я не позволял себе думать об этом. Но это было в моем сердце еще до ваших сокрушительных потерь – и в течение всего этого страшного времени мне хотелось утешить вас, помочь вам, хотя я не имел права, а вы, конечно, были безутешны… Тем не менее я готов был скрасить вашу печаль, нести ваше бремя. И теперь… если бы теперь это было в моих силах, мне больше ничего не нужно от жизни. Я молю вас, мисс Бронте, подумайте, пожалуйста, подумайте.

– Мистер Николс, я не могу… – Шарлотта заметила, как он побледнел при этих словах. – Я не могу сейчас ничего сказать, вы должны позволить мне… позволить мне побыть одной, а завтра я дам вам ответ. Но право же, мне… Вы говорили об этом с моим отцом?

Он опустил взгляд.

– Нет, я пытался заставить себя сделать это, но так и не осмелился. Я подумал… я побоялся, что меня категорически отвергнут.

– Что ж. Вы, конечно, понимаете, что мне придется поговорить с ним об этом.

– Да. Простите, – хрипло произнес он; и во всем этом хаосе замешательства и волнения между ними промелькнула маленькая, но твердая крупица понимания.

– Ничего страшного. А теперь, пожалуйста, уходите. – В его взгляде была такая боль, что Шарлотта добавила: – Я не… отсылаю вас прочь и не прогоняю, поймите правильно, но мне необходимо побыть одной.

Итак, Шарлотта сумела выпроводить мистера Николса из дома и, как положено, дала отчет папе. И вот она, гневная, багровая реакция.

– Я очень надеюсь, что это действительно стало для тебя большой неожиданностью, – громыхает папин голос, – хотя я скорее бы назвал это шоком, немыслимым, даже отвратительным шоком, чем неожиданностью, Шарлотта. Как посмел этот проныра сделать тебе предложение! О, я с ним разделаюсь! Он пожалеет, что злоупотребил своим положением. Когда в дом приходит наглая дворняжка, остается только одно: выгнать ее пинком, причем крепким.

– Папа, это слишком сильно. Мистер Николс вел себя в высшей степени уважительно. Просто это предложение…

– …является отвратительнейшим оскорблением. Он мой викарий. Где связи, дающие ему право претендовать на тебя? Где состояние? Он загубил бы твою жизнь. Он злоупотребил, Шарлотта, постыдно злоупотребил своим положением здесь. Надеюсь, ты дала ему это понять. – Он сверлит Шарлотту налитыми кровью глазами; и из ниоткуда, не позволяя себя подавить, приходит мысль: «Мерзкий старик». – Ты ведь в категоричной форме ему отказала, не так ли?

– Нет, папа. Я пообещала, что отвечу ему завтра, что подумаю…

– Подумаешь? – выкрикивает он. – Тут не о чем думать! Разве только о том, как следует наказать столь отвратительное, подлое нахальство. И если ты этого не понимаешь…

– Я понимаю, папа, понимаю. – Шарлотта уже давно не чувствовала себя такой напуганной. Ей было трудно определить корень этого страха: боится она папу или боится, что он подорвет себе здоровье. – Не волнуйся, папа. Я… я скажу ему завтра «нет».

Правда в том, что она действительно не хочет выходить замуж за Артура Николса и не представляет его в таком качестве; по меньшей мере раньше не представляла. Но она не может забыть, как он дрожал, как ему едва ли не сделалось плохо; не может забыть его мучительную и болезненную любовь, которая совершенно неожиданно оказалась похожей на ту, что знала она сама.

– Я написал ему, – говорит за завтраком папа, – с требованием пообещать, что он никогда больше не затронет эту оскорбительную тему, если хочет оставаться моим викарием.

Шарлотта тоже пишет мистеру Николсу, что лучше не возвращаться к этому предмету, но что она не разделяет резких чувств папы. И это самое малое, что она может сделать. В поселке она замечает, что имя мистера Николса произносят с ухмылкой. Когда же Шарлотта вдруг видит, что он идет к ней с другого конца улицы, их медленное взаимное приближение кажется ей почти нелепым, хотя и причиняет невероятные мучения. Что делать? Броситься в переулок? Пуститься наутек? Проигнорировать его или заговорить с ним? Как ни поступишь, выбор что-то определит. А в ее чувствах к нему и в ситуации, в которой они оказались, нет ровным счетом ничего определенного. Если уж на то пошло, хочется все распустить и начать сначала. Но, поравнявшись с мистером Николсом и заметив, как он проходит мимо – почти дрожащей походкой, отвернув пылающее лицо, – Шарлотта все-таки определяет в себе одно чувство. Она жалеет его. Казалось бы, как неудачно было влюбиться в нее.

Влюбиться в нее настоящую, в Шарлотту Бронте, а не в Каррера Белла. Эта мысль оставляет Шарлотту немного взволнованной и еще больше запутывает ее. Она ощущает потребность бежать. К счастью, имеется приглашение в Лондон, от Смитов. Приятный визит: но даже когда она разговаривает с Джорджем Смитом и греется в его непринужденной рациональности, массивное, упорное, истерзанное лицо мистера Николса постоянно возникает перед глазами.

– Он подал заявку в какое-то миссионерское общество, хочет уехать из страны, – говорит папа за завтраком, сразу после ее возвращения. Теперь всегда звучит только «он». В этом есть что-то в высшей степени унизительное. – Он здесь не останется. Ему нужна была от меня рекомендация. Что ж, можешь быть уверенной, я написал.

Папа нехорошо улыбается.

– Папа, могу я кое-что у тебя спросить?

– Конечно, дорогая.

Его взгляд неподвижен.

– Проблема только в мистере Николсе или в том, что я могу вообще за кого-нибудь выйти замуж?

– Я и раньше замечал, дитя мое, что по возвращении из Лондона у тебя появляется такая вот бесстыдная, софистическая манера общения. Буду очень признателен, если ты нальешь мне еще чаю.

Шарлотта наливает. Патрик ждет, когда она поставит его чашку и блюдце на строго определенное, освященное годами расстояние от тарелки, и только потом делает глоток.

– А теперь расскажи мне, как издатели отзываются о «Городке». Обращают ли они внимание на то, что я считаю единственным недостатком книги: на отсутствие ясного счастливого конца?

– Об этом упоминалось… – Похоже, папа становится довольно-таки ревностным стражем ее славы. Сдвигаются основы основ: деньги Шарлотты видны в обстановке дома, который теперь в первую очередь является домом, где живет Каррер Белл, ну и, кстати, отец Каррера Белла. Тем не менее папа все чаще употребляет выражение «дитя мое». Такой он хочет ее видеть? Наполовину знаменитостью, наполовину ребенком? «А не женщиной, которую мистер Николс хочет видеть и видит, когда смотрит на меня, – думает Шарлотта и чувствует пугающую притягательность этой мысли. – Но я не верю в счастливые концы, папа. Только в счастливые начала».

«Городок» вышел в свет, а с ним и рецензии; и в кои-то веки Каррера Белла не упрекают в грубости.

Но в других пороках: болезненных эмоциях, мучительной и ненормальной озабоченности любовью, которая, безусловно, не к лицу, как теперь стало широко известно, автору-женщине.

– Боюсь, это то, к чему ты пришла с «Джен Эйр», моя дорогая подруга. Нам не положено этого чувствовать или, по крайней мере, чувствовать по собственной воле, – говорит Элизабет.

Шарлотта снова гостит у миссис Гаскелл: на этот раз не так безмятежно, потому что теперь в доме больше людей и вся ее робость, кажется, вернулась с прежней силой; но все что угодно, лишь бы избежать атмосферы хоуортского дома.

– Только когда джентльмен переходит к решительным действиям, нам дозволено заглянуть в сердце и ахнуть: ангелы небесные, да я же люблю его! – продолжает Элизабет. – Кроме того, любовь должна производить примерно такой же эффект, как венок из маргариток, которыми увили шею…

Шарлотта не знает, стоит ли говорить с миссис Гаскелл о мистере Николсе, и в конце концов что-то удерживает ее от этого. Возможно, понимание, что, хотя миссис Гаскелл и приходится ей настоящей подругой и дружба служит им отдушиной, лучиком света, она ничего не знает о темных, запутанных корнях Шарлотты. Можно было бы поговорить с Эмили и Энн, но ответом будет вечное молчание; а Элен не хочет, чтобы Шарлотта была к кому-то ближе, чем к ней самой. Так впервые возник вопрос, на который придется отвечать самой.

– Что ж… ты ведь в скором времени приедешь ко мне погостить, правда? – спрашивает Шарлотта. – Боюсь, Хоуорт… в общем, такой, каким я тебе его описывала, но надеюсь, что ты приедешь вопреки этому.

Миссис Гаскелл смеется:

– Это лишь подогревает мой интерес.

Трудно представить, чтобы Элизабет чувствовала себя не в своей тарелке: подобно кошке, которая может свернуться клубочком на заборе, она, похоже, владеет искусством уютно устраиваться, где бы ни оказалась. «А у меня, наверное, все наоборот», – думает Шарлотта. И снова собственная мрачность наскучивает ей, а в голову приходит туманная мысль: интересно, каково это, когда кто-то столь хорошего о тебе мнения?

– По-моему, он отказался от плана стать миссионером, – говорит папа, когда Шарлотта возвращается из Манчестера. – Теперь он ищет место викария в каком-нибудь другом приходе. Скоро мы с ним расстанемся. Жаль, когда-то он проявлял себя с наилучшей стороны. Но теперь он повел себя так слюняво, так недостойно мужчины… Его уход будет огромным облегчением для всех.

Как же папа любит говорить «все», когда на самом деле имеет в виду себя, думает Шарлотта. Впрочем, в каком-то смысле она разделит его облегчение, потому что так жить просто невозможно. Нет больше чаепитий и выгуливания собак, но Шарлотта все равно видит мистера Николса, а он видит ее. И когда он ее видит, его страдания еще больше бросаются в глаза. Мистер Николс выглядит так, словно кто-то ударил его по лицу, а он даже не допускает мысли, что этому обидчику можно ответить. Невыносимо знать, что ты заставляешь человека переживать подобные чувства.

Безрассудно, но Шарлотта приходит в церковь, когда мистер Николс причащает прихожан. У него мрачный и суровый вид. Во взгляде, который викарий устремляет на стоящих перед ним причастников, есть одновременно что-то растерянное и свирепое, как будто он с одинаковой вероятностью может либо наброситься на них, либо протянуть облатку^[120]. «Это ошибка», – думает Шарлотта прямо перед тем, как подойти к нему.

Весь приход видит, как он дрожит, теребит в руках облатку и наконец отворачивается. Прикованная к месту, Шарлотта наблюдает, как трясутся его вздернутые, сутулые плечи, и понимает, что так не может продолжаться.

«Да, это правильно, – решает Шарлотта, когда настает день его отъезда из Хоуорта, – давно пора, это к лучшему». Поскольку ему нужно передать дела воскресной школы, он заходит в пасторат. Шарлотта прислушивается к его стуку и упорно избегает встречи. Она слышит, как они с папой о чем-то говорят, в очень резких тонах. Вскоре снова доносится звук входной двери. Шарлотта выглядывает наружу. Мистер Николс задерживается у ворот, не хочет уходить.

Из-за нее. Ужасная ответственность. Ну же, этому можно положить конец: выйди к нему, скажи что-нибудь рассудительное и отрывистое. Когда Шарлотта доходит до ворот, то обнаруживает, что мистер Николс бессильно привалился к ним, обхватив себя руками, и рыдает, как выпоротый ребенок.

– Ах, перестаньте, – говорит она, – пожалуйста, мистер Николс, это ужасно. – Всхлипывания, вырывающиеся из широкой мужской груди, раздаются неимоверно громко. – Пожалуйста, не нужно так плакать.

– Почему? – со стоном отзывается он и вытирает глаза. – Таковы мои чувства.

– Да, но… – Шарлотта замолкает, потому что не может придумать, что полезного можно сказать после «но». – Чувства пройдут, поверьте, и скоро все наладится.

И тут же думает: «А ведь я по собственному опыту знаю, какая это чудовищная ложь».

– Простите. Понимаю, я, должно быть, смущаю вас подобной несдержанностью.

– Нет, нет, дело не в этом. Я не хочу, чтобы вы думали, будто я… в общем, будто я отношусь к этому так же, как мой отец. Я не могу дать вам надежды, которую вы хотите обрести, но меня это расстраивает, и я жалею, что не могу иначе.

– Действительно? – Он поднимает массивное заплаканное лицо. – Тогда что должно измениться, чтобы вы смогли?

Шарлотта непроизвольно пятится: оказавшись рядом, она вдруг увидела, какой он большой.

– О… Послушайте, мистер Николс, мы не обменивались знаками внимания. Вы просто поставили меня перед фактом этой… этой… – Любви – вот нужное слово, она знает это, и его взгляд говорит об этом: о любви. – Этого внимания. Конечно, это не может не льстить… – «Не может не льстить, – думает Шарлотта, – новые вершины сладкоречивого бреда». – Я не знала, что вы чувствовали. Что вы чувствуете сейчас. Да и как мне было знать? Вы скрываете чувства, их не видно на поверхности.

– Это означает, что они стали еще сильнее. Уверен, вы, как никто другой, понимаете это. – Внезапно он принимает вид человека, готового перепрыгнуть через препятствие. – В конце концов, разве не так было с Джен Эйр? Разве она не прятала сильнейших, искреннейших чувств? Маленькая гувернантка, неприметная, но внутри… внутри…

– Джен Эйр не существовало на самом деле.

– Конечно же, она существовала. И существует.

Шарлотта ощущает совершенную неспособность ответить, ответить хоть что-нибудь, как будто дар речи навсегда покинул ее здесь, у ворот сада. Но она не может молча уйти от него. Нет, только не это. Ей знакома жестокая сила молчания. Тягостного ожидания слова. Она находит его руку.

– До свидания, мистер Николс. Я желаю вам добра. – «Нет, это не значит быть любимой, – думает она, – когда любовь тычут в лицо как свершившийся факт». – Вы знаете, что между нами не должно быть никакого общения.

Мистер Николс достал платок; похоже, он наконец взял себя в руки.

– Да, конечно.

Полминуты они спокойно смотрят друг на друга, потом идут каждый своей дорогой.

Ожидание слова… Шарлотта думала, что «Городок» может вычистить из нее эту старую боль, и в каком-то смысле так и случилось. Но теперь, вместо того чтобы ощущать, она вспоминает ее – очень точно, со всеми мучительными тонкостями истязания. Письма… Как о них говорил Брэнуэлл? Они содержат в себе целый мир, что-то вроде этого. И еще, возможно, целый мир печали. Шарлотта думает об этом, когда в пасторат приходит первое письмо от мистера Николса.

Она узнает почерк на конверте и ловко прячет письмо от папиных глаз, достаточно зорких, чтобы увидеть вещи, которые не хотелось бы показывать. Она долго не решается распечатать конверт. Но что это значит? Она собирается отослать его назад непрочитанным? Слишком жестоко. Представь это, представь…

Шарлотта распечатывает и читает письмо. Слог мистера Николса не поражает энергичностью или живостью, ничем не ослепляет и не очаровывает. Он пишет, чтобы сказать ей, что продолжает ее любить, чтобы извиниться за неудобства, которые, возможно, причинил ей, и чтобы опять-таки извиниться, что не может забыть ее, не может оставить надежду, хотя и переехал в другой город… Он пишет о многих вещах, сильно, искренне, без дикости. Он знает, что не должен этого делать, но не в силах себе запретить. Он прекратит, если запретит она. Еще одно письмо, и еще одно. Он надеется, что она поймет, он ничего не может с собой поделать, и в этих письмах, пусть и без ответа, есть какое-то облегчение…

Поймет? Как она может не понять этого? Интересно, есть на земле хоть один человек, который понял бы это лучше, чем она?

Она отвечает – после шестого письма, – сдержанно советуя ему больше не писать. И приходит еще одно, до такой степени наполненное радостью по поводу хоть какого-то ответа, что Шарлотта просто-таки не может, по-человечески не может не написать снова.

Еще одно высказывание Брэнуэлла: быть любимым – самая прекрасная на свете вещь, и с этим ничто не может сравниться. Конечно, бедный Брэнуэлл ошибался во многих вещах, но не во всех.

Сказал «А» – говори «Б». Мистер Николс снова поселился неподалеку от Хоуорта, в поселке Оксенхоуп.

Вы со мной встретитесь?

Писать, как писали они, и не встретиться, в конце концов, неразумно. А Шарлотта намерена быть разумной в этом вопросе. К тому же папа был так далек от этого.

По хрустящему промерзшему снегу Шарлотта пробирается к проселочной дороге, ведущей к Оксенхоупу. Она гадает, что почувствует, когда снова увидит его, и наполовину доверяется какому-нибудь внезапному откровению.

Вместо этого, завидев темную коренастую фигуру мистера Николса, она обнаруживает в себе что-то совершенно простое и совершенно неожиданное: она рада.

Он стоит под деревом. Такие высокие прямые деревья в здешних краях редкость, и на фоне белого снега мощь голого контура ствола и кроны еще больше поражает воображение. Неудивительно, что в древние времена люди поклонялись деревьям, видя перед собой великанов, богов, преобразившихся смертных.

На лице мистера Николса такая отчаянная тревога, что Шарлотта спрашивает:

– Вы думали, что я не приду?

Он качает головой.

– Я думал, что не должен был устраивать нашу встречу так. Вы, наверное, ужасно замерзли.

Странный момент: Шарлотте приходит в голову, что отец ни разу за всю жизнь не говорил ей такого.

– Вы долго ждали?

– Долгие годы.

На миг Шарлотте кажется, что она задыхается.

– Мистер Николс, я согласилась встретиться с вами…

– Спасибо Господу и спасибо вам.

– Я собиралась сказать, что согласилась встретиться с вами только при условии, что… что мы больше не будем скрывать нашего общения от моего отца.

– Безусловно, – тут же отзывается он. Шарлотта осознает, что он готов на все. Воздух пропитан морозной свежестью и пронзительностью: этот его чистый уличный запах. Шарлотта оглядывается на свои следы на дороге и видит, как далеко зашла. На миг она задумывается над вопросом, хочется ли ей убежать? И ответ приходит почти так же быстро, как ответил бы мистер Николс: нет, не хочется.

– Когда я говорю, что он жестоко несправедлив к вам, мне… все же не хочется, чтобы вы думали о нем плохо. Он стар, никогда не изменяет своим привычкам и убеждениям и, быть может, немного напуган.

– Я понимаю. Я ни на что, вовсе ни на что не обижаюсь в поведении мистера Бронте.

Шарлотта внимательно на него смотрит.

– В самом деле?

– Да. Я сожалею о некоторых его действиях, целью которых было… не подпускать меня к вам. Но если бы я обижался или злился, то… в общем, это было бы бесцельно, пустой тратой чувств. А мои чувства, мисс Бронте, для вас. Вот и все.

Шарлотта смотрит в сторону: не с досадой, нет, но от такой напористой решительности немного вяжет язык.

– Я не такая хорошая, как вы, мистер Николс. У меня много обид. Боюсь, все мои чувства нечистые – перемешанные с ненавистью, стыдом и грустью.

– Вы бы себя слышали! – восклицает мистер Николс, отходя на шаг, чтобы рассмотреть ее. – Разве вы не знаете, что абсолютно восхитительны?

Шарлотта хмурится.

– О, мистер Николс, вы не можете думать, что…

– Почему нет? Я думаю, потому что люблю вас. Разве не видите?

Его тон окрашен каким-то удивленным объяснением, как будто Шарлотта всю жизнь совершала элементарную грамматическую ошибку и он теперь на нее указывает.

– Все не так просто, – говорит Шарлотта. Она смотрит на ветки дерева, низко нависшие над ее замерзшим лицом – сучковатые, черные, как жесть, кривые от времени: немыслимо, что из этого в свое время возникнет легкая свежесть молодых побегов. – Вы меня не знаете.

– Я не знаю человека, которого вы описали, – отвечает мистер Николс в своей прямолинейной манере. – Но, возможно, вы сами себя не знаете, мисс Бронте.

– О, нет, знаю. – Шарлотта смотрит ему в глаза. – Это нужно прояснить с самого начала.

– Что ж, как скажете.

Мистер Николс склоняет голову: его глаза сияют, он ждет. Шарлотта видит, что его любовь ничто не оттолкнет и не изменит, если только она сама ее не отвергнет. «Любопытная вещь, – мелькает в голове Шарлотты, – он хочет жениться на мне, не желая, чтобы я менялась».

Ей следовало бы привыкнуть к этому, знать это по своей работе: часто персонаж, вначале довольно ограниченный и поверхностный, начинает казаться все более ярким, обнаруживая неожиданные грани и привлекая все больше внимания. Мистер Николс играл незначительную роль в повествовании Шарлотты, однако теперь она ловит себя на том, что хочет наполнить его образ смыслом, придать ему вес. Родственники в Ирландии, которыми он никогда не хвалился, но которые, похоже, весьма уважаемы и образованны (и, папа, ты узнал об этом, и отчасти причина в этом, папа?). Теплое отношение, даже слабость к детям, которые находят в нем безотказного товарища по играм и щедрого дарителя полпенни. Мутные депрессии, которые иногда находят на мистера Николса, тянут из него силы, преграждают путь.

– Теперь я знаю, что с ними ничего не поделать: это какой-то дефект характера, и нужно просто ждать, когда они пройдут.

– А вам никогда не бывает страшно, что… – голос Шарлотты немного дрожит, – что на этот раз все по-другому, что эта депрессия не пройдет, что эта станет… мною, навсегда?

Он задумывается, а потом берет Шарлотту за руку и говорит:

– Нет, теперь нет.

– Вам не следует этого делать. – Шарлотта смотрит на руку, в которой утонула ее ладонь. – Вы ведете себя так, будто я сказала «да».

Мистер Николс немного разжимает пальцы.

– Тогда уберите руку, – предлагает он.

И Шарлотта оставляет ее на месте.

– Нет, правда давно? – спрашивает его Шарлотта.

– Долгие годы, – говорит он, и взгляд его темных, с налетом свирепости глаз как будто устремляется в прошлое. – Не могу подсчитать. Задолго до того, как умер твой брат и твои сестры. После этого, конечно, я мог только наблюдать. Пытаться представить, что ты чувствовала. А потом были твои книги. Я видел, что ты выживаешь через них. Живешь ими. Я не хотел этого нарушать.

– Долгие годы, – эхом отзывается Шарлотта, дивясь и в то же время понимая. Страдания искривляют течение времени. Они снова идут по проселочной дороге к Оксенхоупу. Снег тает. Ее ладонь в его руке. А где же ей, по большому счету, еще быть? За каждым шагом – следующий. Даже обыденная прогулка должна завершаться каким-то местом назначения. – Ты прав насчет романов. Но это не значит, что это… вещь, в которой я больше не нуждаюсь. Артур, я должна продолжать писать.

– Конечно же, – рассудительно произносит он. – Ты одна из ведущих авторов современности.

Наконец-то ей хочется смеяться – не иронично и не горько: теплым смехом, если такое возможно. А потом она думает: «Конечно, возможно. Но только теперь».

– И потом, знаешь… мы должны подумать о папе. Как рассказать ему? Улучшение наших отношений, наше знакомство, как он выражается, папа принял скрепя сердце. Он никогда не был сговорчивым. Но следующий шаг…

– Я готов к этому, – говорит мистер Николс, – если ты готова.

Да, решать, так или иначе, приходится ей.

В Лондоне мистер Уильямс сухо упоминал о пьесе, вольно поставленной по мотивам «Джен Эйр» в одном из мелких театров. Причем слова «вольно» и «мелких» несли основное значение. Очевидно, весьма пылкое представление, где добродетель под угрозой, главный герой непреклонен, а злодея совершенно легко определить и очень хочется освистать. Сейчас это приходит в голову Шарлотте, ибо она обнаруживает, что живет в точно такой же пьесе.

– Никогда! – Папа выскакивает из-за стола и стоит в дверях кабинета, раскрасневшийся, разгневанный и готовый хлопнуть дверью. Практичность заставила его пересмотреть свои позиции, но лишь до определенной степени. Замена мистера Николса на должности викария оказалась неудовлетворительной. Папе не хватает расторопности мистера Николса. Поэтому следует подумать о возвращении мистера Николса. Но что до следующего шага…

– Папа, подумай о жертве, которую он принесет. Он мог бы жить гораздо богаче в каком-нибудь другом городе; но он предлагает остаться твоим викарием, на прежнем жалованье, и продолжить исполнять большую часть обязанностей приходского священника. Но, живя здесь, в этом доме, в качестве… в качестве моего мужа, он помогал бы тебе еще в столь многих вещах…

– Никогда. Я никогда не допущу в этот дом другого мужчину.

Папа хлопает дверью.

Наверное, подходящий момент для громких возгласов «фу!» и падения занавеса. Однако это реальная жизнь, в которой каждый маленький шажок ведет к следующему шагу, где разоблачение происходит медленно и без драматических эффектов. Мой муж – да, Шарлотта согласилась рассматривать Артура Николса в этом свете. Она не совсем любит его, но что-то в достаточной степени близкое к любви нарастает рядом, точно мыс над полосками тумана. Обожание, которое предлагает ей Артур, настолько искреннее, настолько полное, что наотрез от него отказаться было бы зазорным расточительством. А Шарлотта всегда противилась расточительству, по опыту зная, что добра в этом мире может на всех не хватить.

Да, папа, я собираюсь выйти замуж за бедного ирландского викария. И это начало, и я понимаю, как это, должно быть, терзает тебя, когда все твои начала уже позади. Но я верю, что мне это разрешено. В свое время я пришла к мысли, что отношусь к сорту людей, которые обречены никогда не знать счастья. Но теперь я хочу испытать – я должна испытать манящую альтернативу.

– Боюсь, я не похож на героев твоих книг, – говорит он, когда они в первый раз целуются. А потом добавляет: – Не считая, конечно, что я женюсь на героине.

– Ангелы небесные, я вовсе не героиня.

– Нет? – Нахмуренный лоб, отрывистый тон, в чем Шарлотта уже умеет разглядеть внезапный выход из задумчивости. – Что ж, Шарлотта, я не знаю, как тебя еще назвать.

– Я не покидаю тебя, ты же видишь, папа.

У них состоялся долгий мучительный разговор на эту тему; наконец они сели рядом и папа позволил ей взять себя за руку. Быть может, именно тишина заставляет Тэбби просунуть голову в двери.

– Ну что, образумились? – ворчит старушка.

– Ты так говоришь, Тэбби, как будто это простой вопрос, – отвечает папа, мрачно сверкнув глазами и легонько сжав пальцы Шарлотты в своей ладони.

Свадьбу решают сыграть в Хоуорте; и в последний момент, в ночь перед церемонией, папа говорит, что слишком плохо себя чувствует, чтобы повести Шарлотту к алтарю, как запланировано. «Что ж, – думает Шарлотта, – нужно позволить ему это. Жизнь отняла у него слишком много, так что отказ отдавать – даже символически – последнее, что осталось, вполне естественен».

Эту роль вместо папы выполнит одна из гостей – мисс Вулер, в прошлом начальница Шарлотты в Роу-Хеде. Вступать в брак из рук женщины, притом образованной и независимой, – в этом должно быть какое-то значение для Каррера Белла, создателя «Джен Эйр», и для других женщин, которые не хотят знать своего места. Соответствие, а может, ирония: в конце Концов, она не пошла путем мисс Вулер, а сделала традиционный выбор. Создается даже впечатление, что это выбор отчаяния, и Шарлотта уверена, что именно такие выводы сделают в некоторых кругах. Что ж, моя милая, это был последний шанс, потому она и ухватилась за папиного викария. И безусловно, она не выходит замуж, как Джен Эйр, в страстном союзе, предначертанном родством душ.

Итак, целый завораживающий букет смыслов. Но Шарлотта, переступая порог церкви, обнаруживает в себе полную неспособность улавливать какой-либо смысл. Шарлотта, которая часто замечала, что рьяная активность ума просто-таки изнуряет ее, которую даже сон редко освежал, потому что грезы всегда сплетались в сложные споры и повествования, похоже, утратила всякое желание делать какие-либо выводы. И это белое муслиновое платье, и вуаль с вышивкой в форме ивовых листьев Шарлотта воспринимает как нечто абсолютно чуждое ей, что-то, что должно вызывать иронические замечания и мысль. Но вместо этого, как ни странно, все сделалось элементарным и бессвязным. Это свадебное платье. Довольно милое. Я в нем.

Быть может, разум уступает дорогу чувствам. Не только тем, что она переживает сейчас, но и тем, которые она ожидает испытать, сделавшись замужней женщиной. Да, разумеется, им нужна широкая арена. Шарлотта уже подготовила места для всего: от страха и боли, разочарования и сожаления до радости и превращений. Она понятия не имеет, как эти места заполнятся. Во время последнего визита в Манчестер Шарлотта пыталась осторожно расспросить миссис Гаскелл, как та себя чувствовала после свадьбы: какие мелкие тревоги ее мучили, как она с ними справлялась; помогли ли чувства к избраннику и его чувства к ней справиться с тем, что наверняка было… да, она могла думать об этом только как о сложном и труднопреодолимом препятствии, ведь ко всем остальным важным событиям жизни подходишь с какими-то знаниями, с какой-то подготовкой.

Но от миссис Гаскелл не удалось услышать ничего особенного, поскольку Шарлотта слишком стеснялась задать некоторые из вопросов, и вряд ли можно было предположить, что она смогла бы их сформулировать. По большому счету, все, что у нее было и есть, это глубоко укоренившийся страх перед чужим и неизвестным. Как я к этому пришла, или как это пришло ко мне? Да, большинство женщин приходят к этому, но от этого вовсе не становится проще.

Нужно учитывать некоторые вещи, маленькие гирьки на весах решения. Например, мистера Джеймса Тейлора – его интеллект находится в унисоне с ее собственным, чего никогда не будет с Артуром, – невозможно представить в качестве мужа, потому что она считает этого мужчину физически отталкивающим. Ей бы приходилось отстраняться от него, даже если бы он говорил о чем-то интересном. Ей нравится быть рядом с Артуром. Она находит его прикосновение приятным и даже ободряющим, любит рассматривать, как его густые черные волосы вьются у корней. Пока все хорошо. И потом, есть очевидные чувства Артура к ней, сила его объятий, то, как он на нее смотрит, как будто видит вовсе не угловатую серость, о которой ей говорит зеркало. Известно – широко и точно, – что мужчины желают видеть в своей постели красивых женщин, но это, возможно, тоже удастся преодолеть.

Тем не менее, шагая к алтарю, Шарлотта движется в огромном пустом пространстве, единственными течениями в неведомом воздухе которого являются тень страха перед неизвестностью, удивление и недоумение. Как это происходит? Куда идет твое «я»?

При виде Артура Шарлотта немного приободряется – в туманном пространстве появляется наконец пол. Неправильно говорить, будто Артур выглядит счастливым, оттого что женится на ней, потому что это подразумевает некую ясность и безмятежность. Скорее он выглядит так, как будто какая-то гибельная новость оказалась ошибочной и ему едва ли удается привыкнуть к ослепительной перемене.

На медовый месяц они поедут в Ирландию, через Уэльс, чтобы навестить родственников Артура. Венчание проходит рано утром, а к вечеру они достигают города Конвей и останавливаются на ночь – на первую брачную ночь – в гостинице.