Текст книги "Тень скорби"

Автор книги: Джуд Морган

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 31 страниц)

– Известно ли вам, что некоторых гувернанток ценят, ими дорожат почти как членами семьи? – гнула свою линию Элен.

– Да, пока все дети не вырастают, или пока гувернантка не становится слаба глазами, или перестает поспевать за резвыми малышами. И тогда она, бедняжка, вынуждена удалиться в приход, хотя и с самыми наилучшими пожеланиями. – Мэри беспощадно ткнула кочергой в камин. – Нет, только не для меня! Лучше умереть.

– Не говори так. Никогда не говори так! – Шарлотта взорвалась этим восклицанием, не успев себя остановить. Мэри, несмотря на все свои достоинства, была слишком неосторожна со словами: она разбрасывалась ими, как будто они не соприкасались с жизнью, как будто на них не было перьев или шипов. Она отвернулась от окна и почувствовала, как потревоженное пламя обдало горячим дыханием воздух, коснулось ее щеки. – Я бы предпочла жизнь. Даже если… даже если бы пришлось положить руку на горячие угли, чтобы продлить ее.

– Да. Прости, Шарлотта. Я понимаю, – сказала Мэри. Они знали про Марию и Элизабет; более того, иногда Шарлотта боялась, что утомила их этой темой, и сейчас ей показалось, что она перехватила косой взгляд, мелькнувший между Мэри и Элен. Но это не важно: она не рассчитывала, что кто-то посторонний поймет, то есть посторонний для Брэнуэлла, Эмили и Энн. В такие минуты ей больше всего не хватало брата и сестер, причем не хватало их наиболее осознанно. Легко, даже приятно плавать на этом новом корабле дружбы, – но вдруг вместе с душевным трепетом приходит осознание, как далеко ты от берега.

– Но чего бы ты хотела по-настоящему, если бы могла строить свое будущее и не обязана была становиться гувернанткой или кем-то вроде того? – не смущаясь, продолжила наступление Мэри.

– Море, – с готовностью отозвалась Шарлотта, – дом у моря, где могли бы жить все мы, то есть моя семья. Чтобы сад с видом на море и чтобы у каждого из нас было там свое кресло.

– Море? Почему море?

– Море чрезвычайно приятно, – согласилась Элен, поглаживая собственные мягкие, беспокойные руки. – Скарборо… например, Скарборо. Его климат и расположение особо ценятся, потому что они благотворные, как нигде. И обстановка приятная. Я безумно люблю море.

Почему море? Она не может ответить. Возможно, потому, что море, в ее представлении, простирается далеко-далеко, без границ – как свобода.

«Они словно герои книжки!» – изумленно воскликнула Элен однажды, когда Шарлотта описывала свою семью. Шарлотта в свою очередь подумала: «Да, как, впрочем, и все мы, разве нет?» Но здесь был брошен вызов: расскажи нам историю. Выдуманную историю, – но не бледную и прозаичную, как реальность, и не похожую на слегка подогретый бульон для инвалида, а испеки ее свежей и горячей. И в полутемном дортуаре Шарлотта рассказывала:

– Тело, зияющее всеми ранами убийства, несомненно, предали земле; и здесь, как полагал виновник, оно должно было остаться навеки. Неужели он мог знать, что оно явится вновь, чтобы обличить его? Но в мертвой тишине ночи послышался звук – низкий, скрежещущий, щемящий звук, оглашающий холлы и коридоры, с каждый разом все ближе и ближе, – а потом смех, дикий, животный смех, словно хохот самого ада…

– Думаю, лучше нам не сочинять ужасов, – сказала потом Элен, дрожа с головы до ног. Крики одной из девочек навлекли на них тактичный укор мисс Вулер. – Это неправильно. Господь свидетель, их предостаточно в реальной жизни.

– Потому мы их и придумываем. – Шарлотта улыбнулась и добавила: – Чтобы смягчить настоящие. – Но потом, взглянув на бледное скорбное лицо Элен на подушке рядом с собой, она почувствовала раскаяние. Она вспомнила тетушку: лучше быть хорошей, чем умной.

Будучи близоруким, привыкаешь к туманному процессу, во время которого предположение становится постижением. Что это – пятно, тень, лист? За несколько мгновений вглядывания успеваешь перебрать все возможные варианты и добраться до реальности. Так и в те вечера, когда она читала или писала до последней минуты, а сгущающиеся сумерки сливались воедино с легким шелестом молодых голосов и возникало некое чувство. Что это? Только не счастье, нет, это исключено. Но быть может, хотя бы временная удовлетворенность?

– А ты кого ожидала увидеть? – сказал Брэнуэлл, отворачиваясь от эркера в гостиной мисс Вулер и отвечая улыбкой на взгляд Шарлотты.

– Я не могла ничего понять. Когда она сказала «посетитель», я только подумала, что у меня не может быть посетителей…

Он выглядел на несколько дюймов выше. Неуклюже двинувшись навстречу брату, чтобы поцеловать его, Шарлотта вдруг испытала странное ощущение, будто ее уличили в обмане. Щетина кольнула ее губы.

– Но как ты сюда попал?

– Пешком. Что такое двадцать миль для молодого спортсмена? – Брэнуэлл похлопал себя по узкой груди. – Ничуть не запыхался. Я говорил тебе, что собираюсь заняться боксом? Есть такое общество боксеров, встречаются в верхних комнатах «Черного быка». Так вот, один парень, приехавший из Бредфорда, однажды победил джентльмена Джона Джексона, а тот, представь себе, когда-то был в спарринге с лордом Байроном. Значит, когда я пожму ему руку, то окажусь всего в двух рукопожатиях от Байрона – только подумай. Хм, отсюда хороший вид. Как твои успехи? По-прежнему лучшая в классе?

– В этом семестре я снова получила серебряную медаль за достижения в учебе.

– Отлично, отлично, – произнес он, изучая одну из собственноручных акварелей мисс Вулер, висевшую над камином. Подозрительно, что ее успехи в учебе настолько интересны Брэнуэллу. В конце концов, она девушка, а его мужественность, пусть еще неуклюжая и незрелая, выделяется на фоне этих девственных апартаментов, как кровь на снегу. – Тут неверная перспектива. Ты знала, что я теперь учусь писать маслом? Мистер Бредли говорит, что я готов к этому. Маслом можно создавать гораздо более роскошные вещи. И безусловно, если хочешь быть художником, просто необходимо овладеть этой техникой. Попозируешь мне, когда будешь дома. Что ж, я умираю с голоду, когда обед? Да, я отобедаю с вами. Какой же амброзией питаются хрупкие девы? Прилично здесь кормят или требухой и помоями?

– Тебе понравится за столом, не беспокойся, – сказала Шарлотта, хотя еще недавно не могла заставить себя есть мясо здешнего приготовления. Оно было абсолютно свежим и хорошо приправленным, но волокна между зубами возвращали ее в Коуэн-Бридж, возвращали к неожиданно многим вещам. – Если только тебя не смущает обед в обществе целого класса девочек.

– Ни капельки. Я буду для них маленьким праздником, – весело ответил он. Таким был Брэнуэлл: он не съеживался и просто обожал знакомиться с людьми. Необъяснимо для Шарлотты, которая чувствовала себя близкой к брату во многих других отношениях. У нее, в отличие от Брэнуэлла, каждый раз возникало ощущение, будто ее заново выталкивают в мир нагой и плачущей.

– Ну, а как домашние? Папино здоровье по-прежнему…

– Неустойчиво, н-да, то есть в целом очень даже неплохо, кроме случаев, когда ему вздумается иначе. – Дерзко сказано, однако они признали это, взаимно поджав губы и сделав большие глаза. – Что до Эмили, то она стала выше меня, и это непростительно, хотя Энн по-прежнему едва отбрасывает тень. И их, естественно, водой не разольешь. – Брэнуэлл небрежно махнул рукой, будто говоря: «Девчонки». Однако тут же добавил: – Вот где мне тебя не хватает, Шарлотта, так это в царстве теней. Эмили и Энн исполняют свою роль, но это уже принимает эпизодический характер. Меня не оставляет ощущение, что они начинают открывать новый, собственный мир, и, судя по тому, что мне удалось перехватить, он чересчур романтичен и полон магии для моего воображения. Теперь я привожу в порядок всю хронику Двенадцати, с самого начала. И что ты на это скажешь? – Он протянул руку и театрально коснулся ее ладони. – Великий Стеклянный город уничтожен!

– Нет. Нет, ты не мог… ты не…

– О, пока еще нет. Я хотел узнать твое мнение о том, как это должно происходить. Дело рук Александра Роуга, понимаешь ли. Он затевает революцию.

– Кто же еще. – Шарлотта нахмурилась: она видела его перед собой, тощего и щеголеватого, с заискивающей улыбкой на лице. – Этот низкий демагог…

– Ах, но ведь он не лишен и некоторого очарования, не находишь? Кстати, я подозреваю в нем отъявленного атеиста. Так вот, он поведет за собой полчища, которые заставят Великий Стеклянный город пасть и сравняться с землей. Однако…

– Да?

– Ну, я не знаю. Произойдет некое восстановление.

– Понятно. Да, его могут восстановить Гении.

Брэнуэлл поморщился.

– Вмешательство Гениев мне теперь не очень по душе. Изрядно попахивает магией. Детское какое-то решение. Скорее Дору объединит сохранившие верность войска, распределит их по территориям и наконец-то поставит все на свои места. Но тем временем – какой катаклизм, только подумай! – башни Великого Стеклянного города рушатся, охваченные языками пламени!

И она подумала: эта картина предстала перед ней, как только Брэнуэлл заговорил об уничтожении столицы. В ту же секунду Шарлотта словно раскололась пополам. С одной стороны оказалась Шарлотта, которая стенала от потрясения, горя и потери; а с другой стороны – Шарлотта, которая заявила: «Хорошо, его следует разрушить. Засейте его поля солью, чтобы он никогда больше не смог подняться».

– Вы добились прекрасных успехов в Роу-Хеде, дорогая моя мисс Бронте. В полном смысле слова пожали лавры. Мы с сестрами считаем, что ваше место в ваших руках.

Но это неправильно, это не может быть концом. Мисс Вулер со слегка театральной мягкостью – как будто могла в любой момент распустить кудрявые волосы и оказаться невестой разбойника – вложила Шарлотте в руку медаль за достижения в учебе.

– Вы превосходно подготовились к тому, чтобы передавать знания другим, если в будущем вас ждет эта стезя. Поистине, я даже не знаю, чему еще могу вас научить.

У Шарлотты, произносящей слова благодарности, подгибались колени. Нет, скажите, что я ничего не знаю, заставьте меня учиться дальше. Но, возможно, такова природа концов: человеческий разум категорически их отметает. Не сейчас, еще рано – подобно интересным сновидениям, к которым хочется вернуться, если звон колокола или солнечный свет захлопывает их, – только сделать это никогда не получается.

– Побежали!

Ее последний день в Роу-Хеде. Уроки закончились; теперь она наконец-то решилась на то, чего всегда побаивалась. Она подтолкнула локтем Элен и Мэри и со всех ног бросилась бежать по садам. Стояло лето. Деревья брызгались светом, и наполовину ослепленные им глаза вскоре начали моргать; Шарлотта не могла разглядеть, бегут ли рядом подруги.

Итак, дом; и возможно, было бы лучше, если бы она вовсе не возвращалась.

Она принесла с собой ощутимое различие: ее не было здесь какое-то время. Это как запах – нельзя сказать, что неприятный, – от одежды человека, который приходит с улицы. В чем именно заключается эффект? Это нельзя создать. Это существует только относительно того, что в доме. И то, что в доме, рано или поздно исключает это.

О, она, конечно же, была рада снова находиться рядом с Эмили и Энн, чувствовать чистую непосредственность сестринских отношений. Даже огрызаясь или ссорясь, испытываешь совершенно иной вид боли, словно вдавливаешь ногти в собственную кожу: тебе самой ничуть не легче. Поначалу им было немного неловко друг с другом. Находясь вместе, Эмили и Энн выглядели как-то странно, излучали оживленную осознанность, как дети, которые что-то спрятали в комнате. А еще Шарлотте предстояло выдавить последнюю каплю своего драгоценного образования, передав его сестрам, и это началось – или она начала – с робкой чопорностью. Что может быть естественнее, чем толпиться всем вместе вокруг обеденного стола с книжками, перьями и бумагой, если они всегда занимались этим? Но как неестественно: «А теперь, Энн, давай послушаем, как ты читаешь. Да, сначала, пожалуйста».

Ее спасла Эмили. Она погладила Шарлотту по руке, палец которой строго указывал на страницу, и сказала:

– Шарлотта, все в порядке. Я хочу это учить. Мне нравится.

Она перестала преподносить это как лекарство. Но возвращение к удовольствию тревожило ее. Рассказы и стихотворения пробирались на задние страницы тетрадок Эмили, Энн и… ее собственных. Шкатулка для письменных принадлежностей Брэнуэлла открывалась, чтобы обнаружить новые захватывающие и волнующие движения в нижнем мире, где Роуг и Заморна размежевывали новое королевство Ангрия, где бушевали конфликты, соперничество, любовь. По возвращении домой некому было воспротивиться этому: ни подруг, зовущих во внешний мир, ни мисс Вулер, подающей пример усердия и дисциплины. Теперь ей самой приходилось их олицетворять. Шарлотта стала еще больше избегать зеркал – настолько неистово пронзал ее взгляд отражения.

Нижний мир содрогался от великих потрясений, а Шарлотта устроила своего рода революцию в пасторском жилище: она пригласила погостить Элен.

Почва для этого беспрецедентного шага была подготовлена заранее. На выходных Шарлотта сама нанесла визиты – навестила шумное, бурлящее гнездо радикализма Мэри в Красном Доме и тихо поскрипывающую аристократичность Райдингов, – а это, в соответствии с правилами хорошего тона, означало, что следует ожидать ответного посещения. Тем не менее важнейшей вехой стала минута, когда папа и тетушка на торжественном конклаве за чашкой чая одобрили приглашение. Никто еще не гостил в пасторате, а потому потребовались горячие заверения, что папин нерушимый круг привычек не подвергнется никаким посягательствам.

Остальные приготовления Шарлотта пыталась взять на себя, насколько было в ее силах. Привычная для домашних стряпня Тэбби зиждилась на рьяной убежденности, что продукты нужно хорошенько проваривать, а потому Шарлотта невзначай намекнула, что не всех приводит в восторг клейкая картошка и овощи, прокипяченные до киселя. Тэбби, пожав плечами, заявила:

– Хотите нажить колики – дело ваше.

Что касается Брэнуэлла, то Шарлотта знала, что брат будет из кожи вон лезть, лишь бы Элен у них понравилось, и, скорее всего, единственной проблемой будет его утихомирить.

Однако ей необходимо было знать, как Эмили и Энн отнесутся к… А и правда, к кому? Посетительнице? Непрошеной гостье? Захватчице? Это почти, если не быть предельно точным, вопрос восклицания в сердцах: «Знаешь, я не люблю Элен так, как тебя!» Конечно, не так. Вероятно, думала Шарлотта, нет в мире разновидности любви, которая бы походила на ту, что связывает их. Как будто они выросли вместе на безлюдном острове, зная, в каком месте лагуны ожидать нападения крокодилов, и питаясь заморскими плодами на блюдах из пальмовых листьев.

Но любовь, будучи живой сущностью, не стоит на месте. Пока Шарлотта делала вылазку в мир, а Брэнуэлл, облачаясь в мантию возмужалости, посвящал время своим отдельным занятиям, Эмили и Энн еще больше сблизились. Это проявлялось даже внешне: одна рука проскальзывает под другую почти неосознанно; если одна садится на софу у окна, автоматически оставляется место для другой. Привычки, обычно свойственные близнецам, – и в то же время Эмили и Энн оставались очень обособленными, очень разными.

Раньше Брэнуэлл подшучивал над миниатюрностью Энн: накрывал ее макушку руками и оглашал комнату растерянным криком: «Но где же Энн?» Она по-прежнему была маленькой. И тихой – но не тягостно, думала Шарлотта: это была молчаливость наблюдателя, а не человека, вынашивающего мрачную мысль. Как-то раз, убирая на кухне, Тэбби забрала оттуда вазу нарциссов и переставила на каминную полку, и Энн, писавшая что-то за обеденным столом, подняла голову, встала, вышла в коридор и вернулась с опавшим бутоном в руках.

– Я знала, что раньше их было одиннадцать, – сказала она в ответ на взгляд Шарлотты.

– Ты считала?

– Нет, просто заметила.

У нее была легкая, сдержанная, очаровательная улыбка, молочная кожа и густые волосы цвета красного золота, как у Брэнуэлла, только со вкусом подправленные. Некоторых людей, размышляла Шарлотта, можно представить только такими, какие они в данный момент: они – гусеницы, их будущее «я» кроется за непредсказуемыми превращениями. Но в Энн видна была женщина, которой она станет: жена и мать, нежно и внимательно заботящаяся о детях с золотисто-каштановыми волосами и чистой кожей. Или же – и это более вероятно в нашем мире «женщин временного использования» – зависимая и горячо любимая тетушка, уносящая свою миловидность, окутанную запахом лаванды и шуршащими юбками, в безукоризненный средний возраст.

Энн с нетерпением ждала визита Элен.

– Я только очень надеюсь, что здесь ее не будут донимать сквозняки. У нас так ветрено. Ты ведь говорила, что Райдинги весьма надежно укрыты?

– Ах, она знает, чего ожидать, – ответила Шарлотта, заметив, какую кривую улыбку вызвали у Эмили эти мелкие тревоги. Но лишь гораздо позже, когда они укладывались спать, Эмили выплеснула это наружу.

– Надеюсь, – сказала она, забрасывая на кровать свои длинные ноги и руки, – что твоя подруга вообще ничего особенного не ожидает.

Такова манера Эмили. Она могла вдруг ответить на вопрос или закончить предложение, которое начали несколько часов назад, словно ее разум жил по другим часам, отличным от остальных. Шарлотта лежала рядом с сестрой и боролась со знанием, что, если у нее и были дурные предчувствия по поводу визита Элен, они касались Эмили.

Дело не в сумасбродных причудах, хотя было бы неплохо, если бы Эмили оставила привычку делиться утренней овсянкой с Хапугой, своим жутким терьером. Назовем их социальными помарками или, скорее, пробелами, которых Шарлотта не замечала, пока безвыездно жила дома. К примеру, их беседы. В Райдингах Шарлотте казалось, что ее молчаливость бросается в глаза. Она страдала от этого до тех пор, пока не осознала, что для непрерывного продолжения разговора требуется очень мало. Едва поднявшись с кровати, чтобы задуть последнюю свечу, вся родня принималась играть в словесную «веревочку»^[26]. Если Мерси Нюссей замечала в саду трех сорок, она должна была рассказать об этом Саре, а Саре, в свою очередь, предстояло сообщить об этом Ричарду. Потом они будут вспоминать, что это означало в старой считалочке, призовут на помощь миссис Нюссей, и та выразит уверенность, что это означает «мальчик», что странно, поскольку Мерси убеждена, что это «золото», но в маминой правоте не сомневается – просто это странно, потому что она думала, что это «золото», разве нет? И Джордж соглашается, что это странно, определенно странно… Самое же главное в этих разговорах, что в них не вкладывают ни эмоций, ни веса, ни особого смысла. Брат Элен, Генри, который вернулся из Кембриджа и готовился принять духовный сан, достиг в этой игре самых выдающихся успехов. Входя в комнату, он уже говорил: «Ну-ну, гм, гм, так вот», – причем говорил так, будто это абсолютно уместно и свежо. Даже после сытного обеда он все еще неутомимо громыхал нескончаемыми «безусловно» и «совершенно верно». Как будто молчание было наготой и каждая секунда, приличия ради, должна была прикрываться словом.

Но Эмили не признавала подобных императивов. Она могла не разговаривать часами. В мире Райдингов это могло быть признаком обыкновенной застенчивости, что само по себе не плохо, как созвучие с надлежащей девичьей скромностью. Но Шарлотта знала, что с Эмили все иначе. Подобно позеру, застенчивый человек придает огромное значение тому, что о нем думают другие (о, как это знакомо Шарлотте). Эмили было абсолютно все равно. И когда Элен все-таки приехала в гости, Эмили упорно ни в чем себе не изменяла. К счастью, Элен была слишком хорошо воспитанна, чтобы отреагировать, когда весь первый день ее визита Эмили провела, вглядываясь в средней дальности пустоту и отвечая на робкие любезности лишь кивками и своего рода четверть-улыбкой, как толерантный человек отвечает на бормотание пьяного.

И очень характерно для Эмили, что в конце концов она прониклась к Элен теплыми чувствами. Тем вечером, перед сном, она повернулась к Шарлотте, словно ей в голову внезапно пришла какая-то мысль, и спросила:

– Твоя подруга когда-нибудь говорит чепуху? Ты знаешь, о чем я, – настоящую чепуху.

– Нет, – искренне ответила Шарлотта, которую во все стороны дергали разные привязанности.

– Я так и думала, – решительно произнесла Эмили. И на следующий день, когда все они отправились бродить по вересковым болотам, Эмили помогала Элен выбирать самую ровную дорожку, а когда они переходили через ручей, заботилась, чтобы той было куда поставить ногу, что редко делалось для близорукой и нерасторопной Шарлотты.

И Шарлотту, вновь раздираемую привязанностями, живо интересовало, как все это поймет Элен. Что ж, таковы все мы: принимайте как есть, сказала бы Тэбби. С другой стороны, когда Элен наткнулась на одну из тайных рукописей Шарлотты (они тайные? ну да, вот вам и доказательство) и спросила, что это, та поспешно убрала бумаги с глаз долой и сказала, что так, ничего особенного. И папа – учтиво, но с присущим ему жестким, как орех, юмором – попотчевал Элен за завтраком мрачной историей об одном из своих прихожан, предупредив: «О покойном, моя дорогая мисс Нюссей, как вы вскоре поймете». Вдова продержала его тело в комнате наверху целую неделю и только потом сообщила о смерти. «У несчастной часто возникали поводы жаловаться на праздность мужа и его нежелание трудиться, а потому, хотя было очевидно, что фатальный удар наконец поразил его, женщина все равно хотела, выражаясь ее собственным народным слогом, “убедиться, что он не прикидывается”». А потом, когда они гуляли по пустошам и Энн с гордостью сказала: «Это место мы называем Встречей вод», – Шарлотта, к своему беспокойству, почувствовала, что смотрит сквозь две разные призмы. Да, оно так называется, это огромный остров в море их жизней, где говорилось о великом и незабываемом. С другой стороны, это всего лишь – как наверняка представляется Элен – место слияния парочки болотных ручейков, усыпанное пластинчатыми камнями и выделяющееся на фоне широкой полосы бесцветного торфа. Значит, все зависит от того, как ты это воспринимаешь? А что же тогда реально?

Когда визит Элен подходил к концу, молодежь вырвалась на экскурсию. Каждый в буквальном смысле бросил в шляпу денег, в шляпу Брэнуэлла («Много не покажется, – поддразнила Шарлотта, – потому что у тебя очень большая голова»), и обнаружилось, что этого хватит на поездку в Болтонское аббатство в фаэтоне^[27], или в том, что хоуортский извозчичий двор имел удовольствие называть фаэтоном. По крайней мере, он ехал на колесах; кроме того, появление прогулочного транспортного средства в будничном Хоуорте, где нормальным уличным движением считались вьючные обозы на мулах, оказалось достаточно лакомой приманкой, заставившей людей выйти за ворота и глазеть. Однако не более чем глазеть: никто не помахал им рукой и не поздоровался, разве только кривошеий мистер Гринвуд, продавец канцелярских товаров, признав своих лучших покупателей, поприветствовал их. «Интересно, – подумала Шарлотта, – Элен тоже это заметила?» Вскоре, однако, Брэнуэлл принял на себя оживленную заботу об увеселении Элен и чуть не вываливался из коляски, чтобы указать девушке на красоты пейзажа.

– Посмотрите сюда, мисс Нюссей, молю вас, бросьте взгляд, как говорят французы, – и вы узрите замок Скиптон. Здесь жила леди Анна Клиффорд, домашним учителем которой был поэт Самуэль Даниель, а ведь он считается одним из великолепнейших поэтов славной елизаветинской эпохи. Только послушайте: «Сон-чародей, сын Ночи вороной и Смерти брат, в молчанье тьмы рожденный…» Ну, если у вас от этого не встают дыбом волосы на руках, свои руки я навеки умываю… Энн, что означает этот чопорный взгляд? Не согласна, что у леди растут на руках волосы? Однако же это неоспоримый факт, какими бы тоненькими и светлыми они ни были. А их непроизвольное поднятие – единственный надежный проводник в оценке стихотворной строки.

Элен, как казалось Шарлотте, немного поддалась очарованию Брэнуэлла, что вызвало целый рой тревожных мыслей, ибо, в конечном счете, это Брэнуэлл, ее брат… Позже, когда они заехали позавтракать в гостиницу «Девоншир армс» в Китли, чудесное настроение Брэнуэлла на какое-то время порядком испортили. Некий джентльмен, выехавший на охоту, такой весь из себя, с короткими баками и в полосатом жилете, подозвал друга, чтобы вдоволь посвистеть и посмеяться над обветшалым экипажем вновь прибывшей компании. Шарлотта почувствовала, как Брэнуэлл внутренне напрягся. Она понимала его. Точно так же обстояли у нее дела с бисерной россыпью умений светской леди, которые столь легко взращивали в себе остальные юные мисс в Роу-Хеде: знаешь, что они ничего не стоят, презираешь их, но в то же время понимаешь, что было бы гораздо удобнее носить в себе это презрение, если бы они имелись в твоем распоряжении.

– Неужели вы не слышали «Белой голубки Рилстоуна», мисс Нюссей? – В Болтонском аббатстве Брэнуэлл снова пришел в форму и ни на шаг не отступал от Элен. – Вордсворт^[28] написал эту поэму, когда приехал сюда, да-да, именно сюда. Быть может, мы сейчас ступаем как раз по тому месту, куда снисходила муза.

Из башни Болтона, монашеской, старинной,

Бьет зычный колокол с ликующею силой.

– О, шикарная вещь.

Он запрыгнул на истертый обломок стены, отдав свою рыжую шевелюру на растерзание ветру, и легким звенящим голосом продекламировал:

Солнце светит ярко; на полях веселых

Люди в нарядах лучших, столах и камзолах,

Накидках, капюшонах, шелестя шелками,

Хрустального причала берегами

Минуют дол, от глаз сокрытый, тихий,

Шагают на призыв святой, великий.

И высоко на пустошах, смотри,

Сверкают, как росинки, на заре они!

Некая представительница «сверкающего» общества, леди, затянутая в шелка и газ, обратилась к мужу, стоявшему в паре шагов от Шарлотты:

– Да, пожалуй, ирландец. В их жизнелюбии всегда есть что-то слегка вульгарное.

Шарлотта бросила на даму испепеляющий взгляд и спешно взяла Брэнуэлла под руку, когда тот спрыгнул со стены. А глубоко внутри погладила маленького желтого гоблина в знак благодарности за то, что выиграла в Роу-Хеде специальный приз за чистоту английской речи.

Они так рано выехали из дому, что Шарлотта чувствовала себя обессиленной, когда компания забралась в освистанный экипаж и отправилась в обратный путь. Вокруг вытрушивали пледы, собирали корзины и складывали зонтики. Шарлотта думала: «В мире есть только два сорта людей – не богатые и бедные, не добродетельные и порочные, но успешные и неуспешные». Пока Шарлотта дремала на сиденье коляски, тарахтевшей по каменной дороге, ей грезились преграды на пути, ворота библейских стен, факел, выбрасываемый вперед, чтобы осветить их лица, хриплое отрицание: им входа нет.

Элен, перед отъездом:

– У тебя такая замечательная семья, Шарлотта. Они так исключительны в любви друг к другу. На самом деле пример истинно христианской жизни.

Последняя фраза удивила Шарлотту. «Кем бы мы ни были, но только не этим», – подумала она.

– Я чувствую… я правда чувствую, что теперь лучше тебя понимаю. Жаль, что я не могу понять большего. Вы все так устрашающе умны. Никогда не стремилась быть синим чулком, но стать немного умнее хотелось бы.

– Лучше быть хорошей… – пробормотала Шарлотта. – Гм? Ах, ничего.

Папа очень хорошо пережил эксперимент с гостеприимством и даже не возражал против его повторения в будущем. Тетушка была непреклонна в тонкогубом одобрении манер Элен:

– Они могут служить примером каждому. В наши дни слишком многие девушки развязны и прямолинейны – недопустимый изъян в дни моей пензансской молодости. Или же неприветливы и замкнуты. Трудно сказать, что хуже.

Энн втихомолку пыталась освоить новую прическу Элен. А Эмили заявила:

– Да, она вполне сносна, действительно вполне сносна, учитывая все факторы.

– Какие факторы? – потребовал объяснений Брэнуэлл.

– Я хочу сказать, что сносна как человек.

Брэнуэлл раздраженно усмехнулся:

– Фи, Эм, где ты подцепила эту дешевую мизантропию?

Эмили слушала, но, как это часто бывало, для нее наступил двусмысленный момент, когда никто не мог сказать, ответит она или просто побредет прочь, как кошка.

– Мизантропия – это когда не любишь людей? – спросила Эмили с видом искренней любознательности.

– Ты дала ясное определение принципа, – саркастически отозвался Брэнуэлл.

– О, но это не принцип. Это просто мои наблюдения. То, что я знаю.

– Ты почти не знаешь людей.

И тут Эмили потянулась подобно кошке и пошла прочь из комнаты, бросив напоследок:

– Но я знаю себя.

Азартные игры в свое время были очень модными в Великом Стеклянном городе, и такие изысканные развлечения быстро распространялись в новом, еще не совсем устроенном королевстве Ангрия. Занося их в летопись (да, ее все-таки соблазнили вернуться, и какое-то время она плескалась на мели, говоря себе, что всегда может уйти, и тут же ушла на пятьдесят футов^[29] под воду, простоволосая, восторженная), Шарлотта живо представила драматический момент, когда на зеленом сукне переворачивают карту или, еще лучше, когда кости со стуком высыпаются из чаши: добела накаленное внимание, томление неизвестностью – что скажут точки.

Совсем не так, как падают сейчас на стол кости твоей жизни. Кости шулера, можно сказать: они катятся по столу, останавливаются и безошибочно показывают нежелательное число.

– Слог мисс Вулер в высшей степени воодушевляет, – протягивая письмо, сказал папа, образец близорукой галантности. – Взвесив все за и против, полагаю, что условия как нельзя благоприятны. Но, конечно же, нет необходимости принимать решение прямо сейчас, моя дорогая.

Снова бросим кости: числа ничуть не лучше.

– Две гинеи за урок кажутся высокой платой, согласен, – заметил папа, обращаясь к мистеру Эндрю, которого призвали освежить старое знакомство с папиной диспепсией. – Но это не просто учитель рисования. Заниматься под началом мистера Уильяма Робинсона из Лидса, который был учеником Лоренса, – это должно придать вес амбициям Брэнуэлла. И разумеется, моим собственным на его счет. Моему сыну суждено стать художником, и все, что я могу для этого сделать, любую жертву, какую могу принести…

Папа распростер красивые руки с длинными ногтями, выражая всю необъятную ширь отречения. И совсем скоро Шарлотта достала из шкафа две верхние и три нижние юбки, готовясь к сборам и ровным счетом ничего не выражая.

Теперь ничего не остается, кроме как оценить внушительную сумму своей неблагодарности, потому что, отправляясь в Роу-Хед в качестве учительницы, она, в конце концов, возвращалась к тому, что хорошо знала, и в то же время избежала другой, неведомой судьбы гувернантки. Кроме того, с ней ехала Эмили, чтобы стать ученицей в школе. Она не должна была чувствовать себя одинокой и вообще… Вообще, все складывалось удачно, не так ли? И почему это привело к дрожащему, трепещущему безумию на коврике перед камином? Возможно, в этом ее собственная вина?