Текст книги "Воины"

Автор книги: Джордж Р.Р. Мартин

Соавторы: Джеймс Роллинс,Робин Хобб,Диана Гэблдон,Дэвид Марк Вебер,Роберт Сильверберг,Тэд Уильямс,Питер Сойер Бигл,Дэвид Моррелл,Кэрри Вон,Лоуренс Блок
сообщить о нарушении

Текущая страница: 45 (всего у книги 54 страниц)

В лежащем за озером краю заметны места, где прежде, в древности, располагались поселения – там, где некогда, должно быть, текла река, питавшая ныне пересохшее озеро. Сейчас никакой реки здесь нет, хотя мой наметанный глаз засекает изгибы ее древнего русла и временами – остатки каменных развалин небольших селений, там, где прежде были берега. Но сейчас вокруг раскинулась пустыня. Зачем империи понадобилось защищать границу, когда и без того существует огромная буферная зона между богатыми, плодородными районами государства и вражеским отечеством? Позднее мы добираемся до столицы этого давно заброшенного края, беспорядочного лабиринта осыпающихся каменных стен и построек непонятного назначения. Мы обнаруживаем некое святилище, в котором до сих пор стоят бесовские статуи, высеченные из темного камня идолы с дюжиной голов и тремя десятками рук, и в каждой руке по обрубку – должно быть, когда-то это был меч. Вокруг пояса этих грозных позабытых богов обвиваются большеглазые каменные змеи. Ученые нашей страны наверняка захотели бы поместить эти изваяния в столичные музеи, и я записываю их местонахождение, чтобы можно было написать рапорт, когда мы доберемся до цивилизованных мест. Но к настоящему времени у меня имеются серьезные сомнения в том, что мы когда-либо туда доберемся. Я отвожу Охотника в сторону и прошу его мысленно осмотреть территорию впереди, проверить, не удастся ли ему засечь какие-либо признаки наличия населенных деревень.

– Не знаю, получится ли у меня, – отвечает Охотник. Он сделался ужасно худым и бледным, и его бьет дрожь. – На это нужны силы, а у меня их больше нету, кажется.

– Пожалуйста. Попробуй. Мне нужно знать.

Охотник соглашается попытаться и входит в транс, а я стою и смотрю, как у него закатывается глаза, а дыхание делается частым и хриплым. Он застывает, словно изваяние, и долго стоит недвижно. Затем он постепенно возвращается в сознание и начинает падать, но я вовремя подхватываю его и помогаю мягко опуститься на землю. Он некоторое время сидит, моргая, пытаясь отдышаться и собираясь с силами. Я жду, пока он вроде бы не приходит в себя.

– Ну как?

– Ничего. Тишина. Впереди так же пусто, как и позади.

– Насколько далеко? – спрашиваю я.

– Откуда мне знать? Там никого нет. Вот все, что я могу сказать.

Мы расходуем воду очень экономно, и запасы провизии у нас тоже начинают истощаться. Здесь нет ни дичи, на которую можно охотиться, ни растений, которые казались бы съедобными. Даже Сержант – несомненно, самый сильный из нас, – исхудал, и у него запали глаза, а Охотник и Квартирмейстер вот-вот вовсе не смогут продолжать путь. Время от времени мы находим источник с водой, солоноватой, но пить все-таки можно, или убиваем какое-нибудь неосторожное бродячее животное и немного приободряемся, но местность, через которую мы движемся, неизменно враждебна, а у меня нету карты. Надеюсь, остальных подбадривает мысль о том, что она у меня есть, но все имеющиеся карты этой части континента сплошь состоят из белых пятен: я с таким же успехом могу консультироваться со своей повозкой или тянущими ее лошадьми, как и пытаться что-либо извлечь из этих выцветших листов бумаги.

– Это самоубийственный путь, – говорит мне Сапер однажды утром, когда мы сворачиваем лагерь. – Нам не следовало в него отправляться. Нам стоило бы вернуться, пока мы еще в состоянии это сделать. По крайней мере, в форте мы были бы способны выжить.

– Ты втравил наев это! – говорит Интендант, сердито взглянув на меня. – Ты со своим меняющимся мнением!

Дородный Интендант перестал быть дородным. Он превратился в жалкую тень себя прежнего.

– Признайся, Топограф, – мы никогда не одолеем этого пути. Попытка была ошибкой.

И как мне было защищаться от подобных обвинений? Что я вообще могу сказать в свою защиту?

Через день, когда обстановка так и не улучшается, Капитан созывает всех девятерых оставшихся и делает порази тельное объявление. Он отсылает женщин обратно. Они слишком тяжелое бремя для нас. Им отдадут одну из повозок и часть оставшейся провизии. Если они поедут на закат, не сворачивая, говорит Капитан, они рано или поздно отыщут дорогу в свое селение под стенами нашего форта. Он отходит, прежде чем мы успеваем сказать хоть слово. Дамы и сейчас слишком ошеломлены, чтобы что-либо говорить. И что мы можем ему ответить? Что мы вообще можем сказать? Что мы не согласны с этой немыслимой жестокостью и не позволим ему отослать женщин на верную смерть? Или что мы провели новое голосование и единодушно желаем, чтобы все мы, а не только женщины, вернулись обратно в форт? Он напомнил бы нам, что у нас военная часть, а не демократия. Или, быть может, просто повернулся бы к нам спиной, как он обычно делает. Мы привязаны к пути в глубь империи. Мы дали клятву держаться единой группой. Он не отпустит нас.

– Не может быть, чтобы он это серьезно! – говорит Конюший. – Это же смертный приговор для женщин!

– А почему это должно его волновать? – интересуется Бронник. – Для него женщины – это просто домашние животные. Я еще удивляюсь, что он не велел нам просто убить их на месте, чтобы не морочиться с отсыланием и не выделять им провизию.

Этот разговор показывает, как сильно путешествие ослабило нас – настолько, что никто не чувствует в себе сил открыто возразить против возмутительного распоряжения Капитана. Он совещается с Интендантом и Конюшим, сколько еды мы можем им выделить и какую повозку отдадим, и обсуждение это идет так, словно ничего особенного не происходит. Женщины не знают о решении Капитана. И я, вернувшись в нашу палатку, ничего не говорю Вендрит. Я привлекаю ее к себе и крепко обнимаю, думая про себя, что, быть может, обнимаю ее в последний раз. Когда я отстраняюсь и смотрю ей в глаза, на глаза мне наворачиваются слезы, и Вендрит смотрит на меня с удивлением. Но что я могу сказать? Я ее защитник. Я не могу признаться, что Капитан обрек ее на смерть, а я собираюсь молча согласиться с его чудовищным приказом. Неужто можно испытывать любовь к женщине из Рыболовов? Да, может, и возможно. Возможно, я люблю Вендрит. Несомненно, расставание с ней причинит мне сильную боль. Женщины быстро собьются с пути, пытаясь пересечь негостеприимные пустынные земли, через которые мы прошли. Несомненно, они умрут через несколько дней. А мы, по всей вероятности, умрем через пару недель, во время своей безнадежной попытки добраться до обитаемых районов империи. Я был безумцем, когда решил, что мы сможем совершить это путешествие, просто развернувшись лицом в сторону столицы и твердя себе, что мы потихоньку-полегоньку туда доберемся. Но есть и третий путь, который избавит Вендрит и остальных женщин, да и моих друзей тоже, от одинокой смерти в пустынных землях. В тот день, между тремя небольшими холмами к северу от форта, Сержант показал мне, как это делается. Я выхожу из палатки. Капитан закончил совещаться с Интендантом и Конюшим и теперь стоит в одиночестве на краю лагеря, словно он находится один на какой-то иной планете.

Я окликаю его:

– Капитан!

Когда он оборачивается, мой нож уже наготове.

Затем, стоя перед потрясенными людьми, я негромко произношу:

– Теперь Капитан я. Возражения будут? Отлично.

И я указываю на северо-запад, обратно в ту сторону, где стоят подпоясанные змеями идолы, а за ними лежит пересохшее озеро, а за ним – красные утесы.

– Мы все знаем, что никогда не отыщем империю. Но форт по-прежнему там. Ну так пошли! Сворачиваем лагерь и выступаем. Мы возвращаемся. Возвращаемся домой.

Дэвид Болл

Бывший летчик, изготовитель саркофагов и бизнесмен, Дэвид Болл объехал пятьдесят стран на трех континентах, четыре раза пересек Сахару в процессе подготовки к написанию своего романа «Империи песка» и путешествовал по Андам на «Фольксвагене». Другие исследовательские поездки приводили его в Китай, Стамбул, Алжир и на Мальту. Он водил такси в Нью-Йорке, устанавливал телекоммуникационное оборудование в Камероне, реконструировал старые викторианские дома в Денвере и качал бензин в Гранд-Тетоне. В число его приобретших популярность книг входят масштабное историческое полотно «Железное пламя», упоминавшаяся выше «Империи песка» и современный триллер «Прогулка по Китаю». Дэвид Болл живет вместе с семьей в доме, который они построили в Скалистых горах.

В вошедшем в этот сборник зловещем рассказе он переносит нас в Марокко семнадцатого века и показывает душераздирающую игру в кошки-мышки, в которой победитель, если ему очень повезет, в награду получит смерть...

Свиток

Пленник почувствовал, как что-то ползет по его животу, и, открыв глаза, увидел змею.

Это была гадюка; вялая и медлительная от предрассветного холода, она приползла на тепло его тела. Едва смея дышать, инженер медленно поднял голову и взглянул в угольно-черные глазки, бесстрастные, холодные и пустые, как его собственные. После первого тошнотворного приступа страха, прокатившегося по жилам, он глубоко вздохнул, с трудом веря в собственное везение. Всего лишь неделей раньше один из его людей, повернувшись во сне, придавил подобное создание – быть может, это же самое. Да, мучился он ужасно, но затем навеки освободился от этой жизни. После всего, через что пленнику пришлось пройти, – неужто наконец все решится так легко?

Инженер почувствовал, как колотится его сердце, когда он передвинул руку, предоставляя змее удобную мишень. Воздух был душным, почти что жидким.

Мелькнул раздвоенный язычок.

«Господи, пожалуйста, забери меня!»

Змея не обратила никакого внимания на протянутую руку. Подняв голову, она неотрывно глядела на инженера. Инженер смахнул ее. Змея уползла. Так и не укусила. Злясь все сильнее и твердо решившись спровоцировать змею, инженер ударил ее. Он почувствовал холод чешуи под рукой, но ни ожога укуса, ни прилива яда. Это был сон, всего лишь сон. Быть может, это султан снова жестоко насмехается над ним. Еще одна запись в султанском свитке, еще одна часть его судьбы, которую он не в силах изменить.

Потом это перестало иметь значение. Рептилия ускользнула прочь и скрылась в дыре в кладке, вслед за крысой.

Батист перевел дыхание и улегся навзничь. По щеке его сползла слеза. Жара уже начала просачиваться в метаморе, подземное помещение, которое Батист делил с пятью сотнями других рабов. Некогда здесь было сорок его людей, теперь же осталось всего шестеро. Остальных унесли болезни, голод, змеи, скорпионы, изнурительный труд, отчаяние, самоубийства, пытки и, конечно же, султан.

Он услышал призыв муэдзина, но шагов стражи пока было не слыхать. Было воскресенье, а по воскресеньям рабам-христианам давали лишних полчаса отдыха и даже возможность помолиться вместе. Теперь Батист услышал эту молитву знакомый рефрен священника, ведущего молебен у ручья, что протекал посреди подземного помещения: «Возрадуйтесь посреди страданий, дети мои, ибо такова воля Божья». Батист скривился. Да уж конечно, узники радовались – это слышно было по стонам, с которыми они встречали начало очередного дня.

Он так и лежал с закрытыми глазами, пока люк не открылся и на землю рядом с его головой не упал сноп света. Сверху сбросили веревочную лестницу. Хор стонов слился со звоном цепей и шумом толчеи: люди боролись за место у лестницы, по тому что того, кто поднимался последним, избивали за леность. Инженера всегда пропускали вперед, потому что Батист обладал властью над их жизнью и смертью. Большинство из них слыхало обычное приветствие, с которым обращался к нему султан: «Убьешь ли ты для нас сегодня, Инженер?»

Никто не хотел попасть в число приговоренных. Никто не пытался подружиться с Батистом, ибо узники знали, что э та дружба может стать роковой. Но главное – никто не пытался причинить ему вред, ибо все знали, что, пока Батист жив, умрут лишь некоторые из них. Если же Батист умрет – умрут все.

К тому моменту, как он поднялся навстречу очередному дню мучений, щурясь под ослепительным марроканским солнцем, Батист уже не был уверен, существовала ли та змея или примерещилась ему.

– Убьешь ли ты для нас сегодня, Инженер?

Он не в силах был сосчитать, сколько жизней назад впервые услышал этот традиционный вопрос султана. Сто? Тысячу? Люди умирали из-за его слабости и султанской скуки, люди умирали из-за игры и свитка, проклятого желтого куска пергамента, о содержании которого он мог лишь гадать.

Батист был солдатом, но никогда не считал себя убийцей. Он был инженером, правой рукой Вобана, знатока искусства осады. Вобана, способного построить все, что угодно, и разрушить все, что угодно. Вместе они придумывали гениальные методы атаки в бесконечных войнах Людовика XIV и превосходили их еще более блестящими методами защиты.

Батист любил парапетные стены с бойницами, и фортификационные укрепления, и все орудия войны, но находил грохот и зловоние самой битвы устрашающим. Он не любил трупы и кровь, загрязняющих его аккуратные траншеи, как не любил и разрушительное действие ядер, вгрызающихся в его нетронутые стены, не любил, на самом деле, убийство. Убийство нарушало законы Божьи и порядок его, Батиста, жизни. Да, его работа давала другим возможность убивать друг дружку быстро и эффективно, но его руки были чисты. Он был отделен от этого всего. Он любил элегантную точность своих чертежных инструментов и выходящие из-под них четкие рисунки. Во время битвы Батист часто сидел под вражеским огнем, склонившись над чертежом, позабыв о пронзительных криках людей, грохоте пушек и грозящей опасности, и конструкции, созданные в эти моменты, срывали вражеские планы и даже спасали жизни. Таков был дар Батиста: видеть вещи, которые еще не существуют, вещи, которые другие люди видеть не могли, а потом переносить увиденное на бумагу, чтобы другие могли воплотить его в земле, дереве и железе. После того как несколько таких вот созданных на поле боя конструкций доказали свою пригодность, Вобан лично объявил инженера гением и повысил по службе.

Это повышение оказалось несчастливым. Батист возглавлял саперный отряд, перевозивший осадное оборудование на двух галиотах из Тулона в Марсель. Родной сын Батиста, Андре, служил в этих же войсках и находился на борту второго корабля. Батист, стоя у поручней, помахал сыну рукой: он легко узнавал его на расстоянии по фамильной примете, белой пряди в густых черных волосах. Они три долгих года провели на войне, и теперь их ненадолго ждало расставание. Их корабли заштилели, а затем их скрыл редкий туман. Капитан заверил их, что ветер поднимется не позднее чем на следующее утро. Он раздал всем ром. Люди пили, веселились, играли в шашки. Когда пиратская шебека напала на них, большинство оказались захвачены врасплох. Прежде чем кто-либо успел поднять тревогу, палуба уже была наводнена марокканцами. Корабль был захвачен без единого выстрела. Когда Батиста в цепях швырнули в трюм, он утешался лишь тем, что корабль его сына не был захвачен.

От раиса, командовавшего пиратским судном, они узнали, что их везут в Марокко.

– Вы убедитесь, что смерть в вашем христианском аду предпочтительнее жизни в этой стране, – гоготнул раис. Когда речь заходит о человеческих страданиях, Мулай Исмаил – истинный мастер, а сам сатана – всего лишь подмастерье.

По кораблю ходили слухи об этом султане, тиране, чья жестокость вошла в легенды. Атиньи, сапер из Экса, провел в плену шесть лет и потерял там здоровье.

– Исмаил – гений, – сказал мрачный Атиньи. Он строит город, соперничающий с Версалем. Но он – чудовище. Кровожадное и абсолютно безумное. Он убивает собственными руками. Он убивает ради удовольствия и наслаждается чужими страданиями. Я выжил потому, что попал на работу в конюшню. Его лошади живут лучше, чем любой человек в Марокко. В конце концов меня выкупили, но это разорило мою семью. Мой отец умер и нищете. Второго выкупа мне не видать.

– Чепуха! – возразил ему Батист. – Нас всех выкупят, если не родственники, так церковь.

– Когда Исмаил обнаружит, что мы саперы, он не отпустит никого из нас. Мы нужны ему на строительстве. Я не могу вернуться гуда. Я не выдержу этого снова. Молись, чтобы он тебя не заметил, мой капитан. Он наудачу отбирает пленников для особых мучений. Он играет с ними. Кого султан заметит, того Бог забывает.

Багист попытался подбодрить Атиньи, но тот был безутешен. Поутру, когда впередсмотрящий сообщил, что видит землю, Атиньи удавился собственными цепями.

Снаряжение, захваченное вместе с галеотом, выдало в людях Батиста саперов. Из Салли, гнезда пиратов, их повезли в глубь страны, в столицу, Мекнес. Там их без лишних церемоний приставили к постройке стен, где, как обещал Атиньи, жестокость была повсеместной, а смерть – обычным делом. Люди работали до полного изнеможения, их терзали и убивали без всякой жалости и хоронили в стенах, залив известью.

Однажды утром по длинному проходу простучали копыта султанских лошадей; первым скакал в развевающихся одеждах Мулай Исмаил, окруженный личной охраной, бокхакса. Тех, кто замешкался, просто стоптали. Султанский отряд внезапно остановился и спешился. Охранники быстро вынудили всех опуститься на песок. В присутствии султана дозволялось лишь лежать ниц. Батист, как и все остальные, опустился на колени и уткнулся лбом в землю. Мгновение спустя у него перед глазами оказалась султанская туфля.

– Встань, – велел султан. Батист не знал, к нему ли обращается султан или к кому другому, но его тут же вздернули и поставили на ноги.

Султан Марокко оказался худощавым мужчиной в простой одежде без украшений.

– Ты – инженер Вобана, – произнес султан приятным голосом.

– Да, ваше величество, я имел честь служить под его началом.

– Это ты рисовал эти чертежи? – поинтересовался Исмаил. Батист узнал свои бумаги, которые кто-то забрал с корабля.

– Да, ваше величество.

Исмаил просиял и радостно кивнул.

– В таком случае мы с удовольствием примем тебя на службу, – заявил он, как будто Батист прибыл сюда по своей воле. – Пойдем, пройдемся с нами.

Он развернулся и размашистым шагом направился ко дворцу. Изумленный Батист поспешил за ним вдогонку, плохо понимая, что привело к такому повороту событий. Это был Мулай Исмаил, султан Марокко, второй из династии Алауитов, потомок пророка Мухаммеда. Мулай Исмаил, воин, способствовавший изгнанию Англии из Танжера и Испании – из Лараче. Мулай Исмаил, от чьей руки умерло шесть тысяч женщин и детей, пока он усмирял непокорных берберов. Мулай Исмаил, бросивший вызов оттоманской Турции и передавший головы турецких военачальников и десяти тысяч солдат на украшение стен Марракеша и Феса в качестве демонстрации его стремления к миру. Мулай Исмаил, для которого пираты Салли грабили европейское побережье, умыкая мужчин, женщин и детей, чтобы взять за них выкуп либо заставить работать на строительстве его государства. Он строил дворцы, дороги, мосты и крепости и ввел суровые законы, принесшие мир в землю, никогда не знавшую ничего, кроме войны.

– Мой народ получил порядок и хлеб, – похвастался султан на ходу. – Вскоре эта страна снова станет великой, даже более великой, чем была при Альмохадах, когда искусство, архитектуру и литературу Марокко ценили в цивилизованном мире. Ты видел Альгамбру?

– Нет, ваше величество.

– И мы нет, но мы наслышаны о ее гениальности. Однако мы построим более великое творение. Ты поможешь нам строить, Инженер. Поможешь нам воплотить это видение.

– Ваше величество, я...

– Расскажи нам об осаде Маастрихта, – велел Исмаил, и Батист принялся чертить схемы на песке и отвечать на въедливые вопросы хорошо информированного монарха, проявившего сильный интерес к науке и искусству ведения осады. – Мои амбары позволят выдержать пятилетнюю осаду! – похвалился султан.

– Возможно, – произнес Батист, пробежавшись наметанным взглядом по парапетной стене с бойницами, – но здесь имеются слабости, которые умный враг может использовать.

– Несомненно. Ты исправишь эти слабости, Инженер. И построишь нам город, который превзойдет величием древние столицы Марракеш и Фес, и даже Версаль, жилище твоего неверного короля Людовика.

Их прогулка продолжалась три часа. Султан с воодушевлением и гордостью указывал на здания, уже ставшие одним из самых больших строительных комплексов в мире: огромные конюшни и амбары, дворцы и гаремы, приемные покои, частные жилища, залы для пиров, кухни, казармы, бани и мечети. Все это было пыльным, бесконечным и грандиозным. Энергичный султан фонтанировал идеями и то и дело останавливался, чтобы отдать приказы надзирателям, явно трепетавшим от страха в присутствии Исмаила. Батист же со своей стороны находил сегодняшнюю прогулку вполне приятной.

Они вернулись к месту, к которому был приписан Батист, и тут Исмаил заметил группу рабов, которые, по его мнению, двигались слишком медленно. Он взял меч у одного из телохранителей и с поразительной быстротой обезглавил двоих рабов. Батист побледнел. Он изменился в лице лишь на миг, но Исмаил заметил его мягкость. В этот миг жизнь Батиста изменилась.

Исмаил протянул меч ему и показал на оставшегося раба, съежившегося у его ног.

– Убьешь ли ты для нас сегодня, Инженер? – спросил император.

Батист в оцепенении подумал, что это какая-то шутка.

– Ваше величество, я не убийца.

– Но ты же воин!

– Я инженер, сир.

– Разве твои создания не убивают?

– Другие люди используют их, чтобы убивать, ваше величество. Но не я.

– А в чем разница? – На лице Исмаила отразился искренний интерес. – Как может сила существовать без способности нести смерть? Как тогда люди будут бояться тебя?

– Меня не волнует, станут ли люди бояться меня. И я не могу судить, как им следовало бы использовать мои устройства. Я просто знаю, что никогда не стану убивать собственноручно – разве что для того, чтобы самому не быть убитым.

Султан расхохотался; голос его сделался пронзительным.

– «Никогда» – это воистину очень долгий срок. Действительно ли это так?

– Да, ваше величество.

Исмаил пристально и оценивающе взглянул на Батиста; на царственном лице отразилась напряженная сосредоточенность. Потом он подозвал личного писца и жестом велел ему сесть на стоявший рядом табурет. Исмаил наклонил голову и принялся что-то шептать писцу, а гот заносил слова султана в длинный свиток. Батист стоял молча, надеясь поначалу, что то, что диктует султан, не имеет к нему отношения. Однако же Исмаил, диктуя, часто поглядывал на него, и лицо его попеременно делалось то веселым, то серьезным. Он шептал, делал паузу, погружался, казалось, в глубокую задумчивость, затем снова принимался шептать – и так почти что целый час. Батист начал бояться того, что произойдет, когда диктовка закончится. Он вспомнил слова Атиньи: «Молись, чтобы он тебя не заметил».

Наконец Мулай Исмаил обратился к Батисту:

– Кровь пророка, что течет в наших жилах, позволяет нам прозревать пути, которые Аллах в своей мудрости предначертал для некоторых людей, – произнес султан. – Мы записали ключевые точки твоей жизни в этом свитке. Он будет храниться над притолокой дворцовой двери, чтобы его все видели, но никто не мог коснуться, кроме нашего писца. Мы будем читать его время от времени, чтобы узнать, насколько отчетливо путь, предначертанный для тебя Аллахом, был открыт нам, Его недостойному последователю.

Писец плотно свернул свиток, перевязал шелковым шнурком и положил в нишу над дверью, охраняемой одним из личных стражников султана.

Прошло несколько дней, заполненных работой и волнением, прежде чем Батист снова услышал топот копыт. Султан остановился неподалеку, но не стал подзывать его, а вместо этого принялся осматривать стены, как он это часто делал, всегда проявляя внимание к малейшим подробностям. Но затем у одного раба лопнула веревка, и тяжелый груз вывалился из плетеной корзины. Раб рухнул на четвереньки и поспешно принялся собирать камни обратно. И тут султан подошел поближе.

– А, Инженер! – весело произнес он, завидев Батиста. – Какая счастливая встреча! – Он кивком указал на раба. – Покажешь ли ты, как наказывается леность на службе султану?

– Что, ваше величество? – неуверенно переспросил Батист.

– Убьешь ли ты для нас сегодня, Инженер? – Исмаил произнес эти слова так весело и непринужденно, словно речь шла о погоде. Батиста замутило, а властелин Марокко ждал, молча наблюдая за ним, и гелохранители-бокхакса стояли такие же молчаливые и бесстрастные. У Батиста в руках был тяжелый посох, но он не мог обратить его против несчастного тощего испанца, который осознал, что сейчас должно произойти, и принялся молить о милосердии.

– Нет? – переспросил султан.

– Нет, – ответил инженер.

– Прекрасно, – отозвался Исмаил. Он отобрал посох Батиста и быстро забил испанца насмерть. Затем он указал на другого раба, араба. Его выволокли вперед; араб вырывался и кричал. Шум явно вывел Исмаила из душевного равновесия, и он бил раба, пока не стало тихо. И третью жертву выбрали наугад из съежившихся рядов – на этот раз суданца. Исмаил бросил его лицом вниз в чан с мокрой известью и поставил ногу ему на спину. Взгляд Исмаила был прикован к Батисту: тот молча, в ошеломлении смотрел на убийства. Когда третья жертва перестала дергаться, Исмаил отступил, уже нормально дыша, и велел явиться писцу со свитком.

Писец прочитал:

– Здесь написано: «В первый день умрут трое, однако же инженер останется непоколебим».

Султан в восторге захлопал в ладоши. Он сел на коня.

– Сегодня умерли люди. Не от твоей руки, но однако же из-за тебя, Инженер. Трое – из-за одного. Довольно приятное развлечение для нас, верно, но скверная сделка для тебя – и уж точно скверная сделка для них, не так ли? Если так будет продолжаться, твои строительные проекты будут двигаться слишком медленно из-за нехватки людей, и еще больше человек умрут в наказание. Быть может, ты убьешь для нас завтра?

У Батиста слезились глаза от жары, пыли и смерти, и он не смел их вытереть. Исмаил пронзительно рассмеялся, пришпорил коня и исчез. Трупы побросали в стену, и вскоре они скрылись под камнями и кирпичом: люди теперь сделались постоянной частью султанских трудов.

Батист долго стоял, не шевелясь. Он боролся с потрясением, пытаясь понять причины произошедшего. Невзирая на все свои ощущения, он не мог поверить, что султан обладает пророческим даром. Не нужно отличаться сверхъестественными способностями, чтобы предсказать, что Батист не станет убивать человека лишь для того, чтобы исполнить султанскую прихоть.

Следующие несколько дней бригада Батиста слышала конский топот, но всегда издалека. Но затем перестук копыт приблизился, и они поняли, что настал их черед. Инженер продолжал отдавать распоряжения и сверяться с чертежами, изо всех сил стараясь, чтобы голос его не дрожал, а топот тем временем сделался громче, и рабы склонились над работой, страшась, как бы не выбрали их. Охранники бились об заклад, кто из кяфиров сейчас умрет, но держались при приближении султанского отряда настороже, опасаясь, как бы и самим не стать жертвами капризного меча султана.

По виду Мулая Исмаила не похоже было, чтобы у него на уме было изувечить кого-нибудь. Он кивком подозвал Батиста, и они снова неторопливо зашагали рядом, проверяя качество работ, по зеленым дворикам, между величественных колоннад, вдоль основания крепостной стены. Не обращая внимания на гнетущую Батиста тяжесть, Исмаил непринужденно беседовал о расположении бастиона и о циркуляции воды в саду. Он потыкал в каменную кладку, дабы лично убедиться, достаточно ли хорошо и плотно она сложена.

– Эта часть не хуже любой из тех, что принадлежит королю неверных Людовику, – весело произнес султан. – Ты согласен?

– Как вам угодно, ваше величество.

– Я вполне доволен работой каменщиков, делавших эти колонны. За ними присматривал один англичанин.

– Англичане – незамысловатый народ, ваше величество, без воображения. Мрамор был бы лучше.

Исмаил задумчиво кивнул.

– Значит, сделаем мрамор.

Они двинулись дальше через небольшой участок парка. Батист, как неисправимый инженер, предложил усовершенствования секции укреплений, и даже позволил себе порадоваться освежающему запаху оливковых рощ и садов. Вскоре они вернулись к исходной точке, где ожидали бокхакса с лошадьми. Мулай Исмаил собрался было сесть в седло, потом остановился и обернулся с приятной улыбкой.

– Убьешь ли ты для нас сегодня, Инженер? Всего одного человека?

Батист покраснел и почувствовал, что у него подгибаются ноги. Он не издал ни звука – сил хватило лишь на то, чтобы покачать головой.

– Нет? Ну что ж...

Исмаил выбрал двух берберов. Первый умер стоически, а второй поносил своего палача и перед смертью плюнул в него. Глаза Исмаила налились кровью, и он выбрал одного из саперов Батиста. Тот заскулил. Когда копье уже было занесено для удара, Батист упал на колени.

– Ваше величество, это человек из моей воинской части. Прошу, пощадите его! Возьмите лучше мою жизнь!

И он склонился, подставляя шею под удар султанского меча.

Исмаил заколебался.

– А! Твой человек! Какая небрежность с нашей стороны. Ну что ж, сегодня мы проявим милосердие к твоему собрату французу.

Несчастный от облегчения потерял сознание, и это так разозлило Исмаила, что он чуть было не передумал, но соотечественники быстро оттащили француза прочь.

– Ты сказал недавно, что англичане – незамысловатый народ, – напомнил Батисту Исмаил. – Давай сойдемся на том, что они менее ценны, чем тот француз, которого я только что пощадил. Верно? Скажем... – Темные глаза султана заблестели. – Скажем, вдвое.

Батист протестующе качнул головой.

– Ваше величество, я имел в виду совсем не это!

– Но так оно и есть. Ты сказал, а мы услышали. Теперь давай взглянем на плоды твоего выбора.

Несколько мгновений спустя умерло два англичанина, включая того бедолагу, который отвечал за каменные колонны, и кровь его вытекла на песок у ног Батиста. Инженер не смог заставить себя взглянуть на смерть, которую он навлек на других своим неосторожным замечанием.

– Ты считаешь, что не убиваешь других, но смерть, похоже, следует за тобой, как шакал в поисках еды, – со смехом заметил Исмаил. – Столько убийств! К счастью, ни одного из них ты не совершил собственноручно! Твоя совесть остается чиста, верно?

Султан вскочил на своего великолепного арабского скакуна,

– Говорят, мы очень проницательно судим о людях, Инженер. Посмотрим. Может быть, завтра? Или, возможно, ты предпочтешь, чтобы мы прочли свиток, дабы узнать, сколь долго ты будешь упорствовать?

Батист не знал, что ответить, и потому не сказал ничего. Бокхакса со злостью ударил его дубинкой.

– Как будет угодно вашему величеству, – прошептал Батист.

Исмаил рассмеялся и покачал головой.

– Еще несколько дней.