Текст книги "Призрачный амбар (ЛП)"
Автор книги: Джон Вердон
Жанры:
Полицейские детективы
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 27 страниц)
ГЛАВА 10
На следующее утро незадолго до десяти Гурни остановился перед узорными железными воротами, вделанными в ограду из необработанного камня. Молодой человек открыл ворота и подошёл к водительскому окну. По одежде он походил на любителя прогулок по английским просёлочным тропам. Улыбка у него была приятная, зато взгляд – жёсткий.
– Мистер Гурни?
– Да.
– Поезжайте по подъездной дороге до стоянки справа от главного дома. Мистер Слоун встретит вас в зимнем саду.
Гурни проехал по ухоженной гравийной дороге не меньше восьмисот метров, прежде чем добрался до большого белого дома в колониальном стиле. На стоянке рядом с гаражом на четыре машины других автомобилей не было. От неё к заднему углу дома, где примыкала классическая оранжерея с зимним садом, вела дорожка, выложенная плитами синеватого камня.
Когда он подошёл, темноволосая женщина в белой рубашке и оливковых брюках открыла стеклянную дверь с частым переплётом.
– Доброе утро, мистер Гурни, – произнесла она с холодной учтивостью. – Прошу сюда.
Он последовал за ней через влажный лабиринт экзотических растений, а затем через вторую дверь – в более прохладное и сухое помещение с коричневым кожаным диваном, двумя кожаными креслами и низким тиковым сундуком вместо журнального столика. На сундуке лежала огромная книга с летящей птицей на обложке. Она называлась «Боровая дичь Северного Уэльса».
– Мистер Слоун скоро подойдёт. По тону женщины выходило, что Гурни оказали исключительную милость. Перед уходом она оглядела комнату, словно проверяла, не осталось ли здесь мелких ценных вещей, которые гость мог бы сунуть в карман. Напоследок ещё раз взглянула на него и плотно закрыла за собой дверь.
Одна стена целиком состояла из стекла, такого чистого, что оно казалось невидимым. За ней открывался широкий вид на выкошенную поляну площадью в несколько гектаров: свежеокрашенный красный амбар, коттедж в стиле Котсуолдса, решётчатая виноградная беседка и конюшня. От конюшни через всю поляну к лесу тянулась дорожка для верховой езды. Дальняя половина поляны полого спускалась к озеру, где у низкого причала был пришвартован прогулочный катер «Крис-Крафт» из красного дерева.
Отсюда озеро просматривалось по всей длине. На дальнем берегу, в пяти километрах, Гурни различал очертания особняка Ранзака – раскинувшегося строения, отделанного персиковой штукатуркой, без малейшего единства стиля или эпохи. Он смотрелся здесь так же нелепо, как пальма в Адирондаках.
Послышалось, как открылась дверь из оранжереи. Гурни обернулся и увидел крупного светло-русого мужчину с неприветливыми глазами и решительно выдвинутым подбородком. Одет он был словно на охоту за фазанами в викторианскую эпоху: старомодный коричневый твидовый пиджак, светло-коричневые бриджи и высокие шерстяные гольфы. Гурни сразу пришло на ум выражение «земельная аристократия».
– Ларри Слоун, – представился мужчина и протянул руку, улыбнувшись столь же холодно, как смотрел. Ладонь оказалась неприятно мягкой, а рукопожатие – неприятно крепким.
– Собираюсь выпить немного амонтильядо. Присоединитесь? – В приглашении тепла было не больше.
– Для меня ещё рановато. Но спасибо.
Слоун издал неприятный звук, не то фырканье, не то ворчание, и направился к буфету в дальнем конце комнаты, где стояли бутылки и бокалы самых разных форм и размеров. Через минуту он вернулся с наполненной до краёв янтарной жидкостью рюмкой для хереса в форме тюльпана. Дважды пригубил, опустился в кожаное кресло, сделал ещё глоток и осторожно поставил рюмку на широкий подлокотник.
– Итак, мистер Гурни… начнём?
– Я думал, к нам присоединится Стюарт Уилмот.
– Я предпочитаю беседы с глазу на глаз. – Он посмотрел на часы. – Ну, расскажите, зачем хотели меня видеть.
– Полагаю, вам известно, что Стюарт попросил меня выяснить, откуда исходят некоторые угрозы, и, что важнее, почему пропали две его сторонницы.
Слоун кивнул и отпил большой глоток хереса.
Гурни продолжил: – Мне хотелось бы больше узнать о вражде, разгоревшейся во время предвыборной кампании. Для этого надо понять, что за люди в ней участвуют и что поставлено на карту. Мне говорили, ваша семья живёт в Гладстоне очень давно и вы лучше всех знаете главных действующих лиц.
Слоун слегка кивнул в знак согласия, но тут же помрачнел. – Вы хотите получить целый курс местной истории. Конкретнее.
– Начните, пожалуй, с другой видной семьи Гладстона.
– С тех отбросов на противоположном конце озера? Их вряд ли можно назвать видными, если понимать слово как следует. – Он встал, подошёл к буфету и вернулся с вновь наполненной рюмкой.
Снова усевшись, он сделал большой глоток и поставил рюмку на подлокотник. – В семье Ранзаков всегда было что-то грубое. Неприличное честолюбие. Особенно у мужчин. Слишком уж много пота.
Его губа скривилась, словно он учуял запах этого пота.
– В чём выражалось их честолюбие?
– Всё началось с лагеря. Калеб Ранзак, дед нынешнего пресмыкающегося, задумал открыть летний лагерь с проживанием для городских детей. Идея прижилась, особенно среди обеспеченных людей из верхнего среднего класса, которым нравилась возможность на два месяца каждое лето отправлять своих отпрысков-подростков в лес. Калеб обнаружил, что родители готовы щедро платить за два месяца отдыха от своих несносных чад. На заработанные деньги он скупал землю, в том числе участки вокруг дальнего конца озера. В конце концов собрал больше двух тысяч акров.
Он снова основательно приложился к хересу и продолжил: – Когда лагерем занялся сын Калеба, Стэнли, отец нашего пресмыкающегося, времена уже менялись. У городских подростков из состоятельных семей появились другие возможности, и они перестали приезжать. Тогда Стэнли переключился на детей с севера штата. Развернул агрессивную рекламу. Повсюду были щиты. И это сработало. Лагерь приносил деньги. Несколько ребят с юга штата по-прежнему приезжали, но большинство отдыхающих были местными. Какое-то время казалось, что каждый ребёнок в Гладстоне успел побывать в этом лагере. Пока тот существовал.
– Пока существовал?
– Много лет назад Стэнли слёг с какой-то затяжной болезнью. Донни, наш пресмыкающийся, тогда исполнилось восемнадцать, и он принял управление лагерем – насколько я понимаю, с весьма неоднозначными результатами. Через несколько лет Стэнли умер, и пресмыкающееся унаследовало всё его имущество. Уверен, деньги, земля и дом его обрадовали, но у него явно были планы поважнее, чем всю жизнь руководить лагерем. Он фактически забросил его, оставил большой вульгарный дом на попечение экономки и садовника и уехал из Гладстона – по слухам, чтобы получить необходимое финансовое образование и оставить свой след на Уолл-стрит.
– И оставил?
– Скорее кровавую борозду. Управлял хедж-фондом с поразительной доходностью, полным отсутствием морали и сомнительной законностью. Скупал компании на грани рентабельности, увольнял половину сотрудников, чтобы искусственно поднять прибыль и курс акций, а затем избавлялся от бумаг на пике – за мгновение до краха компаний. Фонд также покупал дома престарелых, урезал расходы и превращал их в жалкие маленькие машины для выкачивания прибыли. Под конец он закрыл свой прогнивший фонд – как раз когда Комиссия по ценным бумагам и биржам почуяла неладное.
– Тогда он вернулся в Гладстон?
– Местный сынок въехал обратно в город победителем – с нелепой машиной за миллион долларов и чудовищной женой-трофеем.
– Я так понимаю, его масштабные планы на здешние места произвели впечатление на многих.
– На некоторых, да. На определённую часть общества: от рабочих карьеров и лесорубов внизу до алчных владельцев предприятий наверху. Самозваные «реалисты» и «люди, которые рубят правду-матку», объединённые ненавистью к либералам, попивающим латте и выступающим за однополые браки, туалеты унисекс и экологические нормы. Поскольку он разделяет их убогие ценности и говорит на их языке, они думают, будто он о них заботится. А на самом деле, не будь ему нужны их голоса, он с удовольствием перемолол бы их всех и скормил своей собаке.
Он поднял рюмку и несколько секунд разглядывал янтарную жидкость, прежде чем допить. – Впрочем, альтернатива тоже далеко не идеальна. В политических взглядах Уилмота хватает чепухи: либеральных фантазий, заведомо нежизнеспособных в реальном мире, не говоря уже об антисистемном тоне, который поощряет своего рода детскую анархию.
– Но вы поддерживаете его, несмотря на некоторые политические убеждения?
– Да. Признаю, отчасти из соображений выгоды. Я поддерживаю его – точнее, его кандидатуру – здесь и сейчас, потому что он ратует за охрану природы, а это достойная цель, и потому что он решительно противится вульгарному строительному проекту, который станет бедствием. В некоторых отношениях Стюарт, возможно, путаный левак, но по сравнению с безвкусным людоедом, против которого он выступает, это единственный разумный выбор.
Задать следующий вопрос Гурни помешал звонок телефона. Звонил Уилмот. Гурни решил ответить.
В голосе Уилмота звучала неистовая ярость.
– Ночью какой-то мерзкий придурок из шайки Ранзака вломился в наш предвыборный штаб и перемазал всё фекалиями. Фекалиями! Наши плакаты, листовки, компьютеры – всё! Господи!
– Вы только сейчас это обнаружили?
– Несколько минут назад.
– Полиции сообщили?
Уилмот шумно выдохнул. – Сообщу. Но они ровным счётом ничего не сделают. Наверняка ещё и посмеются!
– Вы сказали, в штаб проникли со взломом. Каким образом?
– Вскрыли заднее окно.
– Ваши компьютеры защищены паролями?
– Разумеется.
– Хорошо. Проведите полную инвентаризацию: проверьте, не пропали ли бумажные документы или что-нибудь ещё. Затем позвоните в коммерческую клининговую компанию. Некоторые оказывают экстренные услуги, так что, возможно, уборщики приедут уже сегодня вечером или завтра утром. И ещё одно. Когда явится полиция Гладстона, постарайтесь записать, что они будут говорить и делать. Я приеду, как только смогу.
Оказалось, что Слоун наблюдает за ним, с любопытством приподняв бровь.
– Звонил Стюарт. Кто-то изгадил его предвыборный штаб. Мне пора ехать, но прежде я хотел бы понять, почему от этих выборов зависит так много. Неужели должность главы города даёт такую власть?
– И да и нет. – Слоун поднялся, подошёл к буфету и долил себе хереса. С наслаждением пригубил и снова устроился в кресле. – Дело в обязательстве, которое мой отец дал городскому совету. Он пообещал, что наша земля никогда не пойдёт под коммерческую застройку, а навсегда останется природным заповедником. В подтверждение обещания он предоставил городскому совету право вето на любое будущее использование наших пяти тысяч акров. Безрассудно, но благородно. Стэнли Ранзак, не желая уступать ему в заботе о собственной репутации, дал совету такое же право в отношении своих двух тысяч акров. Понимаете, к чему я веду?
– Понимаю, что контроль над городским советом может иметь огромное значение.
– Огромнейшее – если учесть намерение Дона Ранзака превратить нетронутые земли отца в коммерческий комплекс стоимостью в миллиард долларов. До совсем недавнего времени семичленный совет Гладстона выступал против этой идеи четырьмя голосами против трёх. Затем Флойд Парр ушёл в отставку, и голоса разделились поровну: три против трёх. А значит, весь будущий облик наших мест зависит теперь от того, кто победит на выборах.
Гурни на мгновение задумался о том, что поставлено на карту и скольких людей это затронет. – Будет справедливо сказать, что вы столь же решительно настроены остановить план Ранзака, сколь сам он настроен его осуществить?
Слоун ответил не сразу. Он повернулся в кресле и смотрел через озеро. – Видите те холмы вдали?
– Вижу.
– За ними речная долина, прекраснее которой вам не доводилось видеть. За ней вторая гряда холмов, а потом ещё одна долина, с озером, столь же совершенным, как это. Там пруды и ручьи, питаемые родниками, с водой, которую можно пить, вишнёвые рощицы и сахарные клёны, осенью становящиеся багряными. Ни ядовитых змей, ни ядовитого плюща или сумаха, ни комаров. Воздух чист, как тысячу лет назад. Благодатный, прекрасный край. Я хочу, чтобы он таким и остался, и сделаю всё необходимое, чтобы Ранзак его не уничтожил. Я ответил на ваш вопрос?
– Да.
– В столь прекрасном месте перемены никогда не бывают к добру.
– И главная ваша надежда остановить их – Уилмот?
Слоун улыбнулся. – Стюарт оказался приятной неожиданностью. По правде говоря, даже потрясением. Знаете, чем он зарабатывает на жизнь?
– Всё собирался у него спросить.
– Он помощник библиотекаря, тамошний компьютерщик. Всегда был тише мыши. Ни о чём не высказывал собственного мнения. А потом Ранзак объявил о своих грандиозных планах. И Стюарт проснулся. Обрёл голос. Можно сказать, обрёл себя. А природа получила нового страстного защитника. Он объединил естественных противников Ранзака – сторонников чистой воды, защитников природы и исчезающих видов, любителей пеших походов, наблюдателей за птицами, нахлыстовиков, байдарочников, всех, кому дороги мир и тишина, – ради общей цели: победить человека, который способен уничтожить всё, что они любят. Стюарт говорит от сердца. Его чувства заразительны. Чего ещё желать от кандидата?
– Как думаете, он победит?
Слоун вздохнул. – Смотря как сложится.
– От чего это зависит?
– Будет ли он ещё жив ко дню выборов.
Гурни поразило, как буднично Слоун это произнёс.
– Вы считаете, что он может не дожить?
– Угрожать амбициям Ранзака небезопасно.
– Вы финансируете эту угрозу. За себя не опасаетесь?
– Я достаточно хорошо защищён.
– Тем охранником у ворот?
– Мои владения защищены надёжнее, чем может показаться.
– А когда вы выезжаете за их пределы?
– Я не выезжаю.
– Простите?
– Я никогда не покидаю это место. Всё, чего я хочу, находится здесь. – Слоун широким жестом обвёл озеро, просторную поляну, соседние леса и луга, сам элегантный старый дом с зимним садом, где они сидели.
Гурни задумался, не сводится ли цель Слоуна, финансирующего борьбу против застройки Ранзака, к столь причудливо простой вещи, как сохранение приятного вида на далёкие холмы, – к картине идеального прошлого, ушедшей эпохи, когда мужчины определённого сословия проводили приятные утра со своими украшенными гравировкой ружьями и золотистым, словно мёд, амонтильядо.
Но он подозревал, что дело не только в этом.
ГЛАВА 11
Предвыборный штаб Уилмота находился неподалёку от главной улицы Гладстона, в помещении, которое прежде занимал мебельщик, так любивший ореховое дерево, что назвал в его честь свою мастерскую. Кто-то явно пытался стереть трафаретную надпись с витрины, но слабые следы букв «Орехового дома» ещё различались.
Широкий проезд между штабом и веганским рестораном «Бабушкина зелень» вёл к общей стоянке. Там Гурни увидел «блейзер» Уилмота возле распахнутой задней двери штаба. Он только выходил из машины, когда из дверей появился Уилмот. Голос его дрожал от злого раздражения.
– Только что тут побывали двое наших доблестных полицейских. Сказали, что осматривают место происшествия для составления протокола, а сами, по-моему, просто бесцельно топтались. Я спросил, почему они не ищут отпечатки у взломанного окна, а мне ответили: при мелком вандализме, когда ничего по-настоящему ценного не уничтожили и не украли, отпечатки не снимают. Это правда или очередной признак их некомпетентности?
– Вообще говоря, правда. Приходится экономить ресурсы. Я хотел бы заглянуть внутрь.
От задней стены до передней витрины тянулось одно длинное помещение. В нём стояли несколько столов разного размера, с десяток складных стульев и шкаф для документов. На одном столе – большой настольный компьютер и проводной телефон. На двух других – открытые ноутбуки. Компьютеры и большая часть поверхностей были испачканы густыми коричневыми мазками и потёками. От запаха мутило.
Уилмот цедил сквозь зубы ругательства.
Эта грязная выходка, разумеется, вызывала возмущение. Но по сравнению с вероятным похищением двух женщин нападение на штаб показалось Гурни почти ребячеством. Если это была попытка что-то заявить, то за ней скорее стояли пьяные подростки, чем безжалостные политические игроки.
– Что-нибудь пропало?
Уилмот покачал головой. – Ничего заметного.
– Что-нибудь ценное уничтожено?
– Насколько мне известно, нет.
– Значит, отвратительная неприятность, но не катастрофа.
Уилмот открыл рот, чтобы возразить, но Гурни не дал ему заговорить: – Понимаю, всё это складывается в тревожную картину. Но сейчас нам надо сосредоточиться на ситуации куда серьёзнее, чем грязный офис. У вас есть адрес или телефон сестры Иви Хаббл?
Уилмоту понадобилось три звонка, прежде чем он нашёл человека, у которого был действующий номер Фелисити Поттс, урождённой Хаббл. На его звонок ответили немедленно – возможно, с нетерпением человека, отчаянно ждущего вестей. Когда Уилмот объяснил, что Гурни – уважаемый детектив, помогающий искать Иви, Фелисити согласилась встретиться с Гурни.
Она назвала адрес родительского дома в деревушке Сквотмор.
В часе езды от Гладстона «деревушка» оказалась немногим больше перекрёстка двух дорог среди заросших сорняками холмистых пастбищ и ольховых кустарников.
Навигатор повёл Гурни дальше перекрёстка, ещё примерно полтора километра по пыльной боковой дороге под названием Хевенли-лейн. Перед заброшенной церковью стоял ветхий щит, на котором выцветшие буквы сообщали: «Бог знает». На противоположном склоне одинокая корова стояла неподвижно, словно загипнотизированная этими словами.
Когда навигатор объявил, что он прибыл к месту назначения, Гурни оказался перед старым фермерским домом рядом с топким мелководьем наполовину осушенного бобрового пруда. В нём торчали три мёртвых дерева, почерневших от времени и гнили. Он свернул на грунтовую дорожку, уходившую под уклон, остановился посреди разгуливавших кур и вышел. Пахло навозом и чем-то едким. Сетчатая дверь дома со скрежетом открылась.
В дверях стояла худая женщина. Её прямые белые волосы были разделены пробором посередине, зачёсаны назад от костлявого лица и заправлены за уши, словно она недавно вышла из душа. Бесформенный белый кардиган и мешковатые белые брюки были ей на два размера велики.
– Вы детектив? – резко спросила она, когда Гурни поднялся на деревянное крыльцо. Серые глаза смотрели подозрительно.
– Да. Дэйв Гурни. Миссис Хаббл?
Не ответив, женщина жестом пригласила его войти, осторожно прикрыла сетчатую дверь и провела в тёмную, бесцветную гостиную, лучшие дни которой давно миновали. Из широкого панорамного окна был виден заболоченный пруд. В дальнем конце комнаты толстяк с круглой, как шар для боулинга, головой и почти без шеи разглядывал Гурни из пухлого кресла – с выражением одновременно хитрым и туповатым. В подстаканнике подлокотника стояла коричневая пивная бутылка. В противоположном конце комнаты молодая женщина с печальными глазами и крашеными рыжими волосами вцепилась в подлокотник бугристого дивана, словно оставшийся посреди моря моряк – за борт протекающей спасательной шлюпки. На ней были старые джинсы и чёрная футболка; шею и руки покрывали сложные татуировки.
Гурни приветственно кивнул толстяку, но тот не ответил. Тогда Гурни повернулся к молодой женщине.
– Фелисити?
– Да. – Она показала на одно из просевших кресел возле дивана. – По-моему, это самое удобное.
Он улыбнулся, поблагодарил её и сел, повернувшись так, чтобы краем глаза видеть толстяка. Женщина в белом кардигане устроилась на диване через одну подушку от Фелисити.
– Можете говорить с нами обеими. Я её мать, – объявила она, придав последнему слову особый вес, затем кивнула в сторону толстяка: – Эрл держится особняком.
Словно опровергая её слова, толстяк заговорил: – Ты из Гладстона? Он расплывался в улыбке, но в голосе звучала неприятная нотка, свойственная определённой стадии опьянения.
– Я там работаю, – ответил Гурни.
– Желчеград – вот как я его называю. Фелисити, принесёшь своему старому доброму папочке ещё одну? – Он вынул пивную бутылку из подстаканника, перевернул, показывая, что она пуста. Тонкая струйка пива стекла ему на колени. Казалось, он ничего не заметил. Зато жена заметила.
– С тебя хватит, Эрл.
– Не с тобой говорю. Тебя ведь не Фелисити зовут, а?
Фелисити вмешалась: – Принесу, как только смогу. Но сначала мне надо поговорить с этим человеком об Иви. Это важно.
Эрл стал изучать перевёрнутую бутылку, словно перед ним была неразрешимая загадка. Потом поставил её вверх дном в подстаканник и закрыл глаза. Через несколько секунд он захрапел.
Мать Фелисити долго сидела, опустив голову, затем подняла взгляд на Гурни и обречённо вздохнула: – Иногда ему лучше, иногда хуже. Недолго ему осталось на этом свете.
Фелисити покосилась на мать. – Ты уже десять лет так говоришь.
– Верно, – кивнула та, словно соглашалась с самой собой.
Фелисити повернулась к Гурни: – Простите, что пришлось отвлечься. Уверена, у вас нет времени попусту сидеть здесь. Вы приехали что-то рассказать нам или задать вопросы?
– Мне почти нечего вам рассказать. Так что главным образом задавать вопросы.
– Полиция всё ещё относится к этому как к пустяку?
– Пока они не рассматривают исчезновение как возможное преступление.
– Мерзавцы. А с Лукасом они уже столкнулись?
– Сомневаюсь, что они вообще кого-то прижали к стенке. Но если вы имеете в виду вашего бывшего мужа, которого сестра обрызгала перцовым баллончиком, я и сам хотел бы с ним поговорить.
Она пожала плечами. – Его можно найти в дневную смену на окружном заводе по переработке отходов. И живёт он по-прежнему в самом конце Маклин-роуд, там, где раньше жила я, пока не ушла от этого мерзавца. По вечерам после работы он обычно торчит в «Дорожном доме Джесси», в том отвратительном баре возле кладбища. Если нужно, объясню, как добраться.
– Если соберётесь поговорить с Лукасом, будьте осторожны, – вмешалась мать. – Он здоровенный и злой. Угрожал такими гадостями! Фелисити даже пришлось добиться судебного запрета приближаться к ней.
Гурни увидел, как в глазах молодой женщины шевельнулось мрачное воспоминание.
– Он когда-нибудь нападал на вас?
Фелисити промолчала, но ответила мать: – Я бы назвала это нападением. Он обвинял её в какой-то дикости, которой она и не совершала. Угрожал, что с ней сделает. Пробил кулаком дверь ванной насквозь, щепки полетели ей в лицо. Она могла ослепнуть! Ей пришлось вылезать через окно ванной, чтобы от него спастись. Именно тогда Иви наконец уговорила её подать на развод. Надо было бросить Лукаса Поттса много лет назад.
Обе женщины молча смотрели в своё горестное прошлое.
– Как вы думаете, Лукас мог быть причастен к исчезновению Иви?
Они ответили одновременно: Фелисити – «нет», а её мать – «да».
Гурни сперва обратился к матери.
– Почему вы так считаете?
– Потому что от него можно ждать чего угодно. После того, что случилось в муниципалитете, ему наверняка хотелось ей отомстить.
Фелисити покачала головой. – Ты не знаешь его так, как я. – В её словах звучала мрачная твёрдость человека, которому не раз приходилось повторять истину, остававшуюся непонятой.
Она повернулась к Гурни. – Лукас – буйный идиот. Полезьте к нему – и он, возможно, попытается оторвать вам голову. Но это всё сгоряча. Что бы ни случилось с Иви, такое наверняка надо было спланировать, а Лукас не сумел бы придумать, как выбраться из курятника. К тому же я слышала, что Кэй Элиот тоже пропала. Эти случаи должны быть связаны, правда?
– Разумное предположение.
– А значит, понадобилось ещё больше планирования. И ещё кое-что. Иви не дура. Лукас её ни за что бы не обманул. Иви у нас в семье самая умная. Доказательство – она отсюда уехала. Получила образование. И замуж не вышла – в отличие от меня, дуры. Набьёшь себе голову романтическими мечтами, а потом… приходит реальность. – Она свирепо посмотрела в сторону отца, сидевшего в пухлом кресле.
Словно её презрение сумело разбудить его, Эрл прочистил горло и заговорил хриплым, мокрым голосом: – Раз уж помянули курятники, вспоминается поучительная история Хайрама Богнера. Урок на все времена.
Мать Фелисити раздражённо вздохнула. – Эрл, ради бога, только не опять.
Он продолжил так, словно ничего не услышал: – Хайрам Богнер, можно сказать, был самоучка и перфекционист. Самый умный человек в городе. Во всём-то он лучше прочих разбирался. А уж столярное дело знал в совершенстве. Любил Хайрам Богнер повторять: «Я делаю вещи, которые переживут меня и останутся после моей смерти знаком того, что я жил на свете». Ну, лучше всего его слова подтверждал курятник. В том курятнике можно было разъярённого быка держать. Построен, как артиллерийский бункер. А однажды старик Хайрам нечаянно заперся там с дюжиной кур и выбраться не смог. Недели через две его нашли мёртвым от обезвоживания, всего в курином помёте, а вокруг дохлые куры. Курятник до сих пор стоит на его заброшенном участке – свидетельство его мастерства. Есть чему поучиться.
Он вытащил пустую бутылку из подстаканника кресла и помахал ею, как флагом. – Где, чёрт возьми, пиво, которое мне обещали? Думаете, я пьян настолько, что забуду? У меня память как у слона.
Он грузно поднялся из кресла, пукнул и нетвёрдой походкой вышел из комнаты.
Глаза Фелисити наполнились слезами. Лицо её матери окаменело.
Фелисити вытерла глаза тыльными сторонами ладоней. – Добро пожаловать в наш мир, – сказала она.
– Он напоминает мне моего отца, – тихо произнёс Гурни.
Обе посмотрели на него с удивлением и любопытством.
Он продолжил: – Интонация, озлобленность, мысли о следующем пиве, следующей рюмке виски. В детстве я молился, чтобы он перестал пить.
Глаза Фелисити расширились от узнавания. – Не помогло, верно?
– Зато напрочь отбило у меня желание молиться.
Она едва заметно кивнула. – Он ещё жив?
– Нет. Но прожил гораздо дольше, чем я ожидал.
– Он когда-нибудь бросал пить?
– Только чаще врал о выпивке.
Обе женщины смотрели на него с выражением, которое трудно было определить. Защитная настороженность в их позах уступила место печали. Или сочувствию.
– Последний вопрос, – сказал Гурни. – Если Лукас не виноват в исчезновениях, есть мысли, кто ещё мог быть причастен?
Женщины переглянулись. Первой заговорила Фелисити.
– Может, кто-то из «Братства».
– «Братства»?
– Началось всё с шумной байкерской шайки без названия – разрозненной компании пьяниц, наркоманов и любителей устраивать дебоши. Потом верх взял Харлан Стоун. Злобный, хитрый, жуткий тип. Навёл порядок. Сумел превратить бессмысленные буйства в организованный рэкет с вымогательством платы за «защиту». Выгнал тех членов клуба, кому не нравилось подчиняться приказам. Дал группе название, установил иерархию с воинскими званиями и даже придумал флаг со словами «Братство», оформленными в виде, напоминающем свастику. Он создал организацию послушных психопатов, которые воображают себя элитным спецназом, а его – своим командиром.
– Зачем им похищать Иви и Кэй?
– Чтобы пригрозить Уилмоту, запугать его и заставить выйти из предвыборной гонки.
– С какой стати им это делать?
– Может, потому, что Харлан Стоун очень близок с Доном Ранзаком.




























