Текст книги "Призрачный амбар (ЛП)"
Автор книги: Джон Вердон
Жанры:
Полицейские детективы
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 23 (всего у книги 27 страниц)
Он вышел из машины. С деревьев вокруг с громким карканьем взметнулись вороны. Утреннее солнце ещё не проникло на поляну. Воздух был прохладным и сырым. Высокая трава вокруг домика намокла от росы. Карканье улетевших ворон стихло, уступив место глубокой тишине. Его поразила оторванность этого места от мира: ни соседей, ни проезжающих машин, ни даже возможности увидеть что-либо с дороги.
Он подошёл к домику настороже. За небольшими окнами были опущены шторы. Гурни поднялся на пыльное крыльцо и постучал. Ответа не последовало. Он постучал снова, настойчивее. Опять тишина. Постучал в третий раз.
Он вернулся к машине, надел латексные перчатки и снова подошёл к двери. Повернул ручку. К его удивлению, та легко подалась, и дверь открылась с резким скрипом.
Тошнотворный запах был ему слишком хорошо знаком.
Гурни отвернулся от проёма, набрал полные лёгкие свежего воздуха и шагнул внутрь. Одного взгляда хватило, чтобы найти источник запаха, к которому не привыкает ни один следователь по делам об убийствах. В потёртом кресле возле простого каменного камина сидел сильно разложившийся труп, судя по всему, пожилой женщины.
Взгляд Гурни остановился на орудии её смерти: блестящем топорике из нержавеющей стали, похожем на томагавк, лезвие которого наполовину погрузилось в макушку.
ГЛАВА 59
Через двадцать минут после звонка Гурни в службу 911 приехал Хоскинс на седане без опознавательных знаков. За ним следовали две патрульные машины с четырьмя полицейскими в форме.
Хоскинс медленно выбрался из машины и неприязненно оглядел поляну. Его взгляд задержался на домике, словно тот сулил особенно неприятные хлопоты. Приказав четверым полицейским огородить поляну жёлтой лентой, Хоскинс подошёл к Гурни, который прислонился к «Аутбэку».
– И снова вы здесь. На трупы слетаетесь, словно муха на дерьмо. – Он прочистил горло и плюнул на землю, неприятно близко от ног Гурни. – Я хочу точно знать, что вас сюда привело и что вы делали с той секунды, как приехали.
Гурни рассказал всё, включая показательный разговор с Гидеоном Хартли. Умолчал только, что название фирмы – изготовителя гроба узнал от Барстоу, и сослался на конфиденциального информатора. Хоскинса, как и следовало ожидать, это объяснение не удовлетворило, но рассказ о жуткой находке Гурни отодвинул вопрос на второй план.
Хоскинс вернулся к машине, облачился в защитный комбинезон для осмотра места преступления, подошёл к домику и с явной неохотой открыл дверь и вошёл внутрь.
Не прошло и двух минут, как он вышел с плотно сжатыми губами и гримасой, которую Гурни не раз видел на лицах полицейских, прибывших туда, где на трупах уже успели завестись личинки.
– Проклятый фильм ужасов, – бросил Хоскинс, ни к кому конкретно не обращаясь, и отошёл подальше от домика. – Пусть с этим разбираются в «Рассел Форензикс».
Он снова повернулся к Гурни. – Вы ещё куда-нибудь заходили на участке?
– Нет. Но гараж за домом должен представлять интерес.
– Почему?
– Гроб наверняка доставили в транспортном ящике. Насколько я знаю, в лагере никакого такого ящика не нашли. Значит, здесь гроб распаковали, прежде чем перевезти в сарай и использовать при убийствах. Думаю, гараж – логичное место для этого.
Хоскинс долго смотрел на гараж, прежде чем заговорить.
– Вам кто-нибудь рассказывал историю Колларда Стокмана?
– Нет.
– Одним летом в начале шестидесятых в окрестностях Гладстона меньше чем за месяц убили троих. Все – местные фермеры. Был тогда один парнишка, Коллард Стокман, который приехал на лето из колледжа. Изучал криминологию. Умный. Очень умный. И теорий у него было полно. Стоило полицейским обнаружить что-нибудь новое, у парня уже возникала новая версия. Он являлся на места преступлений, говорил, что нужно искать, кого расспрашивать, как понимать улики. Умник, каких поискать. Но достаточно часто оказывался прав, так что полицейские начали прислушиваться к нему всерьёз.
Хоскинс неприятно усмехнулся. – Догадываетесь, чем история закончилась?
Гурни промолчал.
– Решили, что знать столько подробностей парень мог лишь в том случае, если сам был преступником. Прокурор согласился. Присяжные согласились. Колларда Стокмана осудили по одной причине: он не мог перестать доказывать, какой он умный.
– Ничего себе история.
– Сходили бы к Стокману в тюрьму Аттика. У вас много общего.
Пока Хоскинс говорил, на поляну въехал фургон «Рассел Форензикс». Из него вышли Кайра Барстоу и эксперт-криминалист. Они распахнули задние дверцы фургона и надели защитные комбинезоны, бахилы и перчатки.
Хоскинс направился к Барстоу.
Гурни сел в «Аутбэк» и поехал по изрытой колеями подъездной дорожке Агаты Столц. Связаться с Барстоу можно и позже. К тому же он примерно представлял, что она найдёт, а чего не найдёт.
Раздвижная лестница всё ещё лежала в «Аутбэке», и Гурни решил ещё раз съездить к «Падшему ангелу». По пути он ненадолго остановился купить строительный нож.
Когда он приехал, в книжном магазине всё ещё шли демонтажные работы перед ремонтом. Он объехал здание и остановился на стоянке Мэриан Лейк между домом и полем позади него. Взяв лестницу и нож, Гурни пробрался через сорняки к зарослям и высокой сосне, на коре которой прежде заметил липкие пятна.
Он раздвинул лестницу, устойчиво приставил к стволу и взобрался туда, где находились пятна. Отыскал их снова. Выбрал то, которое казалось самым липким, выдвинул острое, словно бритва, лезвие ножа и срезал кусочек коры площадью около одного квадратного дюйма вместе с пятном. Чтобы не загрязнить образец, положил кору внутрь латексной перчатки.
Рабочие в бывшем книжном магазине не проявили интереса ни к его присутствию на участке, ни к его отъезду.
По дороге обратно к дому Агаты Столц, ставшему местом преступления, он придумывал, как уговорить Хоскинса пропустить его, чтобы вручить образец коры непосредственно Барстоу.
Но стараться было незачем. Хоскинс уехал обедать с двумя полицейскими, а двое оставшихся не попытались его остановить, когда Барстоу помахала ему с крыльца.
– Насчёт гаража вы оказались правы, – сказала она. – Там стоит ящик с датой отправки второго апреля. Похоже, ваш убийца трёх человек всё спланировал заранее. Или пятерых, если прибавить старушку с топориком в голове и Ранзака, которому снесли полчерепа. Это вас к чему-нибудь приводит?
– Только к новым вопросам. Не припомню дела с таким количеством странностей.
Он достал из кармана сложенную латексную перчатку и протянул ей. – Внутри соскоб коры с дерева, откуда стреляли в ту ночь, когда ранили Стюарта Уилмота. На коре след липкого вещества. Очень хотелось бы узнать, что это.
– Надеетесь, это окажется той самой уликой, которая всё объяснит? – Улыбаясь, она убрала свёрнутую перчатку в карман комбинезона.
– Только во сне. Но вопросов у меня столько, что хотелось бы получить ответ хотя бы на один маленький.
– Посмотрю, что смогу сделать.
Вернувшись в «Трёхцветного кота», Гурни с удивлением обнаружил на стоянке два «Порше» с необычной розовой окраской и старинный «Харлей» тех времён, когда именно на таких мотоциклах любили ездить дорожные полицейские. Он припарковался рядом с «Харлеем».
В вестибюле его встретил Клейборн и заговорил почти шёпотом.
– Инфлюенсеры.
Гурни заглянул через его плечо в обеденный зал. За столиком напротив друг друга сидели двое щеголевато одетых мужчин лет двадцати с одинаковыми бородками; каждый вглядывался в свой телефон.
Клейборн продолжил доверительным шёпотом: – Они ведут интернет-трансляцию о гостиницах северной части штата. Я не хотел их отпугивать, поэтому попросил вашего посетителя подождать в галерее.
– Моего посетителя?
– Он сказал, что вы его ждёте.
– Я никого не жду.
Клейборн тревожно заморгал. – Боже мой. Что же нам делать?
– Вы можете его описать?
– Довольно пугающий.
– Угрожающий?
– Несомненно.
– Чем именно?
– В нём есть что-то ледяное. Говорил тихо. Был в зеркальных солнцезащитных очках. От него буквально веет опасностью.
– Он в галерее?
– Ждёт вас. Может, вызвать полицию?
– Пока нет.
Хотя Гурни уже перевалило за пятьдесят, он по-прежнему полагался на свои навыки рукопашного боя. Не мешало и то, что «Беретта» всё ещё была пристёгнута к щиколотке.
Оставив Клейборна в вестибюле, он перешёл в соседнее помещение. Едва войдя в галерею, увидел в дальнем конце большого открытого зала человека в чёрной мотоциклетной кожаной одежде. Тот стоял спиной к нему перед постаментом, на котором выставили самый большой из серых шаров.
Гурни остановился примерно в трёх метрах от мужчины. – Вы хотели меня видеть?
– Именно, – ответил тот не оборачиваясь. Голос был низкий, хрипловатый.
– Заинтересовал этот шар?
– Обожаю новейшие достижения в области собачьей чуши.
– Рад узнать. Что вам нужно?
– Надоело читать про тебя, видеть твою рожу в этой проклятой прямой трансляции. Ты вообще понимаешь, что творишь?
Со времени их последнего разговора голос изменился, стал грубее – возможно, из-за пули в груди. Но манера держаться осталась прежней.
– Джек?
– Шерлок снова отличился.
Мужчина повернулся, снял зеркальные очки и уставился на Гурни своими пугающе льдисто-голубыми глазами.
Потрясение от того, что Джек Хардвик не просто жив, но и вновь стал таким же несокрушимым, как прежде, на мгновение лишило Гурни дара речи.
– Ты… ты цел?
– Ага, цел. Только новых шрамов прибавилось, да возле сердца застряла девятимиллиметровая пуля. У врачей духу не хватило её вытащить. Боялись, что истеку кровью или ещё какую-нибудь чушь.
– Ты неделями лежал в коме. Эсти ничего мне не рассказывала. И близко к тебе не подпускала. Она знает, что ты здесь?
– Эсти ушла.
– Это она решила или ты?
– По большей части она. Вся её выдуманная картина мира держалась на уверенности, будто это ты виноват, что меня подстрелили во время перестрелки с мерзавцами из Гарвилла.
– Возможно, она была не так уж неправа.
– Чепуха. Я люблю перестрелки. После них всё становится ясно. Когда тот «Кадиллак Эскалейд» въехал на стоянку, я подумал: можно сейчас уйти, а можно уложить этих ублюдков. От второго варианта мне захотелось улыбнуться. Вот и всё. В итоге я угодил в кому, а никчёмные мерзавцы – на тот свет. Я ей так и сказал: ничего менять не стал бы.
– Поэтому Эсти ушла?
– Отчасти. Это эмоциональная сторона.
– А какая другая?
– Практическая. Связь со мной перестала помогать её карьере. Женщина она честолюбивая. Хочет стать первой женщиной латиноамериканского происхождения в звании капитана полиции штата. Съехала в прошлом месяце. С моего благословения.
– Это как-нибудь повлияло на твою жизнь?
– Меньше секса, больше свободы.
– Свободы для чего?
– Для чего угодно. И ни перед кем не отчитываться.
– Прямо чего угодно?
– В разумных пределах. Ты ведь большой поклонник разума, Шерлок?
В его глазах что-то сверкнуло. – Нам надо поговорить. Угости меня сегодня обедом в той забегаловке для местных деревенщин. Расскажешь обо всех здешних злодействах. В час.

ГЛАВА 60
Джек Хардвик почти не выходил у Гурни из головы. Целый час после того, как тот с рёвом умчался на своём холёном «Харлее», Гурни не мог думать ни о чём, кроме истории их встреч – бурных, ошеломляющих, нередко сопряжённых с риском для жизни. Всё началось с их странного сотрудничества в деле Питера Пиггерта.
Их связь окрепла, когда оба расследовали смерть Марка Меллери в самом необычном деле о серийных убийствах за всю карьеру Гурни. Меньше чем через год последовали ужасы дела об обезглавленной невесте. Следующее совместное расследование – убийств, связанных с роскошными автомобилями и обманом, – закончилось увольнением Хардвика из полиции штата и началом его карьеры частного детектива. Его решающее участие в делах о Питере Пэне, Волчьем озере и Уайт-Ривер, а также помощь в поимке убийцы с Харроу-Хилл окончательно скрепили их дружбу. С самого начала Хардвик помогал расследованиям Гурни сочетанием яростного скепсиса, грубых замечаний, проницательных догадок и абсолютного бесстрашия.
А потом было дело «Гадюки» – и ранение, едва не стоившее Хардвику жизни.
Казалось, он удивительно мало изменился. Даже странно: он словно стал ещё больше похож на самого себя. Возможно, за обедом у Эллы выяснится что-нибудь новое. Но пока Гурни решил не тратить время на догадки.
Переключившись на другое дело, он устроился в одном из кресел с высокой спинкой у себя в номере и позвонил Стоуни Бёрку.
– А, Дэйви! Я как раз собирался тебе звонить. Ты оказался прав насчёт Фрэнки Даласио: он будто сквозь землю провалился. Последним, кто его видел, – последним из тех, с кем мне удалось поговорить, – был его скользкий адвокат. Постарел. Стал ещё пронырливее. Говорит, через две недели после признания они в последний раз встретились с Фрэнки. А потом тот испарился. Или его прикончили, как ты и предполагал. Я ещё проверил, как у него обстояли дела с деньгами примерно в то время, когда он признался, – как ты и просил. Ты, чёрт возьми, ясновидящий. Этот мелкий мерзавец погасил кредитку, на которой выбрал весь лимит, и выплатил остаток автокредита – всё на той же неделе, когда признался. Я поговорил и с домовладельцем, он жил в том же здании.
– О чём?
– Не заметил ли он странностей в поведении Фрэнки. Тот перестал платить за квартиру. Последний платёж пришёлся как раз на время его визита к нам. Дверь не открывал, на звонки не отвечал – ничего. Через три месяца хозяин вошёл в квартиру, чтобы забрать в счёт долга всё, что удастся. И знаешь, что нашёл? Кучу дорогой одежды, ни разу не надёванной, золотые часы в коробке. Похоже, Фрэнки накупил дорогих вещей, а потом исчез, всё бросив.
– Мёртвые не забирают с собой свои вещи, Стоуни.
– Спасибо, что просветил. Ещё ты просил уточнить, когда умер брат Фрэнки и когда в передаче «Открытые дела» вышел сюжет о нераскрытом исчезновении Пэм Эспиносы. Брат умер за четыре месяца до того, как Фрэнки к нам явился, а сюжет «Открытых дел» вышел за две недели. Это тебе о чём-нибудь говорит?
– О том, что признание было ложью, и причина, ради которой он якобы решил признаться, – тоже. Он сказал, что смерть брата наконец развязала ему руки и позволила поступить правильно. Тогда почему он ждал четыре месяца? Нет, подтолкнула его не смерть брата. Подтолкнула передача «Открытые дела». И даже не самого Фрэнки.
– На последнем повороте я тебя потерял, Дэйви.
Гурни изложил свою гипотезу, которую теперь считал практически установленным фактом, во всех подробностях, какими неделю назад поделился с Мадлен.
Бёрк молчал так долго, что Гурни уже хотел спросить, не оборвалась ли связь. Наконец тот мрачно произнёс: – Значит, проклятое дело Эспиносы действительно придётся возобновить.
Гурни приехал в «Домашнюю кухню Эллы» в 12:59. Некоторые из ранних посетителей уже расправлялись с огромными порциями домашнего яблочного пирога.
Едва он устроился в кабинке у окна, как послышался характерный рокот старого «Харлея». Гурни увидел, как Хардвик подъехал к бордюру, слез с мотоцикла и поставил сверкающее чудовище на боковую подножку.
Войдя, он уже успел снять лёгкий шлем, кожаную куртку и зеркальные очки. Под чёрной футболкой угадывались твёрдые мышцы – свидетельство усилий, которые потребовались ему, чтобы преодолеть последствия ранений, операций и многонедельной комы. Он повесил куртку на перегородку кабинки и сел напротив Гурни, положив шлем и очки рядом с собой на стул.
– Какого чёрта ты делаешь в этой паршивой деревне? Влюбился в искусственную патину на поддельных фонарях?
Типичное приветствие Хардвика. Даже любезнее некоторых, какие помнил Гурни.
– Стюарт Уилмот пригласил меня на свои публичные дебаты с Доном Ранзаком. Они едва не закончились массовой дракой. Потом стало ещё хуже: вандализм, стрельба, похищения, убийства, «самоубийство», которое, я почти уверен, инсценировали. И вдобавок политическая вражда, циничный издатель, разжигающий ненависть, и коррумпированная полиция.
– Идиллический городок в самом центре дерьмовой бури. Чёртовски заманчиво.
Гурни промолчал.
Хардвик хитро прищурился. – Либо тебе очень хорошо платят за то, что ты барахтаешься в этой грязи, либо ты чего-то мне недоговариваешь.
– Кто-то хочет, чтобы я отсюда убрался. Мне прислали угрозу убийством. Я её проигнорировал. Тогда отправитель сделал кое-что ужасное. – Голос Гурни напрягся. – Он перерезал горло молодой альпаке, к которой Мадлен особенно привязалась.
Что-то в Хардвике переменилось. На смену его циничным шуточкам пришло что-то мрачное.
– Что принести господам?
У стола стояла официантка средних лет. Её мягкое круглое лицо хранило следы усталости от нелёгкой жизни.
– Чизбургер средней прожарки и кофе, – ответил Хардвик. Его угрюмый вид заставил официантку обеспокоенно на него посмотреть.
– Клаб-сэндвич, – сказал Гурни. – И чай со льдом.
Она кивнула, ещё раз тревожно взглянула на Хардвика и отошла.
– В общем, – после недолгого молчания сказал Гурни, – у меня есть и личная причина оставаться здесь.
– Ты хочешь их убить. – В будничном тоне Хардвика слышалась простая и убедительная поддержка такого решения. – Уже знаешь кого?
– Пока нет. Думаю, мерзавец, убивший альпаку Мадлен, виновен как минимум в четырёх убийствах в Гладстоне. Возможно, в пяти, если «самоубийство» Ранзака было инсценировано.
Хардвик медленно кивнул. В этом жесте сочетались мрачность и решимость.
– Итак: мёртвая альпака, убитая горем жена, пять трупов, бесполезная полиция, мишень у тебя на спине и ни малейшего понятия, что происходит.
– В целом верно.
– Может, у тебя есть тайный план, о котором ты мне не говоришь?
– Я недостаточно ясно вижу ситуацию, чтобы составить план. Хуже того: возможно, именно мой взгляд на происходящее мешает мне его составить.
– Это ещё что значит?
– Незадолго до моего ухода из полиции Нью-Йорка к нам пришёл молодой парень и признался, что под принуждением сыграл небольшую роль в давнем убийстве. Он не отступал от своей версии, а свидетелей, способных её опровергнуть, не было. Поэтому начальство участка сочло его показания достаточными, чтобы закрыть дело.
– Но?
– Но мне это никогда не нравилось. Он казался лжецом – даже выглядел как крыса. Я был уверен, что он участвовал в убийстве куда больше, чем признаёт.
– И что?
– Насчёт лжи я оказался прав, только понял всё наоборот. Он участвовал в убийстве не больше, чем утверждал. Меньше.
– И какое это имеет отношение к гладстонской заварухе?
– Чутьё подсказывает, что и сейчас я что-то переворачиваю с ног на голову. Делаю предположение, даже не сознавая, что его делаю.
– Похоже, твой внутренний Шерлок окончательно свихнулся.
– Самое опасное – то, в чём я уверен. Именно это способно ввести меня в заблуждение. Примерно год назад в Уолнат-Кроссинге случилась сильная буря. Электричество отключилось. Когда такое происходит, наши пожарные извещатели издают по одному резкому сигналу. Но тогда каждые десять секунд раздавались сигналы из всех комнат. И так несколько часов. Я не знал, как их отключить. Перепробовал всё. В конце концов вызвал электрика и объяснил проблему. Он приехал, прошёл по комнатам и отключил все извещатели на потолках. Но сигналы не прекратились. Я решил, что в перекрытиях, должно быть, установлены резервные устройства. В этом не было смысла, но и непрерывное пищание казалось необъяснимым. Оказалось, всё гораздо проще. Пищали вовсе не потолочные пожарные извещатели, а датчики CO₂ у плинтусов. Когда питание в доме отключается, они переходят на батарейки, а при низком заряде начинают подавать предупредительные сигналы.
Хардвик пожал плечами. – Ну, ошибся. Перепутал один писк с другим. И что?
– Важно, почему я ошибся. Услышав сигналы датчиков CO₂, я решил, что это пожарные извещатели, потому что звуки были совершенно одинаковые.
– И дальше?
– А дальше произошло самое интересное. Я был настолько уверен, что пищат извещатели на потолке, что действительно слышал звук сверху. Слышал его над головой, а не у плинтуса под ногами.
– И что ты из этого выводишь?
– Что мои убеждения способны заслонять то, что на самом деле сообщают мне органы чувств.
– И искажать твоё представление о происходящем в Гладстоне?
– Возможно.
Хардвик сверкнул своей холодной ухмылкой. – Что ж, раз я ни черта не знаю об этом деле, мои органы чувств должны работать как следует.
Вернулась усталая официантка с клаб-сэндвичем Гурни и чизбургером Хардвика, пообещав вскоре принести напитки.
Хардвик откусил большой кусок чизбургера, задумчиво прожевал и положил его на тарелку. – Если оставить в стороне эту глубокомысленную чепуху о пищании, что, по-твоему, здесь происходит? У тебя наверняка есть теория. Ты же на них помешан.
– У меня несколько теорий, но ни одной я не доверяю.
– Какая любимая?
– «Любимая» – слишком положительное слово.
Гурни пересказал гипотезу, которой делился с Хоскинсом: кто-то убил трёх женщин, прикрывшись пылевой бурей гладстонских конфликтов и насилия, а затем инсценировал «самоубийство» Ранзака, чтобы свалить на него убийства.
– Господи, – пробормотал Хардвик. – Если это твоя лучшая версия, остальные, должно быть, вообще безумные.
– Спорить не стану. А самая неправдоподобная из всех – официальная: будто Ранзак по неизвестным причинам убил женщин, а потом покончил с собой, чтобы избежать ареста.
– Здешние копы продажные или просто идиоты?
– Подозреваю, и то и другое. Они закрыли дела об убийствах и предполагаемом самоубийстве с рекордной быстротой. Думаю, чтобы не допустить более глубокого расследования, которое могло бы вскрыть связи полиции с Ранзаком.
Официантка принесла Хардвику кофе, а Гурни – чай со льдом. Хардвик, пригубив кофе, поморщился. Чай Гурни оказался слабым и безвкусным.
Когда они доели, Гурни рассказал Хардвику о жуткой находке в доме Агаты Столц и её связи с покупкой гроба. Они сошлись на том, что убийство Столц, по-видимому, было совершено из практических соображений и не связано с мотивом последующих преступлений. И всё же в том, что убийца воспользовался именно топориком, было нечто нарочитое.
Гурни задался вопросом: не был ли это фирменный знак Тайсона Грока, любителя блестящих топориков? Или, напротив, грубая попытка подставить его?
– Чёртов зал зеркал, – проворчал Хардвик. – Всё именно так, как кажется. Если только не наоборот.
– Разумный диагноз.
– Дальше-то что собираешься делать?
Гурни отпил водянистого чая. – Думаю попробовать старую тактическую уловку, чтобы заставить мерзавца показаться. Я нашёл в машине устройство слежения – GPS-маячок с передачей звука. Снимать его не стал.
– Хочешь скормить чушь тому, кто его установил?
– Чушь, которая заставит его появиться в определённом месте в определённое время. Мне надо придумать сообщение, которое он подслушает. Решить, где должна состояться встреча. Насколько уверенным или, наоборот, загнанным он должен себя почувствовать. И всё это при условии, что установивший жучок – тот самый паук в центре паутины.
– А кто же ещё, чёрт возьми?
– Понятия не имею. Может, местная полиция.
– Тогда придумать подходящее сообщение будет чертовски непросто.
– Ещё подумаю.
– Конечно, подумаешь. Ты же только этим и занимаешься.
Хардвик вытащил из салфетницы бумажную салфетку, достал из кармана неизвестно зачем носимый там фломастер, написал номер телефона и подвинул салфетку Гурни.
– Звони, когда придёт пора кого-нибудь пристрелить.
Он надел куртку, взял шлем и зеркальные очки и вышел.
Минуту спустя он уже сидел верхом на урчащем «Харлее», отталкивая его от бордюра.
Человек и мотоцикл скрылись вдали прежде, чем Гурни сообразил, что так и не спросил, остановился ли Хардвик в мотеле Гладстона или в собственном доме в Диллвиде. Было в Хардвике что-то такое, из-за чего бытовые мелочи попросту не приходили на ум. Куда легче представить его с «Глоком» в руке, чем с зубной щёткой.
Мысль о зубной щётке заставила Гурни вообразить, как он просыпается в собственной постели, варит кофе на своей кухне, смотрит на пруд и распускающиеся клёны на дальнем склоне – и хотя бы день-другой наслаждается покоем. Эта картина неудержимо манила.
По дороге в Уолнат-Кроссинг он остановился на заправке, чтобы наполнить бак, размять ноги и купить бутылку крепкого холодного чая взамен того, что подали у Эллы.
Домой он приехал немного позже четырёх и с удивлением увидел машину Мадлен, припаркованную возле грядки со спаржей. Может, ссора с сестрой в Нью-Джерси заставила её сократить поездку? Или её вернула какая-то другая неприятность?
Он уже собирался проверить, дома ли она, когда заметил Мадлен в одной из её ярко-розовых футболок. Она шла по скошенной дорожке между верхним пастбищем и лесом. Вместо того чтобы ждать дома, пока она обойдёт пастбище, Гурни направился по пересекающей дорожке к двум креслам «адирондак» на вершине холма. Он рассчитывал оказаться там примерно одновременно с ней.
Он рассчитал верно. Они встретились у кресел, долго обнимались, а затем Мадлен ответила на вопрос, который он ещё не успел задать.
– Просто захотелось домой. Может, здесь не настолько безопасно, как в Нью-Джерси, но у меня есть ружьё, и я умею им пользоваться. С сестрой было хорошо, но на самом деле я хотела быть здесь. Моё место – здесь.
Его захлестнули противоречивые чувства: тревога и сочувствие смешались так, что он не нашёл слов. Ведь сам он вернулся по той же причине.
– Не волнуйся, – добавила она. – Я смогу за себя постоять.
Он придвинул большие деревянные кресла поближе друг к другу, и они уселись лицом к холмам, где рощицы поздней черёмухи чередовались с лугами, покрытыми полевыми цветами. На пастбище, спускавшемся к их дому, цвели голубянки – крошечные четырёхлепестковые цветки, каждую весну появлявшиеся здесь в изобилии.
– Пойдём, – немного погодя сказала Мадлен. – Прогуляйся со мной.
Они прошли совсем немного, когда она замерла перед покрытой мхом каменной плитой у края тропы. – Боже мой, какой удивительный оттенок зелёного!
Гурни кивнул. В природе хватало красок, одни ярче других, но лишь немногие вызывали у него сильные чувства. Конечно, голубое небо ему нравилось больше серого, а красный цвет он не любил – возможно, потому, что тот напоминал о крови, которой он повидал слишком много. И он ни разу не купил себе ни рубашки песочного цвета, ни коричневого пиджака. Вот и всё, что он мог сказать о своём отношении к цветам. Может, ему чего-то недоставало, раз реакции Мадлен настолько отличались от его собственных?
– Знаешь, – сказала она с удивительной уместностью, когда они всё ещё смотрели на изумрудный мох, – мы замечаем то, что для нас важно. Всё остальное кажется помехой. – В её голосе было столько мягкости и душевной близости, что слова не прозвучали упрёком. Она взяла его за руку, и они неторопливо пошли дальше.
Когда они спускались по пологому склону к дому, Мадлен предложила свернуть на другую тропинку, ведущую к полю к западу от дома. Оттуда можно было любоваться великолепными закатами.
Там же они похоронили альпаку. Подойдя к могиле, отмеченной выбранной ими вместе плитой из голубого камня, они долго молча стояли, не разжимая рук.
В глазах Мадлен стояли слёзы. Она открыла рот, словно собираясь что-то сказать, но с губ сорвался лишь дрожащий вздох. Для Гурни он выразил больше горя, чем любые слова.
По дороге к дому она сжимала его руку почти до боли.
Весь вечер Мадлен продолжала молчать, и Гурни становилось всё яснее: нападение на альпаку, это беззащитное, безобидное животное, пробудило страшный отголосок ещё более глубокого горя – гибели их четырёхлетнего сына двадцать лет назад под колёсами машины, водитель которой скрылся. Преступление так и не раскрыли. Дело об убийстве, которое он не сумел довести до конца.
В ту ночь ему приснился – кажется, уже в двадцатый раз – сон, который он называл «сном о Дэнни». Странное, сжатое повторение того, что случилось на самом деле.
Они идут на детскую площадку солнечным днём.
Дэнни шагает впереди.
Идёт за голубем по тротуару.
Сам он присутствует здесь лишь отчасти.
Обдумывает неожиданный поворот в деле об убийстве, над которым работает.
Отвлекается на блестящую мысль, возможную разгадку.
Голубь сходит с тротуара на проезжую часть.
Дэнни следует за ним.
Тошнотворный удар, от которого замирает сердце.
Тельце Дэнни подбрасывает в воздух, оно падает на асфальт, катится.
Катится.
Красный БМВ уносится прочь.
С визгом шин заворачивает за угол.
Исчезает.
Гурни проснулся, охваченный той же мучительной скорбью, какую этот сон приносил всегда. Уже два десятилетия кошмар нападал на него с непредсказуемыми промежутками. Всё, мгновение за мгновением, происходило одинаково, в точности как он помнил. И страшная боль в сердце ничуть не ослабевала. Вся его жизнь словно сводилась к памяти и раскаянию, к своей несостоятельности как отца, мужа и детектива.
Едва забрезжил рассвет, он встал, оделся в полутьме и тихо вышел из дома. От сырого холода его передёрнуло. Он подумал, не заняться ли чем-нибудь полезным – наполнить кормушки для птиц, разжечь огонь в печке, – но ничего не сделал.
– Дэвид?
Он обернулся. Мадлен стояла в открытой боковой двери и тревожно смотрела на него.
– Холодно, – сказала она. – Ты в порядке?
– Не спалось. Вышел подышать.
– Принести тебе свитер?
– Нет. Я… Мне лучше зайти.
Он пошёл за ней через прихожую в большую кухню фермерского дома. Дверца дровяной печки была открыта, словно Мадлен собиралась подложить дров, но вместо этого пошла его искать. Она указала на печку.
– Хорошо бы в такое утро развести огонь.
Через двадцать минут они сидели за столом у застеклённых дверей и молча ели овсянку, которую Мадлен приготовила, пока он возился с печкой.
Когда её миска была ещё наполовину полной, она отложила ложку и долго, вопросительно посмотрела на мужа. – Хочешь об этом поговорить?
Он моргнул, замялся. – Поговорить о…
Она ждала.
– Мне опять приснился тот сон.
Она не удивилась.
– Перед самым рассветом, – сказал он. – Всё как всегда. Мы идём вместе. Идём, и…
Зазвонил телефон. Звук был резким, но Гурни испытал облегчение: разговор прервался. Увидев на экране имя Барстоу, он поднялся и отошёл от стола, словно хотел отдалиться от сна.
– Кайра?
– Не знала, проснулся ли ты в такую рань, но потом я целый день буду занята. Хотела ответить на твои вопросы. Можешь сейчас говорить?
– Да.
– Мы нашли совпадения для следов протекторов, только вряд ли они помогут. Такие шины ставили в заводской комплектации на пикапы «Форд F-150» примерно шесть модельных лет; по дорогам ездят миллионы таких машин. Судебно-лингвистическая экспертиза предполагаемой предсмертной записки, похоже, тоже не даст определённого ответа. Возможно, это подделка, но уверенности мало. Среди мелких тревожных признаков – точка с запятой. Этот знак препинания ни разу не встречается ни в одном тексте выступлений Ранзака, ни в его деловых предложениях, ни в письмах редактору. Но делать вывод на основании одной нетипичной точки с запятой я бы не советовала.




























