Текст книги "Царская Русь"

Автор книги: Дмитрий Иловайский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 54 страниц)

28 октября неприятельские гайдуки и каменщики скрытно подошли к стене, заключавшейся между Покровской башней и Покровскими водяными воротами (со стороны реки Великой), и, закрываясь особо устроенными щитами, начали кирками и ломами подсекать основные стены. Вскоре часть этой каменной стены обвалилась в реку Великую; но за ней оказалась еще деревянная стена, последнюю неприятели хотели поджечь, между гем как из орудия из Завеличья направляли свои ядра в го же место. Несмотря на отчаянное сопротивление, гайдуки упорно продолжали подрубать стены. Воеводы велели провертеть окна в деревянной стене и стрелять в них из ручниц, лить на них горячую смолу, деготь и кипяток, бросать зажженный осмоленный лен и гранаты с порохом. Тогда гайдуки, не стерпя ожогов и удушливого дыма, побежали прочь. Но часть их так подрубилась под стены, что невозможно было их достать выстрелами или горючими снарядами. Воеводы, по чьему-то хитрому совету, велели устроить длинные шесты, а к ним привязать кнуты или ремни и веревки с железными крюками на концах; забрасывая эти крюки, осажденные хватали ими гайдуков за одежду и затем выдергивали из-под стены, а стрельцы тотчас поражали их из самопалов. Устрашенные тем, и остальные гайдуки обратились в бегство. Раздраженный неудачей, Баторий велел усилить пальбу по городу и спустя несколько дней (2 ноября), сделать новый приступ от реки Великой, которая уже покрылась льдом; но и этот приступ был отбит с большим уроном.

Извещая царя о своих успехах и потерях, воеводы просили о присылке подкреплений. Царь исполнил их просьбу. Но отряды, пытавшиеся проникнуть в город на лодках по Великой, большей частью были перехватываемы неприятелем. Так, в конце сентября или вначале октября месяца, Никита Хвостов, высадясь на берег, пытался незамеченным проникнуть в город с 600 стрельцов. Но из них только одной сотне удалось пробраться сквозь неприятельскую цепь, а остальные без успеха воротились на лодки. При этом сам Хвостов попался в плен. «Я не видывал такого красивого и статного мужчины, как этот Хвостов, – говорится в одном польском дневнике, веденном во время осады. – Он мог бы поспорить со львом; еще молодой, лет под 30. Все войско ходит на него дивиться». Удачнее оказалась попытка проникнуть в город сухим путем между неприятельскими лагерями; такая попытка удалась стрелецкому голове Мясоедову, хотя при сем он и потерял часть людей, однако успел привести несколько сот стрельцов, и это подкрепление оживило бодрость осажденных, а осаждающих привело еще в большее уныние. Наступала уже суровая зима; неприятели терпели стужу, недостаток съестных припасов и частые тревоги от русских вылазок. Войско роптало. Поляки и литовцы выражали сильное желание воротиться домой, а наемные отряды требовали еще уплаты жалованья. Главное неудовольствие обратилось на гетмана Замойского; его обвинили в том, что он, много лет потратив на ученье в итальянских школах, отстал от воинской науки и своим упрямством только губит войско. На него писали пасквили в прозе и стихах. Но Замойский в этих трудных обстоятельствах обнаружил замечательную твердость духа и силу воли. Строгими наказаниями он старался поддержать дисциплину и склонял короля к продолжению осады. Так как в порохе ощущался большой недостаток (из Риги подвезли его небольшое количество), то пришлось отказаться от надежды взять город бомбардировкой и приступами, и король изменил осаду в обложение или блокаду, для чего отвел войско далее от стен и расположил его в наскоро построенных избах и бараках.

Во время псковской осады совершались любопытные действия и на других театрах войны. Во-первых, предприятие поляков против Псково-Печерской обители. Сия обитель, как мы видели, обновленная дьяком Мунехиным, расположенная верстах в пятидесяти к западу от Пскова, находилась тогда на дороге в Лифляндию и потому много мешала сообщениям королевского войска с этим краем. Ее каменные стены и башни были снабжены пушками; кроме вооружившихся монахов, ее обороняли стрельцы и дети боярские, под начальством Юрия Нечаева. Высылаемые им отряды перенимали обозы, шедшие из Риги с разными припасами под Псков, и били появлявшихся в окрестностях польских фуражиров. Чтобы положить конец таким подвигам, Баторий послал Фаренсбаха с немцами и Борнемису с уграми, дал им пушки и велел взять монастырь. Но тщетно эти начальники водили своих людей на приступы. Все их попытки окончились полным поражением, и они со стыдом ушли назад. С другой стороны, король послал особое войско под начальством Кристофа Радивила и Филона Кмиты вглубь Московского государства, чтобы отвлечь москвитян от вторжения в литовские пределы. Радивил разбил несколько встречных московских отрядов и дошел до города Ржева, т. е. до берегов Волги, откуда уже недалеко было до Старицы, где пребывал тогда Иван Васильевич со своей придворной дружиной. Но обманутый ложными вестями о многочисленности войск, окружавших царя, Радивил повернул назад. А Иван Васильевич, узнав о том, что опасность была так близка, перепутался и с своим двором бежал в Александровскую Слободу. Наконец, важные военные действия совершались в это время со стороны шведов. Пользуясь тем, что русские силы были заняты борьбой с польским королем и что для этой борьбы пришлось ослабить русские гарнизоны в ливонских городах, шведы, предводимые Понтусом де-ла-Гарди, продолжали свои завоевания в Эстонии. Тут самой чувствительной для нас утратой была Нарва; с ее завоеванием прекратилась и наша непосредственная балтийская морская торговля с Западной Европой. После Нарвы де-ла-Гарди овладел соседним Ивангородом и далее на востоке нашими городами Ямом и Копорье; потом обратился опять назад, взял Вейсенштейн и осадил Пернов, т. е. вторгся уже в самую Ливонию, чем причинил досаду своим союзникам полякам, которые смотрели на Ливонию как на свою добычу. Когда осада Пскова пошла неудачно и замедлилась, шведы предложили Баторию прийти к нему на помощь; но предложение этих союзников было отклонено^{51}.

В таких печальных для России обстоятельствах, навлеченных на нее близорукой политикой, тиранством и трусостью Ивана Грозного, сей последний как бы забыл о многочисленной остававшейся у него рати и все свои надежды возлагал на переговоры, на иноземное посредничество. Так как обращения за содействием к преемнику Максимильяна II, воображаемому союзнику нашему германскому императору Рудольфу II, оставались бесполезны, то при московском дворе вспомнили о римской курии и постарались возобновить с ней сношения, прерванные после Василия III. Хотя со стороны пап за это время и было сделано несколько попыток вновь завязать сношения с московским государем и даже расположить его в пользу церковного единения предложением королевского титула, но эти попытки обыкновенно разбивались о враждебность к России польских королей Сигизмунда I и Сигизмунда Августа, которые постоянно препятствовали таковым сношениям и прямо не пропускали папских послов чрез свои владения. В Москву, вероятно, доходили вести об этих попытках, и вот теперь, в трудную минуту, там решили ими воспользоваться. Еще во время второго, т. е. великолуцкого похода Батория, Иван Васильевич «приговорил» с сыном своим царевичем Иваном и с боярами послать гонцом Истому Шевригина, в сопровождении толмача, с грамотами к цесарю Рудольфу и к римскому папе. Истома был отпущен из Москвы 6 сентября 1581 года и отправился кружным путем через Ливонию и Пернов, потом морем и через Данию в Германию, а оттуда в Рим. Грамоты, написанные Рудольфу, и на сей раз вызвали дружеские, но уклончивые ответы, в которых, однако, настойчиво повторялись прежние намеки, что царь напрасно воюет Ливонию, ибо она составляет ленную имперскую землю. В Риме же, наоборот, отнеслись весьма сочувственно к просьбе царя о посредничестве в мирных переговорах между ним и Баторием; гонца нашего обласкали и, очевидно, были очень рады случаю возобновить свои попытки к соединению церквей. Папа Григорий XIII назначил своим посланником к Баторию и царю Ивану члена Иезуитского ордена, Антония Поссевина, которого и отправил в Россию вместе с московским гонцом. Не ранее июля того же 1581 года воротился Истома Шевригин к царю с ответными грамотами, а спустя месяц, прибыл к нему и Антоний Поссевин.

В Риме, очевидно, возлагали большие надежды на посольство Поссевина. И действительно, трудно было найти в то время более искусного и опытного дипломата. Он уже был знаком с европейским северо-востоком, ибо незадолго совершил путешествие в Польшу и Швецию, причем убедил шведского короля Иоанна III тайно воротиться в католицизм. Не довольствуясь сим знакомством, Поссевин внимательно просмотрел в папской канцелярии все важные документы, относившиеся к прежним сношениям римской курии с Москвой, а также и некоторые записки о ней европейских послов и путешественников. При своем отъезде он снабжен был от курии ясно определенной инструкцией, которая предписывала ему при заключении мира между королем и царем выставить последнему все участие к нему папы и склонить его как к союзу против турок, так и к соединению церквей, причем поставить ему на вид, что гораздо почетнее будет для него признать главою своей церкви Римского первосвященника, нежели слугу турок патриарха Константинопольского. Поручалось ему также устроить торговые сношения Руси с Венецией, а вместе с тем, под предлогом приезда в Москву купцов-католиков, испросить дозволения на постройку в ней католических храмов. Кроме того, поручалось собрать всевозможные сведения о делах, касающихся веры, а также о соседях и военных силах москвитян. В Праге, после посещения цесарского двора, Поссевин расстался с Шевригиным: последний поехал в Москву опять кружным путем чрез Балтийское море, а посол-иезуит отправился к Баторию, которого нашел в Вильне, в июне 1581 года, во время его приготовления к псковскому походу. Король сначала недоверчиво отнесся к миссии иезуита, но скоро поддался его искусным внушениям, раскрыл ему свои виды и планы и взял его с собой в поход. В Полоцке они расстались: король двинулся к Пскову, а Поссевин направился к царю, который тогда находился в Старице. Деятельный иезуит не терял времени даром и на самом пути своем. Впоследствии он с удовольствием доносил в Рим о том, как совратил в католичество начальника конвоя, данного ему королем (начальник этот был православный русин), и как потом совратил туда же одного русского переводчика.

На Московской границе Поссевина принял высланный царем русский конвой, состоявший из отряда всадников, одетых в шелковые кафтаны с золотыми позументами. Но царь, очевидно, догадывался, с кем имеет дело, и потому в наказе назначенному при после приставу (Залешанину-Волкову) поручалось на вопросы о войне с Баторием отвечать обстоятельно, но если посол начнет «задирать» и говорить о вере, то сказать, что «грамоте не учился», и ничего про веру не говорить. В Старице папскому посольству был оказан весьма почетный прием; тут между разными дарами, присланными папой, посол привез царю печатную книгу о Флорентийском соборе на греческом языке, 20 августа дана была ему первая аудиенция, за которой последовало роскошное угощение. Посольство погостило в Старице более трех недель, в течение которых часто вело переговоры с самим царем или с его боярами о торговых сношениях москвитян с Венецией, а главное, об условиях перемирия с польским королем и об общем союзе против турок. Но разговоры о церковном вопросе постоянно отклонялись царем впредь до замирения с Польшей. Чтобы ускорить это замирение, Поссевин отправлен был в королевский лагерь под Псков; при царском дворе остались два патера из его товарищей. После того обоюдные гонцы с письмами нередко скакали между Псковом и Александровской Слободой (куда царь бежал из Старицы); но мирные переговоры плохо подвигались вперед, потому что король желал прежде овладеть Псковом и потом уже предписать мир Иоанну; а последний с своей стороны никак не мог помириться с мыслью о потере всех своих завоеваний в Ливонии, на чем прежде всего настаивал Баторий. В этих переговорах, как и следовало ожидать, иезуит-посредник уже с самого начала повел себя пристрастно, т. е. держал сторону короля-католика против православного царя, хотя постоянно ставил на вид последнему свое якобы радение о его пользах. Поссевин, очевидно, желал, чтобы вся Ливония сосредоточилась в польских руках, надеясь с их помощью восстановить там католицизм; поэтому в своих письмах Ивану Васильевичу он явно старался запугать его могуществом Батория и предрасположить к уступке Ливонии.

С одной стороны, запугивания подействовали на Иоанна, а с другой – неудачная и надолго затянувшаяся осада Пскова побудила и Батория к открытию непосредственных переговоров о перемирии. Из Москвы отправлены уполномоченными для сего князь Димитрии Елецкий и печатник Роман Алферьев, а из королевского стана Януш Збаражский, воевода брацлавский, Альбрехт Радивил, надворный литовский маршалок, оба католики, и Михаил Гарабурда, секретарь великого княжества Литовского, православный. В декабре 1582 года уполномоченные той и другой стороны вместе с папским послом съехались между Порховым и Запольским Ямом и расположились в деревне Киверова Горка. Местность была разорена и опустошена войной, так что папскому послу и польским сановникам пришлось жить в курных избах и терпеть всякого рода лишения, но русские послы и их свита, по словам Поссевина, щеголяли своими нарядами и конскими приборами и имели с собой обильные запасы; кроме того, снабжались съестными припасами из Новгорода, так что имели возможность ежедневно угощать сего посредника. Впрочем, холод и другие лишения не особенно вредили Поссевину, ибо он отличался крепким, закаленным организмом. Под его собственным председательством и происходили мирные переговоры, открывшиеся заседанием 13 декабря: по правую от него руку садились польские послы, по левую русские; подле стоял переводчик, родом русин (которого иезуит, по-видимому, успел совратить в католичество). На этом первом заседании прочитаны были верительные грамоты обеих сторон.

Меж тем Баторий уступал ропоту польских и литовских панов и увел их из псковского лагеря, а сам отправился в Вильну; он намерен был убеждать сейм к новым пожертвованиям на продолжение войны. Под Псковом остался Замойский только с наемными отрядами; он терпел все невзгоды, ропот войска, частые русские вылазки, однако продолжал блокаду города, чтобы совершенным отступлением от него не дать москвитянам повода к торжеству и к требованию более выгодных мирных условий. Но свою славу искусного политика и мужественного воеводы Замойский омрачил следующим гнусным поступком. Из польского лагеря явился в город один русский пленник с ларцом и запиской к князю Ивану Петровичу Шуйскому. Записка была составлена от имени немца Моллера, который прежде вместе с Фаренсбахом находился в царской службе и теперь будто бы хотел вновь перейти на русскую сторону, а наперед посылал ящик со своей казной и драгоценностями. Шуйский, по совету других воевод, остерегся сам открывать ящик и поручил это сделать слесарю; оказалось, что ящик был наполнен порохом и заряженным огнестрельным оружием. Возмущенный таким коварством, Шуйский, как рассказывают, послал Замойскому вызов на поединок, который, однако, не состоялся.

Заседания уполномоченных в Киверовой Горке происходили почти ежедневно; всех заседаний насчитывали более двадцати. Уже отсюда видно, как медленно подвигались вперед мирные переговоры и как упорно обе стороны отстаивали свои условия. Главным препятствием для соглашения по-прежнему служила Ливония. Московские послы пытались удержать хотя небольшую ее часть, один только Дерптский округ; но польские уполномоченные требовали уступки всех занятых русскими ливонских городов и замков, требовали еще и денежного вознаграждения за военные издержки. Москвитяне затянули переговоры и потому, что знали о трудном положении польского войска, осаждавшего Псков, ждали более решительных действий со стороны московских воевод и снятия осады. Но эти воеводы сидели по городам или стояли в поле и бездействовали, как, например, князь Юрий Голицын в Новгороде, Мстиславский в Волоке и т. д. Один Шуйский ратоборствовал во Пскове. 4 января 1582 года он сделал сильную вылазку, сорок шестую по счету, побил много неприятелей и взял знатное количество пленных. После сей вылазки один из королевских дворян, Станислав Жолкевский (родственник гетмана Замойского и сам знаменитый впоследствии польский гетман), прискакал на место посольского съезда с донесением от Замойского; последний извещал польско-литовских послов, чтобы они поспешили как можно скорее заключить перемирие, ибо ему сделалось почти невозможным поддерживать долее свою блокаду.

Тогда князь Збаражский сообщил русским послам, чтобы они немедленно объявили свои последние условия, так как от короля будто бы получен приказ прервать переговоры; затем дал им сроку три дня. Антоний Поссевин хотя и возбуждал против себя неудовольствие самих поляков тем, что более заботился об обращении московского государя в католицизм, чем о польских интересах, однако он неизменно держал их сторону, подтверждал их требования и также торопил русских. Напрасно москвичи повторяли ему, что если царь уступит всю Ливонию, то у него не будет пристаней морских и нельзя будет ему ссылаться с папой, цесарем и другими государями, нельзя будет войти с ними в союз против бусурман. Ничто не помогало. В польском лагере гетман Замойский и его приближенные, по словам очевидца, рассуждали таким образом: «Согласись мы оставить за великим князем Московским только часть Ливонской страны, он усилится от морской торговли и может вернуть прежнее могущество; тогда придется вести новую войну. Гораздо же лучше теперь доканать его». Иезуит-посредник усердно действовал в этом смысле. Испуганные угрозами, наши послы, наконец, согласились объявить самое последнее условие, заранее разрешенное царем и его думой, т. е. уступку всей Ливонии; кроме того, отступились от возврата Полоцка и Велижа. Поляки со своей стороны возвратили нам все занятые ими псковские пригороды, т. е. Великие Луки, Заволочье, Холм, Остров и пр. На этих условиях в Киверовой Горке заключено было десятилетнее перемирие, начинающееся от 6 января 1582 года. Когда дошло дело до написания договорных грамот, то возникли сильные пререкания по поводу царского титула и выражений насчет уступки ливонских городов. Во время этих споров Поссевин, от природы человек вспыльчивый и довольно сварливый, бранился и кричал на русских послов и однажды до того вышел из себя, что вырвал из рук князя Елецкого черновую договорную запись и бросил ее, а самого князя схватил за воротник его шубы, оборвал застежки, и, повернув лицом к двери, выгнал его из своей избы. Наконец, согласились на том, чтобы написать Ивана Васильевича царем и государем лифляндским и смоленским только в московском договорном списке; согласились также написать уступку не только ливонских городов, завоеванных поляками, но и тех, которые были еще заняты русскими.

17 января защитники Пскова увидали со своих стен большое движение в неприятельских лагерях и приближавшуюся толпу конных и пеших людей. Воеводы думали, что поляки затевают новый приступ. Но от толпы отделился русский боярский сын, по имени Александр Хрущов; впущенный в город, он вручил воеводам перемирную грамоту от русских послов. Велика была во Пскове радость граждан, освободившихся от тягостной осады. Еще более радовались поляки столь выгодному для них миру. Замойский устроил в своем стане пир и звал на него русских воевод. Шуйский отпустил своих товарищей, но сам не поехал. В первых числах февраля польский гетман снялся с лагерей и двинулся в Ливонию отбирать у русских уступленные ими города и замки. Особенно чувствительна была для нас потеря Дерпта или Юрьева Ливонского, который 24 февраля перешел в руки поляков. В этом городе издревле находилась значительная русская колония, а со времени русского завоевания в течение слишком двадцати лет он успел до некоторой степени обрусеть; в нем основалась православная епископия и появились многие православные храмы. Здесь уже успело смениться целое поколение русских граждан. Выселяемые отсюда в Новгород и Псков, граждане эти и их семьи прощались с Юрьевым как с своим родным городом, в последний раз молились в своих приходских храмах и со слезами причитали над могилами родственников.

Уступая ливонские города Баторию, в Москве питали надежду, отделавшись от сильнейшего врага, потом ударить всеми силами на более слабого, т. е. на шведов, чтобы отнять у них обратно Нарву и другие эстонские города, взятые ими у русских. Посему московская дипломатия во время мирных переговоров с Польшей старательно отклоняла предложенное Поссевином посредничество для заключения мира со шведами. Надежда отобрать у них взятые города особенно усилилась после того, как де-ла-Гарди двинулся было к берегам Невы и осадил Орешек, но здесь потерпел поражение и со стыдом ушел назад. Около этого времени, именно в июне 1582 года, в Москву прибыли те же польско-литовские уполномоченные, князь Збаражский с товарищами, для подтверждения перемирного договора. При сем они требовали, чтобы царь оставил Эстонию в покое и не воевал ее во время десятилетнего перемирия. Поляки не только не желали допустить русских вновь утвердиться на эстонском побережье, но и сами надеялись отнять это побережье у шведов, чтобы все бывшие ливонские владения сосредоточить в своих руках. Царь принужден был согласиться на новое требование. Со шведами завязались переговоры, которые окончились в следующем 1583 году заключением трехлетнего перемирия на реке Плюсе. Не только Ругодив или Нарва, но и русские города Ям, Иван-город и Копорье остались в руках шведов. Кроме вмешательства поляков, на заключение этого перемирия повлияло также происходившее тогда восстание, вновь поднятое в Казанской области Луговыми черемисами.

Бедственно для России окончились усилия царя Ивана, направленные на завоевание Ливонии и приобретение балтийских берегов. Почти двадцатипятилетняя непрерывная война с западными соседями крайне расстроила и разорила Московское государство; она стоила ему огромных материальных жертв; многие тысячи людей погибли в битвах, в плену, от болезней и голода; множество городов и сел было выжжено и в конец опустошено. Один современный летописец (псковский) с горечью заметил: «царь Иван не на велико время чужую землю взял, а по мале и своей не удержа, а людей вдвое погуби». Напрасно некоторые новые историки пытаются оправдать Ливонские войны Ивана широкими политическими замыслами, а его неудачу – военными талантами Батория и отсталостью русских в ратном искусстве сравнительно с западными европейцами. Напротив, чем ближе всматриваемся мы в эту эпоху, тем яснее выступает вся политическая недальновидность Грозного, его замечательное невежество относительно своих соперников по притязаниям на Ливонию, его неуменье их разделить и воспользоваться их слабыми сторонами. Первые успехи совершенно его ослепили: вместо того чтобы вовремя остановиться и упрочить за Россией обладание ближайшим и нужнейшим краем, т. е. Дерптско-Нарвским, он с тупым упрямством продолжал стремиться к завоеванию целой Ливонии и тогда, когда обстоятельства уже явно повернулись против него.

Блестящие успехи Батория можно только отчасти объяснять его талантами и отсталостью москвитян в ратном искусстве. Последнее обстоятельство не мешало им, однако, при деде и отце Ивана и в первую половину его собственного царствования наносить иногда поражения западным соседям, отвоевывать у них города и целые области. Если на стороне Батория было превосходство его личных военных способностей, то на стороне Ивана находилось важное, подавляющее преимущество: его неограниченное самодержавие, которое могло двигать всеми русскими силами и средствами как одним человеком, тогда как Баторий принужден был постоянно бороться с разными противодействиями и препятствиями в собственном государстве. Обстоятельства благоприятствовали Ивану и в том отношении, что во время его борьбы с Баторием южные пределы России не требовали больших усилий для своей обороны, ибо крымские татары были отвлечены происходившей между турками и персами войной, в которой хан участвовал как вассал султана. Но дело в том, что Ливонская война тогда не пользовалась в России сочувствием народным (была малопонятна для народа, непопулярна), что тиран собственными руками истребил своих лучших воевод и советников и остался при худших, а сам он в минуту наибольшей опасности только обнаружил свою ратную неспособность и недостаток личного мужества. («Бегун» и «хороняка», как называет его Курбский.) Его тиранство вместе с этой неспособностью, очевидно, отвратило от него сердца многих русских людей. Сие важное обстоятельство во время войны с Баторием особенно сказалось множеством перебежчиков из служилого сословия. В числе их находились и знатные люди; так Давид Бельский, подобно Курбскому, ушел к королю и потом давал ему гибельные для русских советы во время последней войны. Грозный даже не сумел воспользоваться геройской обороной Пскова, и, когда надобно было энергически действовать всеми силами для полного отражения неприятеля, ждал своего спасения от иноземного вмешательства и лукавого посредничества иезуита Поссевина.

Если в чем Иван и был лично силен, так это в словесных препирательствах, что не замедлил испытать на себе тот же Поссевин.

По заключении Запольского мира Антоний вместе с русскими уполномоченными отправился в Москву, одушевленный явной надеждой пожать здесь плоды своих трудов и приступить к осуществлению обещании царя относительно христианского союза против турок, а главное относительно хотя и не обещанного, но подразумеваемого соединения церквей. Антоний прибыл 14 февраля и нашел московский двор облеченным в «смирныя» (траурные) одежды, по случаю смерти царевича Ивана Ивановича. Иезуита с его свитой поместили в Китай-городе в доме Ивана Серкова. Вообще, папского посла приняли по-прежнему с почетом и учтивостью; для переговоров с ним был назначен новгородский наместник Никита Романович Юрьев-Захарьин с товарищами. Иезуит, однако, должен был тотчас почувствовать, что в нем не только более не нуждаются, но что и благодарности к нему особой не питают. Да оно и естественно. В Москве теперь очень хорошо понимали, что папское посредничество не принесло нам существенной пользы в войне с Баторием, что Поссевин держал его сторону и помог ему оттягать у нас все ливонские владения и что согласием его на перемирие мы более всего обязаны не Поссевину, а стойкости осажденного Пскова. Поэтому на переданное иезуитом предложение Батория послать совместно с ним войска против крымских татар царь отвечал, что он находится в мире с ханом. На ходатайство о дозволении венецианам приезжать в Московское государство для торговли, имея при себе священников, дано согласие, но с условием: учения своего не распространять и церквей своих не строить. Точно так же на предложение послать в Рим русских мальчиков для науки отвечали, что скоро таких мальчиков набрать нельзя, а когда наберут, то пришлют. Когда же Поссевин начал домогаться, чтобы царь удостоил его беседой наедине о церковном вопросе, то получил в ответ, что о таких важных делах царь никогда не рассуждает без своих думных людей и что вообще подобный разговор повлечет за собой споры, из споров может возникнуть вражда; а потому лучше разговоры о вере оставить. Но иезуит настаивал и соглашался вести беседу в присутствии бояр. Царь уступил и назначил для сей беседы 21 февраля.

Очевидно, Поссевин надеялся что-то достигнуть помощию своих богословских познаний и ловкости в диалектике. Наивная надежда и слишком малое знакомство как с религиозным русским строем, так и с личностью Ивана Васильевича! Царь уже имел случай и прежде показать свою начитанность, и свои полемические способности в церковных вопросах. А именно в 1570 году в Москву приезжали для заключения перемирия послы короля Сигизмунда Августа, Кротовский, Лещинский и Тальвош, в сопровождении многочисленной свиты, состоявшей из протестантского и католического священников. В качестве первого священника состоял Иван Рокита, родом чех, принадлежавший, собственно, к секте Чешских братьев, которая, с одной стороны, примыкала к старому гусситству, с другой – к новому лютеранству. Рокита возымел намерение склонить к своему учению русского царя и добился его согласия на торжественное с ним прение о вере, в царских палатах, в присутствии королевских послов, русских бояр и духовенства. Царь сидел на троне, а Рокита – против него на скамье, покрытой ковром. Иван Васильевич, благодаря частным беседам с ливонскими пленниками и их пасторами, довольно хорошо был знаком с лютеранским вероисповеданием; не обращая внимания на некоторые отличия от него секты Чешских братьев, он в сильных выражениях напал на последователей этого вероисповедания, назвал их отступниками от древней Церкви и Св. Писания, уподобил их свиньям по причине невоздержанной жизни, отрицания постов, икон, святых и монашества, а молитвы их обозвал пустым бормотаньем. В своем высокопарном и пространном ответе Рокита пытался защищать протестантское учение и напал на католичество (о православии он умолчал), называл его монахов, одетых в капюшоны, волками в овечьей шкуре, а иконопочитание уподобил идолопоклонству. На эту речь Иван Васильевич ничего не сказал, а велел доставить ему письменное ее изложение; потом, в свою очередь, написал или велел написать на нее подробное и горячее письменное опровержение, которое и передал Роките перед отпуском послов. Беседы Ивана Васильевича с лютеранскими пасторами о вере иногда оканчивались для них не совсем приятным образом. Так <во время своего ливонского похода в 1577 году царь, проезжая по улицам Кокенгаузена, встретил одного пастора и спросил его, чему он учит. Тот начал излагать учение Лютера, которого приравнял апостолу Павлу. Царь вспылил, ударил кнутом пастора по голове и отъехал от него со словами: «Пошел ты к чорту с твоим Лютером».

Прение царя с Поссевином происходило почти при такой же торжественной обстановке, как и с Рокитой, в Тронной палате, в присутствии бояр и высших придворных чинов (низшие были высланы). Царь вновь повторил, что лучше бы не начинать прений о вере, и прибавил, что ему уже 51-й год и что при конце жизни он не изменит греческой вере, в которой родился; впрочем, разрешил послу говорить все, что он сочтет нужным. На сие Антоний ловко ответил, что римский первосвященник вовсе не предлагает русскому государю переменить старую греческую веру, а только убеждает восстановить ее в древней чистоте и признать то единство церквей, которое было признано на Флорентийском соборе самим греческим императором и русским митрополитом Исидором. Иезуит сослался при этом на ту книгу, которую папа прислал царю, и прибавил, что после соединения царя с папой и другими государями он не только воссядет на своей древней отчине – Киеве, но и в самом Царьграде. На такую заманчивую перспективу Иван Васильевич отвечал, что русские веруют не в греков, а во Христа, что ему довольно своего государства, а других он не желает и что без благословения митрополита и всего освященного собора ему говорить о вере непригоже.