Текст книги "Царская Русь"

Автор книги: Дмитрий Иловайский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 47 (всего у книги 54 страниц)

50

Источники: Тургенева — Historica Russiae Monumenta. T. V. №№ CLX–CLXXXIII. (Документы относительно кандидатуры Ивана Васильевича и его сына на польский престол, донесения в Рим папского нунция Коммендоне, переговоры с Воропаем и Гарабурдою и пр.). «Речь Ивана Васильевича» послу Воропаю в польской передаче и с рус. переводом в Чт. О. И. Др. № 9. 1848. Щербатова Истор. Рос. т. V. (под № 25. Две грамоты Ивана Васильевича к Польским и Литовским вельможам). Памятники дипломатия, сношений. T. I. (Посольство и переговоры Кобенцеля и принца фон Бухау в Москве, посольство кн. Сугорского и дьяка Арцыбашева к Максимильяну, грамота рады Литовской в Москву об избрании на престол Цесаря, согласно с желанием Ивана Васильевича и пр.). У Старчевского т. II. Ioannis Cobencelii de legatione ad Moscovitas epistoła (ibid. Товарища его Бухау Magni Moscoviae ducis genealogia). Малиновский и Пшездецкий— Zrodfa do dziejów polskich. Broel-Plater– Zbiór pamiętników do dziejów polskich T. III. Пособия: Альбертранди Panowanie Henryka Walezyusza i Stefana Batorego. Krakow. 1860. Трачевского «Польское Бескоро-левье». М. 1869 г. Вержбовского — «Отношения России и Польши в 1574–1578 гг. по донесениям папского нунция Лаурео». (Жур. М. Н. Пр. 1882. Август.). Из польских историков наиболее обстоятельное изложение у Марачевского в томе IV.

51

Ливонская хроника Бальтазара Руссова. Script. Rer. I.ivonic. (Рус. перевод в Сборнике материалов по ист. Прибалт, края. T. III). Ливонская летопись Франца Ниенштедта. Monum. Livon. Antiquae. (Рус. перевод в Сборн. м. по ист. Прибалт, края Г. IV). Записки Лаврентия Миллера о временах Стефана Батория (Ibidem). Гиерна Ehst. Lyf. und Lettlaendische Geschichte. Monum. Livoniae Antique. T. I. Датского посла в Москву Ульфельда Hodoeporicon Ruthenicum (У Старчевского Scriptores еxteri. T. L). Гейденштейна De bello Moscovitico (Ibid. T. II). Одерборна loannis Basilidis vitae Libri 3 (Ibidem.). Хроника Стрыйковского. Разрядные книги. См. Древняя Рос. Вивлиофика. T. XIV. и Сборник Муханова Акты отн. к Истор. Запад. Рос. III. стр. 237. (письмо Андрея Сапеги о битве под Венденом). Симбирский Сборник, стр. 67 №№ 88–90. Volumina Legum. IL 191 и след. (Приготовления Батория к войне с Москвой). Дела Польские в Архиве М. Ин. Д. №№ 10–13. Второе послание царя Курбскому и ответ последнего см. Устрялова «Сказания Курбского» T. II. Послание царя Баторию и ответное королевское в Делах Польских № 13. Изданы: письмо царя в Метрике Литов. II. № 68; а ответное послание Батория в западнорус. переводе. Ibid. № 74. Латинский подлинник ответа в Hist. Rus. Mon. I. № CCXXV. To и другое в польск. переводе у проф. Кояловича: «Дневник послед, похода Стеф. Батория» в приложениях, №№ 52 и 58. Приговор Московского Духовного Собора 1580 г. в С. Г. Г. и Д. I. № 200. Акты Арх. Экспед. I. № 308 и Щербатова История Рос. T. V, часть IV. стр. 200 и след. «Донесения о войне Моск, царя с Польск. корол.» (1580–1582) в Сказания иностранцев о России в XVI и XVII веке. Перевод Любича-Романовича. Спб. 1843. Относительно Псковской осады есть особенно красноречивая «Повесть о прихождении Литовского короля Степана на великий и славный град Псков». Эта рукописная повесть послужила главным источником для Карамзина (T. IX). Потом она была напечатана в «Чтен. Об. И. и Др.» № 7. 1847 г. Отдельно издана в Пскове в 1878 г. Об осаде Пскова и вообще о войне с Баторием и переговорах с ним, а также о войне со шведами см. Hist. Rus. Monum. I. №№ CLXXXVI–CCXXXVIII. Переговоры см. также у Бантыш-Каменского 165–170 и в Метрике Литовской II. №№ 45–67. Об осаде Печерского монастыря была особая повесть. О ней у Карамз. к T. IX. прим. 586. «Повесть о начале и основ. Псково-Печерского монастыря». Пск. 1849. Отрывок у Щербатова T. V. Ч. IV, стр. 239–241.

Главный же источник для– этой осады представляет «Дневник последнего похода Стефана Батория в Россию», изданный проф. Кояловичем. Спб. 1867 г. По соображениям издателя, этот Дневник составлен был одним из младших секретарей королевской канцелярии, священником Иоанном Петровским, для коронного маршала Опалинского. Им, по-видимому, пользовался также секретарь королевской канцелярии и друг Замойского Рейнгольд Гейденштейн в своих соч. De bello Moscovitico и Rerum ad excessu Sigismundi Augusti libri XII. При сличении Дневника с помянутой выше «Повестью о прихождении Литовского короля Степана на великий и славный град Псков», эта повесть получает фактическое подтверждение своей достоверности и современности. Но встречаются и некоторые варианты. Так Повесть придает большое значение псковским вылазкам, а Дневник, наоборот, с пренебрежением говорит об этих вылазках, так как они будто постоянно держались под защитой крепостных орудий и не дерзали отдаляться от городских стен. Зато Дневник придает большое значение русским мелким отрядам, которые перехватывали и истребляли польских фуражиров, так что они не могли углубиться внутрь страны, почему войско и страдало так от недостатка фуража и съестных припасов. Повесть рассказывает, что русские изобретенными ими крюками на ремнях в известном случае выхватывали угорских гайдуков из-под стены; а Дневник, наоборот, приписывает эту выдумку самим уграм, которые такими крюками сбрасывали русских со стены. Повесть говорит об общем одушевлении псковичей при обороне города; а Дневник нередко, со слов перебежчиков и пленных, утверждает, что псковская чернь не прочь была сдать город королю, но удерживалась от того предусмотрительностью и усилиями воевод. Впрочем, и по русским источникам воеводы неоднократно заставляли граждан присягать на крепкое стояние против неприятелей. Далее, известия Повести о чудных видениях Богородицы и святых, подкреплявших мужество защитников, подтверждаются и Дневником; он упоминает о том, что воеводы и духовенство действовали и этим средством на их воодушевление. Вместе с Дневником издана М. О. Кояловичем (по поручению Академии Наук) и обширная «Дипломатическая переписка» того времени. Таким образом, в это издание пошли почти все вышеуказанные грамоты и письма, изданные прежде в Сборниках Тургенева, Старчевского, в Метрике Литовской и пр. Псковский летописец (П. С. P. Л. IV. 319) говорит, будто «у царя Ивана было в собрании тогда 300 000 около Старицы, но на выручку под Псков ни бояр своих не послал, ни сам не пошел». Хотя это число, очевидно, преувеличено по отношению к собранным под Старицей силам; по вообще в то время у царя число всего войска едва ли не достигало этой цифры, и обвинение летописца в его робости и нераспорядительности приблизительно справедливо.

52

Источники: О сношениях Рудольфа II с Григорием XIII, о посольстве Антония Поссевина, Запольском мире и Прении с Грозным; важнейший источник – это Памятники дипломатия. (ношений, изданные Вторым Отделением Собст. Е. И. В. канцелярии. Тома I и X. Здесь изданы сношения того времени со дворами Цесарским и Папским, по документам Главного Архива Мин. Ин. Дел. Извлечения из этих документов напечатаны были прежде у Бантыш-Каменского в Историч. Известии об Унии; у Карамзина к T. IX прим. 621–638. В Древ. Рос. Вивл. Изд. 2-е. Часть VI. («Известия историч. о Антонии Поссевине»). Acta in conventu legatorum Stephani, regis Poloniae, et loanni Basilii magni Moscoviae ducis. 1581. (Старчевского Historiae Ruthenicae Scriptores exteri. T. II). Кардинала Морони Ad Magnum Moscoviae Ducem et ad Rudolphum Clenchen epistolae (Ibid). Кобенцеля De legatione ad Moscovitas epistoła (Ibid). Одерборна loanni Basilidis Magni Moscoviae Ducis libri 3 (Ibid). Антония Поссевина De Moscovia Commentarius primus и Commentarius alter (Ibid). Litterae a Summo Pontifice ad Moscum. Colloquia de religione. Epistolae Gregorii XII, Stephani regis, lofnnis Basilii et aliorum (Ibidem). Относительно миссии Поссевина, мирных переговоров с Польшей и сношений с папой те же материалы частью перепечатаны у Тургенева– Historica Russiae Monumenta. I. №№ CCXII–CCXVI, CCXXV–CCLII. Suppiementum ad Hist. Rus. Mon. №№ I. 37 и 160–162. Кроме того см. в Hist. Rus. Mon. I. №№ CXL, CXLI и CXLIV о неудавшихся сношениях папы Пия IV с царем Иваном IV. Запольские переговоры и договор с Польшей см. в Метрике Литов. II. №№ 76–99. У Щербатова T. V. 216–239. Наиболее полное собрание писем и документов в помянутом выше Академическом издании Кояловича «Дневник последнего похода Стефана Батория и Дипломатическая переписка».

Пособия: Преосв. Макария «История Русской Церкви». T. VIII. гл. IX. Тут между прочим на стр. 401. Макарий, на основании поморских ответов сообщает, что во время прений царя с Поссевином митрополит Дионисий созывал (1 марта 1589 г.) духовный собор, на котором «советовали и уложили о утверждении православной веры греческого закона в ответе на письмо Антония Поссевина». О. Цирлинга Rome et Moscou (1547–1579). Paris. 1883. Его же Un nonсе du Pape en Moscovie. Préliminaires de la treve de 1582. Paris. 1884. Его же Le Jain-Siege, la Pologne et Moscou. (1582–1587). Paris. 1885. По поводу сих изданий о. Павла Пирлинга и открытых им в Ватиканском архиве новых материалов о миссии Поссевина в Москву, см. рассуждение проф. Ф. И. Успенского «Сношения Рима с Москвою» в Ж. М. Н. Пр. 1885. Август и Сентябрь. Его же: «Наказ царя Ивана Васильевича Грозного князю Елецкому с товарищами» в Записках Новорос. Универе. 1886 г. и «Переговоры о мире между Москвою и Польшей в 1581—82 гг.» Одесса. 1887. Проф. Багалея «Записка о Московии Иоанна Пернштейна и принца Даниила фон Бухау» (Киевские Университ. Известия. 1879 г.). Здесь он доказывает, что записка Пернштейна принадлежала собственно Кобенцелю. О миссии Рокиты и его прении с Иваном Грозным в Моск. Глав. Архиве Мин. Ин. Дел, Дела Польские. Гиндели – Geschichte der Bomischen Bruder. Prag. 1857—58. Прение см. у Одерборна (Старчев. Hist. Rut. Scrip. IL), в Сборнике литовского евангелика Ласицкого De Russorum, Moscovitarum religione etc. Spirae. 1582. Холмско-Варшавский Епархиальный Вестник 1878. № 8. Русский список ответа Ивана Васильевича на книгу Рокиты издан А. Поповым вместе с латинским переводом Ласицкого в Чт. Об. Ист. и Др. 1878. кн. 2. См. также А. Ф. Бычкова «Описание церковнославянских и русских рукописей Имп. Пуб. Биб.» 76, 526. Литература предмета и содержание Ответа Ивана Грозного довольно подробно рассмотрены у Д. Цветаева – «Литературная борьба с протестантством в Московском государстве». М. 1887. Разговор Грозного с пастором в Кокенгузенг у Саломона Геннинга в Lifflendische Curlendische Chronica. Scriptores Rer. Livonie. II. 269.

Относительно покушения польских предводителей на жизнь Ив. П. Шуйского во время Псковской осады, посредством ящика, наполненного разрывными снарядами, имеет два самостоятельных известия: Повести о прихожении Литовского короля (’тефана и Гейденштейна de Bello Moscovitico. Кроме того, есть краткое упоминание о нем в Псков, летописи стр. 344: «Генваря в 9 день прислал пан канцлер ларец с о(б)маном». Следовательно, самый факт вероломного покушения не подлежит сомнению. Относительно неудавшихся домогательств Поссевина в Литве говорить о вере наедине с царем любопытно известие помянутого выше «Дневника» последнего Стефанова похода о том, что Поссевин добивался того же еще при первом посещении царя, в Старице, но что бояре отклонили такое тайное собеседование. Следовательно, при всем диком своеволии и деспотизме, в делах церковных Грозный не дерзал ни на какой шаг, могущий в глазах подданных набросить тень на его преданность православию.

О Ливонских войнах Ивана Грозного и о войне его с Баторием в Германии появилось много современных брошюр, памфлетов и листков, и нередко с гравюрами. По этому поводу см. в Отеч. Зап. 50-х годов «Библиографические отрывки», именно VII отрывок («Летучие листки о России, напечатанные за границею в XVI столетии»). О том же предмете более подробные (ведения см. проф. Васильевского «Польская печать о войне Батория с Иоанном Грозным». (Ж. М. Н. Пр. 1889. Январь и февраль).

53

О жестокосердии и распутстве царевича Ивана Ивановича говорит Гваньин. О житии Антония Сийского и Похвальном слове ему с указанием на участие царевича см. Карамз. к т. IX, прим. 612, и Ключевского исслед. о Древнерус. житиях Святых, стр. 301. О третьем браке царевича с Шереметевой говорит английский купец Джером Горсей (Чтения Об. И. и Др. 1877. Кн. I. Отд. IV). О смертельных побоях, нанесенных царем сыну из-за жены, рассказывает Антоний Поссевин в своей книге De Moscovia со слов своего переводчика (у Старчев. II. 292.). Поссевин прибыл в Москву спустя три месяца после «обытия и представляет источник более достоверный. О ссоре и побоях из-за выручки Пскова говорит Псковский летописец (11. С. Р. Л. IV. 319). Ту же или подобную причину приводят Ггйденштейн и Одерборн; последний присоединяет еще невероятное известие о мятежном требовании москвитян, чтобы в числе войска был поставлен царевич Иван. Возможно, что какое-либо столкновение отца с сыном по поводу выручки Пскова действительно произошло около того же времени, а столкновение из-за жены могло быть последним и роковым. О казнях ратных людей, возвращенных из плена, говорит Одерборн (Старчев. II. 258). О посольстве Писемского к Елизавете, сватовстве за Марию Гастингс и переговорах с Воусом в Арх. М. Ин. Д. см. Дела Английские. Выписка из них у Карамз. к т. IX, прим. 737–748, в Северн. Архиве 1822 и 1823 гг. у Соловьева VI. 395–405. Изданы в Сборн. Р. Ист. Об. XXXVIII. Собрание путешествий Гаклюйта; составленные по нему монографии Юрия Толстого «Сказания англичанина Горсея о России» (Отеч. Зап. 1859. Сентябрь) и «Последнее посольство Елизаветы к Ивану Васильевичу» (Рус. Вест. 1861 г.); а главное, в его же книге «Россия и Англия», №№ 41–53. См. также Д. В. Цветаева «Из истории брачных дел».

Грамота, разосланная в монастыри по поводу царской болезни, напечатана в Дополн. кн. Акт. Истор. I. № 129. О самой болезни у Одерборна и Горсея; о распоряжении наследием и назначении пяти бояр Степей, кн. Латухина, Подроби. Лет. Львова. III, у Одерборна и Горсея. О покушении больного царя на свою невестку Ирину Федоровну, пришедшую к нему ради утешения, говорит Одерборн (Старчев. II. 258). О пересматривании драгоценных камней и призыве колдунов из северных областей сообщает Горсей. О самой кончине см. у Горсея и Одерборна, а также в Псков, летоп. (П. С. Р. Л. IV, 320.).

Относительно любимцев последнего времени, о Богдане Бельском Поссевин говорит: qui gratiosissimus tredecim integros annos apud Principem fuerat atque in ejus cubiculo dormiebat. (De Moscovia. у Старч. II. 292); а о Борисе Годунове особенно распространяется Степенная книга Латухина. Она рассказывает, что во время столкновения царя с сыном Годунов пытался заступиться за царевича, за что претерпел от царя побои и тяжкие раны. После того Борис заболел; а отец царицы Марьи, Федор Нагой, завидуя ему, донес царю, что Борис притворяется больным и намеренно не является во дворец. Царь внезапно посетил его, увидел его раны и заволоки, сделанные ему на боках и на груди для облегчения врачевавшим его пермским купцом Строгановым. Убедясь в ложном доносе, царь сильно разгневался на Федора Нагого и повелел Строганову сделать такие же заволоки у сего доносчика; причем пожаловал Строганову право называться по отечеству свичем, т. е. сделал его именитым человеком, что было выше достоинства гостя. (Карамз. т. IX, прим. 611 и 618). Рассказ этот недостоверен. Родственники последней царицы Марии Нагой, очевидно, в это время уже утратили царское расположение и ни один из них иг назначен в правительственную думу. Но в первое время сожительства с Марией они пользовались значением и старались оттереть других влиятельных людей, в том числе Никиту Романовича Юрьева. К этому именно времени относится следующее известие Горсея: царь однажды так опалился на Никиту Романовича, что послал 200 стрельцов разграбить его дом; причем они расхитили у него много оружия, лошадей, посуды и всяких вещей. Боярин будто бы лишен был даже своих поместий и остался в нищете. См. Ю. Толстого «Сказания англичанина Горсея». (От. Зап. 1859. Сентябрь). Поместья ему были потом возвращены. Горсей при этом случае оказал боярину i к‘которую помощь, так как двор Никиты Романовича находился по соседству с английским подворьем (на Варварке). В свою очередь Горсей пользовался его покровительством и вообще отзывается о Никите Романовиче как о «твердом, доблестном боярине, всеми любимом и уважаемом». А Боус в своих донесениях сообщал, что нидерландские купцы, главные соперники англичан, пользовались при Московском дворе покровительством трех лиц: боярина Никиты Романовича Юрьева, думного дьяка Посольского приказа Андрея Яковлевича Щелкалова и оружничаго Богдана Яковлевича Бельского, и все эти лица пыли на жалованьи у нидерландцев. (Юрия Толстого «Последнее посольство Елизаветы». Рус. Вест. 1861.). Горсей сообщает, что во время приближения Нагих кроме Никиты Романовича пострадал и дьяк Андрей Щелкалов: «По повелению царскому, дядя царицы Семен Нагой выколотил пять тысяч рублей из пяток большого взяточника, думного дьяка Андрея Щелкалова, который прогнал от себя свою молодую прекрасную жену и изрубил ей мечом шею».

Относительно Ивана Грозного любопытна его характеристика в Русском Хронографе XVII века, известном под именем Кубасова: «Царь Иван образом нелепым очи имея серы, нос протягновен и покляп, возрастом велик бяше, сухо тело имея, плеща имея высоки, груди широки, мышцы толстые, муж чудного рассуждения, в науке книжного научения доволен и многоречив зело, ко ополчению дерзостен и за свое отечество стоятелен, на рабы своя от Бога данныя ему жестокосерд вельми и ко пролитию крови и на убиение дерзостен и неутолим; множество народу от мала и до велика при царстве своем погуби и многия грады своя поплени и многия святительские чипы заточи и смертию немилостивою погуби и иная многая содея над рабы своими, жен и девиц блудом оскверни. Той же царь Иван многая благая сотвори, воинство велми любяше и требующая ими от сокровища своего не оскудно подаваше. Таковой бо бе царь Иван». («Русс. Достоп. I.». «Изборник» Лпдр. Попова. 313). Проф. Ключевский указывает, что вошедшие в Хронограф Кубасова повествование о Смутном времени вместе с характеристикой последних царей московских принадлежит кн. Ив. М. Катыреву-Ростовскому («Боярская дума». Стр. 375. Примечание). Замечательно, что составитель так наз. второй редакции Русского Хронографа, писавший в первой четверти XVII века и, следовательно, близкий ко времени Грозного, уже ясно разделяет его царствование на две резко отличные друг от друга эпохи, разграниченные смертью Анастасии. После сей смерти «аки чужая буря велия припаде к тишине благосердия его, и не вем како превратися многомудренный его ум на нрав яр, и нача сокрушати от сродства своего многих, тако же и от вельмож синклитства своего, во истину бо сбыться еже в притчах реченное: яко парение похоти пременяет ум незлобив. Еще же и крамолу междоусобную возлюби, и во едином граде едины люди на другие пусти и прочая опричиненныя нарече, другие же собственны себе учини, земщиною нарече. И сицевых ради крамольств сына своего болшаго царевича Ивана… от ветви жития отторгну». (Изборн. А. Попова, стр. 183).

Англичанин Горсей так описывает личность Грозного: «Царь Иван Васильевич был красивой и величественной наружности, с пригожими чертами лица, с высоким челом. Голос имел пронзительный. Был настоящий Скиф: быстр умом, кровожаден, не знал милосердия; действовал во всем своим разумом: сам вел дела внешней политики, сам заведывал внутренним устройством государства». Сказания англичанина Горсея. Юрия Толстого (Отеч. Зап. 1859. Сентябрь). В числе совеременников Ивана IV был некто Ивашка Пересветов, написавший царю грамоту, или эпистолу, в которой он обращается к Иоанну с советом соблюдать строгость. (См. у Карамз. IX, прим. 849, и в «Изборнике» А. Попова). Высказанное прежде мнение, что эта эпистола подложная, не оправдывается. О ней см. далее в прим. 84.

Разнообразные мнения о Грозном русских исторических писателей и собственный свой взгляд изложены К. Н. Бестужевым-Рюминым в Москов. Вед. 1856 г., №№ 46, 54, 59; а потом в журн. Заря 1871 г. № 3, ив своей Русской Истории. T. II. Вып. 1-й. Изображение Грозного, каким он является под пером Карамзина, нашло себе противников отчасти в Арцыбашеве «Повестование о России», а глав, образом в Москов. профессорах: Беляеве («О служилых людях в Москов. Госуд.», собственно о боярах во Времен. Об. И. и Др. кн. 3. М. 1849 г.), Соловьеве (Истор. Рос. т. VI, преимущественно последние страницы) и Кавелине («Взгляд на юридический быт древней России». Coчинения I. 359.), которые тиранствам и опричнине Ивана IV пытаются придать разумное государственное значение, окрестив их именем борьбы с устарелыми боярскими притязаниями и вообще со старым порядком и выставив Грозного каким-то реформатором. В защиту Карамзинских воззрений против Соловьева восстал Погодин («Архив. Истор. и Практич. Свед.» 1859 г. кн. V.); он доказывает, что действительно все славное извне и полезное внутри было сделано московским правительством в период Адашева и Сильвестра, а после них царь не совершил никаких славных дел. Надобно отдать справедливость Погодину, если не все, то некоторые его возражения отличаются меткостью и исторической правдой. Любопытный разбор VI тома Истории России Соловьева, т. е. царствования I розного, был представлен и Конст. Аксаковым, одним из представителей так наз. Славянофильской школы. (Сочинения его. Г. I). Его возражения гораздо мягче Погодинских, и он является нс защитником собственно Карамзинских воззрений на то значение, какое имели Сильвестр и Адашев в царствование Грозного, а пытается проводить воззрения своей школы, напирая на се излюбленные мысли о земле, о земских соборах и единении государя прямо с народом помимо бояр. Но тут иногда критик и сам недостаточно критически относится к источникам. Так, напр., он с полным доверием ссылается на рассказ Одерборна о том, как после взятия Баторием Полоцка и Сокола дьяк Андрей Щелкалов, по поручению царя, собрал в Москве народ и произнес к нему речь, в которой сообщил о наших неудачах и постарался его успокоить, народ выслушал его речь в молчании, но женщины подняли жалобы и вопли; так что дьяку пришлось прибегнуть к угрозам. На этом единичном, иноземном и непроверенном известии критик выводит прямое заключение, что тогдашнее правительство (т. е. собственно Иван IV) «было в тесном союзе с народом и уважало народ». Можно ли сказать это именно об Иване IV, который сам выделил себя в опричнину, а земским и народным государем, хотя бы и номинально, поставил крещенного татарина Симеона Бекбулатовича? (Кстати замечу, что сей последний и по кончине Ивана IV продолжал именоваться «великим князем Тверским», как покачивает один документ 1585 года, сообщенной Тверской учен. Архивн. комиссией.) Далее К. Аксаков характеризует Ивана IV как человека, одаренного художественной природой, но безнравственного, человека без воли, руководимого только произволом. И тем не менее, подобно Соловьеву, сравнивает его с Петром Великим. К этим взглядам примыкает отчасти и характеристика Ивана IV, которую дает другой представитель Славянофильской школы, Юрий Самарин. (Его Сочинения. T. V. стр. 205, 206). После Погодина изображение Ивана IV Карамзиным нашло себе красноречивого защитника особенно в Костомарове. (Вестник Европы 1871 г. № 10).

Историческая оценка Грозного – это один из немногих пунктов моего разногласия с многоуважаемым К. Н. Бестужевым-Рюминым, который в данном случае принял сторону Соловьева против Карамзина. Между прочим, он заканчивает свой обзор царствования Грозного следующими словами: «Вспомним, что народ знает не только покорителя Казани, но и царя, который «вывел измену из Новгорода, а не вывел измены из каменной Москвы». (Русская История. T. II. Вып. I. Примечание.). Тут указание на измену есть только отголосок тех обвинений, которыми Грозный царь осыпал русских бояр и новгородцев; это простое эхо, которое встречается иногда и у наших старых книжников. Напр. Псковская летопись говорит: «и государя на гнев подвигли и за великую измену государь царь учинил опричнину, и бысть мятеж по всей земле и разделение». (П. С. P. Л. IV. 343). Но ведь мы имеем перед собой довольно подробную и документальную историю сего царствования, и никакой серьезной измены в Русской земле не находим. Не можем мы возводить в общее правило несколько отдельных случаев, вроде Курбского, когда люди бежали от тирана, спасая свое существование, и потом мстили ему. Тут следствие тиранства, а не причина его. Нет, повторяю, разумнее являются те книжники, которые просто «попущением Божиим за грехи наши и советами злых людей» объясняли бедствия опричнины и мучительства Ивана IV. (См. у Соловьева VI. в примеч. 84 ссылку на рукопись Имп. Публ. Библ. Сокращенный Временник до 1691 года).

Защитники Грозного пытаются смягчить приговор истории указанием на эпоху, которая отличалась суровыми нравами, и ссылаются на примеры других стран в то время. Но и эти ссылки мало помогают. О необычайной свирепости и мучительствах Грозного, далеко оставляющих за собой все примеры, единогласно свидетельствуют иноземные и русские источники, ему современные; свидетельствует и сам царь в своих синодиках и посланиях. Подобные свидетельства, но только отчасти, указаны в прим. 3. к T. IX у Карамзина, который совершенно основательно приравнивает Ивана IV к языческим тиранам древности, каковы Калигула, Нерон и пр. Например, вот какими словами начинает Жизнеописание Ивана Васильевича протестантский пастор Одерборн: Nemo unquam ab ulla hominum memoria, ex his, qui Regia dignitate et Summi imperii fastigio claruerunt, vel majori crudelitate, vel insigniori libidine, loanne Basilide, adversus cives et exteros est usus, т. e.: «На людской памяти никогда никто из тех, которые обличены были царским достоинством и верховной властью, не свирепствовал против своих и чужих с большей жестокостью и большим произволом, чем Иван Васильевич». И подобные отзывы проходят почти по всем современным свидетельствам! Так, другой иноземец, младший современник Грозного, Георг Паэрле, начинает свои записки о путешествии в Москву следующими словами: «В 1584 году умер свирепый мучитель Иван Васильевич, великий князь Московский, который за 34-летнее правление свое превзошел Нерона жестокостью и тиранством, Калигулу злодеяниями, Елиогабала непотребною жизнию». Сказания Современников о Димитрии Самозванце. Ч. II. Спб. 1832. Хотя русский издатель сих (казаний, Устрялов, в примечании и называет эти слова «столь несправедливым приговором» и говорит, что «в сем случае свидетельство Паэрле не имеет никакого веса» (стр. 173), но мы не знаем, насколько сие примечание не было вызвано условиями печати того времени.

Проф. Ключевский в своем сочинении «Боярская дума древней Руси», в главе XVII, по поводу учреждения опричнины, рассуждает о враждебных отношениях Грозного к боярству; причем является также последователем мнений Соловьева, также называет эти отношения борьбой царя с боярством, но настаивает на том, что эта борьба «имела не политическое, а династическое происхождение» (357). Поэтому, подобно Соловьеву, он преувеличивает значение случая с присягой в 1553 году, называя его «жгучим поводом», от которого «возгорелся пожар лютости в земле Русской». А опричнине он дает следующее оригинальное объяснение: «Ни та, ни другая сторона не шала, как ужиться одной с другой и как обойтись друг без друга. Оне попытались разделиться, жить рядом, но не вместе. Попыткой устроить такое политическое сожительство и было разделение государства на земщину и опричнину» (362). Оригинально здесь в особенности то, что дело изображается какой-то обоюдной попыткой с обеих сторон. Подчиняясь словам самого Грозного, сказанным в его переписке с Курбским, г. Ключевский также преувеличивает всемогущество Сильвестра и Адашева и делает о них такой вывод: «прежде всего на самого себя должен царь пенять за то, что оба избранника не оправдали его надежд» (353). Но каких это надежд они не оправдывали, остается неизвестно. Если тут разумеется «идея самодержавия», о которой перед тем говорится, то любопытно было бы узнать, в чем Сильвестр и Адашев поступились против «той идеи? «Сам Иван, несмотря на высоту, до которой поднялся его взгляд на значение государя», все-таки не отрешился от удельных традиций и назначил удел младшему сыну (359). О какой это высоте взгляда тут говорится, тоже остается неизвестным. Разве о той высоте, о которой далее говорится по поводу известной эпистолии Ивашки Пересветова: «автор (этой шистолии) считает образцовым порядок, заведенный царем Магмет Салтаном, который возведет правителя высоко, да и пхнет его в зашею надол» и пр. (367).

Но все указанные попытки обелить Грозного и отыскать глубокий исторический смысл в его казнях и опричнине бледнеют перед апологией Е. А. Белова, которую мы находим в его монографии «Об историческом значении Русского боярства до конца XVII века». Спб. 1886 (первоначально в Журн. М. Н. Пр. того же года). Чтобы не только обелить Грозного, но и возвести его в великие люди, г. Белов не стесняется в толковании фактов действительных и в измышлении небывалых. У него «Грозный отвратил от России опасность господства олигархии» (62). Адашев и Сильвестр, возвышенные из незнатных людей, вдруг являются у него сторонниками боярской партии, в ее борьбе с царем; причем «властолюбие Сильвестра и самообожание не знало границ». Виной Иоанновых казней и многих зол для России был все тот же Сильвестр, которому будто бы «никто не смел слова сказать» (83–85). Затем идут все возможные парадоксы для того, чтобы устранить свидетельство иностранцев о тиранствах Грозного: одни писали по слухам и потому лгут, другие хотя и были очевидцами, но пристрастны, третьи будто бы представляют отголоски боярской партии, которая «пользовалась легковерием иностранцев» и т. п. И подобные аргументы подкрепляются ссылками на некоторые другие, не точно переданные ими факты (88–90). Оказывается, что не кто иной, как московские бояре подвели на Москву крымского Хана в 1571 году и потом воеводы намеренно заняли неудобные посты в тесных московских улицах (93). (Любопытно, что главный воевода, Бельский, при сем сам задыхался от дыму во время пожара, тоже, вероятно, намеренно.) Митрополит Филипп Колычев заслужил свою гибель, ибо вздумал мешаться не в свое дело, т. е. в опричнину и вообще в светские дела, а относительно его умерщвления Малютою Скуратовым «это еще вопрос» (112–113). Погром Новгорода Великого с «объективной» точки зрения автора оправдывается тем, что на севере было какое-то «брожение умов» и там «что-то затевалось». Правда, на это нет никаких данных, но недаром же Флетчер, бывший в России при Федоре Ивановиче, говорит о каком-то «неминуемом восстании» и о том, что «народ был привязан к потомству удельных князей» (116). И т. д. в том же роде. Одним словом, во всех бедствиях и тиранствах виновата боярская партия, а Иван IV является невинен и велик. Далее этого едва ли может идти отрицание всяких нравственных принципов истории. Кроме того, автору брошюры не приходит в голову самый естественный вопрос: если Иван IV сделался велик только тогда, когда освободился от своих советников Сильвестра и Адашева и от их соумышленников бояр, то почему же дела государственные шли наоборот: хорошо и счастливо в эпоху сих советников и очень бедственно в эпоху опричнины?