Текст книги "Страна городов (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Щекин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 37 страниц)

Глава 20. Этот самый путь домой

Птиц несет попутный ветер,

Степь зовет живой травой,

Хорошо, что есть на свете

Это счастье – путь домой.

(гр. «Земляне»)

Традиционно – оказалось подобный обычай есть и у людей Кремня, и у всех соседних племен о которых было известно племени, посидели на дорогу и тронулись в путь. Про «этот самый путь домой» хорошо пели «Земляне»: «Хорошо, что есть на свете, это счастье – путь домой…» ожидание близкого возвращения к ставшим родными берегам озера переполняло нашу команду нетерпением, хотелось сорваться и бежать.

Убраться из гостеприимных объятий людей Кремня оказалось нелегко, но – вот мы в дороге и кругом бушует нетронутая почти человеком природа. Мы идем по целине, придерживаясь поймы Миаса, притока Ишима. До «рыночной» площадки добегаем на одном дыхании, короткий отдых – и снова в путь, в путь. Как там без нас справляются в лагере и чем живут? Не дают покоя найденные на Золотом пляже следы людей. Что там? Еще одно племя? Насколько дружелюбны? Или попытаются «попробовать на прочность»? За исход проб я не боялся, но все же лучше мирные соседи, чем усмиренные, – мир через силу никогда долгим не бывал, вся история человечества – сплошное подтверждение, и все стороны друг друга обвиняют… правильно говорят – что путь домой короче, мы втянулись в полу-бег, полу-шаг, даже немалая ноша на плечах почти не тянет, да и уменьшилась она изрядно – почти все роздано, за установление добрососедских отношений, и между прочим – ничуть не жаль. Главное – с нами рядом бегут наши будущие ученики и ученицы, которым жить с нами на этой земле, и улучшать ее по мере сил. Хочу – приложу все силы, что бы они и их потомки, потомки моих детей, заброшенных сюда, никогда не знали слов «Война», «Эпидемия», «Экологическая катастрофа», что бы мудро и бережно распоряжались тем богатством, что досталось им…

Шлеп! И перед ногами втыкается в землю копье. Недолет, однако, слава богу. Жаль – прервали на самых прекрасных, понимаете, мечтях. Нас ждали за «рыночной площадью» люди племени Мамонта, решившие поквитаться. Отряд молодых воинов – считать их некогда, но прилично народу собрали, обормоты, вышел явно за нашими скальпами. Ну, паразиты, я вас познакомлю с достижениями римских легионов в части тактики – до наших дней дошли и используются полицией всех стран для разгона демонстраций. Я вас научу свободу любить!

Командую построить «черепаху», спрятать за щитами людей Кремня и его самого озадачить сохранением порядка. Недовольный вождь рвется в первые ряды, и изрядно мешает под ногами. Прошу руководить советами и навести порядок среди «тыловых подразделений» – ибо кто, как не великий вождь способен сохранить порядок под копьями. Потом, де, когда дело до рукопашной дойдет – дадим ему оторваться (надеюсь – не дойдет!). Строй замирает, за щитами укрылись все. В строю даже девочки – сегодня они тоже держат щиты, а не луки. Кому деревяшками – камушками швыряться, и так найдется – мамы, идущие с нами и детьми, поразобрали камни с земли, кто что нашел, в руках вождя – новенькая пальма, которую он уже украсил затейливой окраской древка. Мы стоим стенкой. Оппоненты тоже замирают на приличном – до пятидесяти метров расстоянии, потом начинают орать, примерно о том, что бы им отдали оскорбившего их Антона, все, что с собой принесли, и прочая, и прочая и прочая.

Зоркий Олень переводит мне речугу, толкаемую чумазым представителем мамонторылых, и напрашивается ответить, дескать, он знает, что в таких случаях говорят. Нехотя разрешаю.

Сбросивший рубашку Олень выскакивает в сторону противника за линию щитов, начинает извиваться всем телом, очевидно – строит противнику хари попротивнее, и заявляет, на языке «мамонтов», не сильно отличающемся от «кремниевого» примерно следующее, что: «Пришедшие – достойные своих папаш дохлые, де шакалы, пирующие на трупах гиены, недостойные лизать (демонстрирует тыловую часть организма противнику) настоящим охотникам». Затем следует предложение засунуть свои языки, вымолвившие подобное предложение, в афедроны друг другу, и таким образом двигаться в родное стойбище, пока их всех не отлупили палкой. Как это уже раз сделал недавно его друг Сильный Кремень Антон выйдя против лучшего бойца племени, недостойного называться племенем Мамонта, вооруженного копьем, с тонкой хворостинкой (ну, тут я бы не сказал – шест был мало не в дюйма полтора, а то и два толщиной). Так пусть недостойные прячутся в норы, переименовываются в племя Мыши, и – (апофеоз с апофигеем одновременно, убью Антона, мало что «уотцовил», назначил великим вождем, женил, так еще ребенка такому учит) по русски, коряво: «Русские не сдаюссса! Посол на….!» (так, по приходу в лагерь в нем появится длиииииинная мощеная каменная тропа к… пока не решил куда, но точно знаю исполнителей этого инженерного сооружения! На зачистку сортиров за время похода я уже очередь на полгода вперед расписал.)

Достойный ученик матершинника Антона ныряет за линию щитов, а «юные мамонтята», вначале ошалевшие от выступления Оленя, которого уже в заднем ряду похлопывает по плечу отец, мол, знай наших, молодец – не подвел, вполне себе спич, на международном уровне – осыпают линию щитоносцев камнями. Потом дружно бросаются на нас. Но у них – дружная толпа, а у нас – полноценный, считай десяток римского легиона.

– Р-р-а-а-а!

Ревет толпа, бежит толпа. Потоком, мутным, весенним, несущим мусор и щепки…

…Когда навстречу потоку встал строй щитов, самый молодой из людей Мамонта подхватил с земли камень и швырнул изо всех сил. Эх, отскочил! «Молодец!», – ухмыльнулся кто-то, вслед за ним нагибаясь за камнем. Булыжники застучали по щитам

Мои ребята, как тысячи лет назад (или – вперед?), римские легионеры, выстроились «черепахой» (разболтанной и не слишком умелой, как понимаю я сейчас), и вреда каменный дождь нанес немного. Вскрикнул неудачливый, поймав камень плечом, выставленное из-за укрытия, я проорал команду, что-то вроде «держать равнение, волки тряпичные!», строй щитов дрогнул и медленно двинулся на атакующих.

Это было страшно. Страшно даже нашим союзникам – «кремням». Когда над холмами взмыл общий наш крик: «Барра!», казалось, леса и холмы ответили невиданным до сих пор эхом, в котором слились наша память о прошлом – будущем – походах Святого Олега и Цезаря, атаках чудо богатырей Суворова…

Рукопашная – страшно. Страшно было даже мне. Понимаю, как страшно было ребятам в этот первый бой. Но каждый чувствовал плечо друга в строю, и раз за разом клич древнеримского войска сотрясал воздух, неведомым образом – Бар-ра, Барррр-ра, Барра! В моих ребятах бурлили кровь и отвага воинов грядущих тысячелетий, берущих не числом, а умением, противопоставляющих толпе единый строй братьев по оружию.

Атака сплоченного, единого строя – это просто. И это жутко. Иногда, проверяя выучку Стражи и нашего ополчения, я встаю перед строем и приказываю: шагом – на меня. Строем, молча… Озноб продирает хребет, скулы сами собой твердеют – кажется, я снова на холме, и снова стена щитов глотает склон холма метр за метром, набирая скорость для удара… навстречу неизбежному. И взмывает победный крик, из вроде бы детских ртов, но ревущий как глотка мифического чудовища – «Бар-ра!!!»

Я кричу:

– Подтянись, правый край, не спотыкаться! – рычу на своих, – Четче шаг, засранцы! Не киснуть! Не спать на ходу!

В бою не до реверансов и изящных манер. Сейчас каждый из моих юных солдат должен думать о том, как лучше выполнить затверженное на тренировках, а не о бое – тогда все будет хорошо, и мы – победители.

– Рр-а-а?!

Толпа не уверена. Их много. Напротив – жалкий десяток. Толпа помнит: ей были обещаны невиданные сокровища, а здесь, вместо того, чтобы покорно встать на колени и отдать победителям все… Здесь глотает расстояние бронзовая стена, покрытая чешуей змея… На расстоянии пока еще редкие медные защитные чешуйки панцирей сливаются в сплошное сияние. Так шкура змеиная сияет и плавится бронзой…

Сшибаются каменная стена с волной. Из-за стены щитов змеями взлетели и опустились гири кистеней. Кистень, он хорош и тем, что позволяет поразить врага из-за укрытия – щита. Вопли первобытных… И снова, уже рев разъяренного мамонта, выходящего навстречу горстке охотников, защищающего свое стадо, почуявшего победу – «Бар-ра!!!» На высокой ноте визжат девчонки – это не испуганный визг удирающей по пустынным переулкам парка от насильников малолетней жертвы, а визг атакующей кошки, или, хлеще того – гарпии, пожалуй, так точнее. Ибо кошек я слышал, им далеко до моих валькирий.

Удар толпы принимается на единый щит, шаг назад, кистени и мощнейший удар щитами, враз. Толпа просто летит наземь, люди расползаются на карачках в стороны. Сейчас можно всех перебить без труда – лови и режь… режь… но ярость отпускает так же быстро, как накатила вначале.

– Не калечить! Вязать, кого можно! Кто бежит – пусть!

В ход пускаются веревки, сыромятные ремни. С ловкостью опытных боцманов народ с помощью оставшихся в арьергарде «кремней», упаковывают пленных. Хотя «без подарка» из нападающих не остался никто, но повреждения некритичные, поломанные руки-ребра-гематомы – не в счет. Мои орлы и орлицы сияют как новые пятаки – на них ни царапины. Унылая орда сидит на земле, привязанные к шестам, готовые к транспортировке… двадцать рыл. Молодых рыл, кстати. Опять вопрос – куда теперь с этаким то счастьем? Удрало всего человек пять. Преследовать не стали. Кто это счастье на себе потащит? Мдя. Ситуация – нападение злых татаровей на Илью Муромца: «Иде ж я вас, поганыя, хоронить-то буду, ась?»

Надо решать проблему. Осматриваю нападавших. Ира и Лена помогают наложить лубки на руки, ребра – заживут сами. Пара связанных валяется без сознания. Выясняется – один не пришел в себя с момента атаки, его «отоварил» Рома Ким, простым ударом тупого конца копья – пяткой или как его еще называют, подтоком, в нервный узел. Второй – кусался при упаковке. Приложил сердешного наш вполне себе Зоркий Олень, кистенем за непослушание. Толпа из племени Кремня во главе с достойным вождем, прыгает вокруг пленных, кривляется, швыряется кусками земли и экскрементов, плюется, норовит ударить. Выставляю вокруг пленников троих часовых, и провожу с вождем короткое совещание, на предмет, как поступают с пленными в таких случаях. Тот озадачен – на его памяти таких эпохальных бескровных побед не случалось… обычно в стычках или погибало один-два человека, или, поорав и побросавшись булыжниками разбегались восвояси. Раненых или свои с почетом добивали, – поломанная рука – не охотник, лечить не умеют, или чужаки, если свой оставался на покинутом поле боя… В дальние древние времена были племена, которые отправляли пленников на костер с гастрономической целью… но в случае обилия животной пищи, как тут, на Южном Урале, обычай каннибализма не прижился.

Я и сам помню – в мое время обычай людоедства, если брать начало века двадцатого, сохранялся на островах Океании, в основном, и был обусловлен в числе прочих причин отсутствием достаточного количества животного белка в рационе (смотри – В. Высоцкий подробно описал причины в песенке «Почему аборигены съели Кука»). Кратко вождь резюмирует – твоя добыча – чего хочешь, то и делай! Но, вообще то, выкуп не предусмотрен. Как вариант – прими их в племя, усынови, породнись кровью – это редко, но случается. Тогда они станут твоими родичами. Сразу заявляет – себе не возьму, и не думай. Мне такое «„счастье“ и даром не нать, и за деньги – не нать!» Союзничек, блин.

Ну ладно. А мне что все таки делать? Принимаю на свой страх и риск решение – берем с собой! Пленников перевязывают – притягивают руки к шестам длиной полтора метра, не сломать, к легко раненым еще и привязывают поклажу – нечего филонить, пусть воины – настоящие – в руках держат оружие, таким образом, превращая их во вьючную скотину. Доберемся – разберемся. И увеличившийся на двадцать человек отряд движется бодрой рысью. Мамаши бодро сажают уставших от такого темпа бега чад на шеи пленников, те морщатся, но молчат, исправно тащат. На третий день происходит следующее. На стоянке неандертальцев, где мы решили сделать привал на ночь, с опушки выходят удравшие члены охотколлектива, так неудачно атаковавшие нас, и во-время «сделавшие ноги». Теплая компания в сборе. Предводитель гоп-компании, оказавшийся сыном вождя племени Мамонтов (ну везет мне на сыновей выдающихся личностей, что делать?) объявляет следующее. Раз мамонтята не исполнили задачу похода, в племени их обратно не примут.

– Логично. Подтверждаю я.

– Раз великий вождь сразу не убил недостойных, попавших в плен, значит их судьба – впереди.

– Возможно. Почти соглашаюсь.

– Какая бы не ждала судьба соплеменников, пятерка готова ее разделить – в поход шли вместе, вместе и вернутся, или погибнут в походе – дело житейское.

Вспоминаю Чаку. Что это? Фатализм и полное безразличие скота к своей судьбе, или нечто высшее – готовность стать плечом к плечу с товарищами, вместе с ними ответить за коллективно принятое решение? Рассуждения моего времени о сверх ценности человеческой жизни – конечно привлекательны, но они – еще и индульгенция для негодяя и предателя, который для себя будет прав – я же сверхценен сам по себе, и значит – имею право удрать, когда погибают мои друзья, когда соплеменники стоят плечом к плечу? Мораль, выдаваемая за общечеловеческую – мне позволено абсолютно все, на остальных – наплевать, не свойственна этим детям природы. С точки зрения «общечеловека» – все только для него. А такой вот Чака, или «мамонтенок» – готов заслонить собой свое племя, пусть он грязен, и неважно, пардон, пахнет, не имеет представления о высоких материях, – он мне как-то ближе. По духу.

У меня рождается идея, как распорядится свалившимся на голову богатством в лице аж двадцати пяти юных лоботрясов. Надо их энергию направить в мирные цели. Как завещал нам Аль Капоне: «Не можешь победить мафию – возглавь ее».

Быстренько выстраиваю на поляне незадачливых мамонтят. С помощью Оленя, Кремня и Кима разъясняю следующее.

Вы, недостойные, приняты в племя Рода на испытательный срок. Капаю в подставленный Леной горшок с водой каплю своей крови. Лена обносит мамонтовую фауну по кругу, заставляя каждого отпить по глотку, одновременно срезая путы с тех, кто еще повязан.

Обращаюсь ко всем. Вы все – и люди Кремня, и сыновья Мамонта – теперь «одна племя и одна кровь.» Пока я вас не отпущу – нам идти и жить вместе, вместе охотиться. Кто задумает уйти, оставив племя – кровь вскипит в его жилах, и мой тотем – Игорь довольно лыбясь дует в «дуделку», и на поляне разносится подтверждающий рев, – сожрет отступника. Все свободны.

– Дружба, жвачка, хинди – руси – бхай – бхай! – это уже вставляет свои пять копеек Антон. (Длинна автострады у меня в уме увеличивается еще на десяток метров.) Умеет, зараза, опошлить любой торжественный момент.

«Принятые в пионеры», за исключением нескольких унылых рож, воинственно вопят «Баррра», – наверно полагают, что теперь имеют полное право на этот крик, разметающий превосходящего противника, как сухие листья. Все. Торжественная часть окончена. Теперь надо разобраться с унылыми рожами, дополнительно «накачать» вновь принятых обещаниями и демонстрацией материальных благ, что они получат, если будут лояльными вновь обретенному племени, объяснить условия пребывания на острове.

«Унылые» – это парни с поломанными конечностями. Их можно понять – в первобытном мире сломанная рука, если неосторожный чудом оставался жив, а не умирал, к примеру, от гангрены, – трагедия. Ее владелец – уже не охотник, не рыбак, не добытчик, в общем. Если племя оставит несчастного у себя – его удел вместе с женщинами заниматься посильной работой в стойбище. Для настоящего мужчины – настоящая и трагедия. Успокаиваю их, заявляя, что лубки, которые стягивают их шаловливые конечности, посмевшие поднять камни и копья на великих нас, – это дар духов, который поставит их в строй, без следов от ран. Надо только не снимать повязки, не беспокоить рук и через луну будут их лапки как новые.

Дальше мы шли почти без приключений, если не считать дождей, превративших наш путь в унылое шествие под холодными струями, бьющими со всех сторон. Однако, никто не простудился, через четыре дня мы вышли к берегам озера.

Глава 21. Дома!

Нет места милее родного дома.

(М. Т. Цицерон)

Берег было не узнать. На пляже появились причальные мостки для пирог, на острове кипела жизнь и увеличилось количество дымов – жизнь, как видно – кипела во-всю. Заметившие нас дозорные на берегу острова, прыгали и орали, видно было ужимки и прыжки замечательно, слов же было не слыхать. Расположившись табором на галечнике, стали ожидать транспорт с острова Веры.

Я так и не поговорил с Антоном, и часто ловил его напряженно-ожидающие взгляды искоса – дескать, какие плюхи ожидают меня от дражайшего Дмитрия Сергеевича? Подозвав к себе красавца, решил устроить ему предварительную головомойку за проявленную самодеятельность.

– Антон. Во время нашего похода ты проявил и смелость, и находчивость, за что тебе огромная благодарность. В моменты, когда нужно было действовать без промедления, ты действовал выше всяких похвал, хотя мне за тебя было порой просто страшно. Но! Черт тебя побери! С какого такого перепугу ты, засранец, лезешь в мою личную жизнь! Кто тебе позволил объявить меня мужем Эльвиры, и вообще что ты себе позволяешь – племя Рода! Великий вождь Дмитрий ибн Сергеевич, мля! А то, что ты материться научил Оленя? Или ты забыл наше общее решение о нецензурной брани? Мы сюда провалились, но не тащить же нам с собой всю грязь, в том числе словесную. Из наших времен! Значит так. Перед Эльвирой Викторовной будешь объясняться, и извиняться сам. А объем работ по благоустройству я тебе определю по прибытии, что бы отучить твоего врага – твой длинный язык лезть во все места вперед мозга. Я даже знаю, кто тебе поможет в этом благородном деле. Твой дружок – Болтливый, блин, Олень! Ясно?

– Ну, Дмитрий Сергеевич! Я согласен, что малость того, погорячился… Не надо было Оленя учить ругаться…. Но это он – сам, клянусь, я не виноват, что к нему все липнет, я только раз послал Игореху – он ко мне докопался, а тут этот… вундеркинд… зараза… Докопался: «А че это значит, да куда идти…». Ну, я и разъяснил, куда и когда это говорится – мол, если тебя достали родственники, можно их отправить пешим эротическим маршрутом в дальнее путешествие… Ну, он и запомнил, а племя Мамонта – знаете, они родня, хоть и воюют по каждому поводу и без, мамаша Оленя – тоже вон мамонтиха! И применил при случае. А до Елки, то есть пардон, Эльвиры Викторовны…. Ну, Дмитрий Сергеевич! Но мы же все видим как Вы смотрите на Эльвиру, а больше того – как она к Вам относится… Чуть что – ах, Дмитрий Сергеевич… Вот Дмитрий Сергеевич! Да он святой! Да я бы вас всех уже перебила, а он ещё терпит! Да вы… Девчонок наших спросите, они то ей ближе. Вот! И племя у нас давно самое настоящее… атланты ли…. Саблезубые…. Да хоть мохнозадые – эти первобытные только племя уважают, просто человек для них – это хорошо, но лучше – если за ним – могучий род, его семья, чем больше взрослых сыновей у него, дочерей там – тем лучше, тем более он велик, раз сумел их довести до взрослого уровня! Вот я и сказал… Вы же сами… А что, Вы против?

– Да нет, не против, конечно…. По части детей все верно – все вы мои, куда я от Вас…

– Ну вот, – образовалась мелкая зараза, – значит и в остальном согласны, и с Эльвирой объяснитесь, она ваще по Вас сохнет, и всем хорошо будет….

– Стоп-стоп– стоп. Мои личные отношения – мое личное дело. Точка. Великий шелковый путь вам с Оленем мостить все равно – в целях нравственного совершенствования…

– А альтернативу?

– Что альтернативу?

– Ну, Вы всегда говорите, что любому деянию может быть предложена разумная альтернатива…. Например, мы готовы ходить целый месяц на охоту… или дополнительно позаниматься с новичками…

– Ты еще внеплановую рыбалку удочками предложи! И дополнительную порцию на обеде как вид особо изощренного истязания. Альтернативы тебе не будет. С завтрашнего дня, в свободное время, от забора – и до упора. Я все сказал.

– Млинннн! Олень! Олень, твою…. Виноват, Дмитрий Сергеевич! Олень, ходи моя сторона, скотина безрогая, но разговорчивая, я тебя сейчас обрадую!

И сладкая парочка удаляется, что-то бурно обсуждая. Ну, и где тут авторитет педагога? Ни капли раскаяния в раскосых хитрющих глазах. Ко мне подходит его брат, и интересуется, что же мы так бурно обсуждали? Буркнув, что пусть узнает у любимого младшего братца сам (Антон на целых пять минут младше, по поводу чего до сих пор идут бурные прения между братанами), и сам его воспитывает, но – не помогает ни в коем случае, удаляюсь.

Дел еще прорва – подготовить к путешествию по воде людей, только пивших эту воду, и не понимающих, как можно по ней плыть, не будучи, к примеру, уткой или бревном, или рыбой, на худой конец, – задача не тривиальная.

Замучавшись объяснять порядок действий на плоту, поручаю эту сверх задачу моим ребятам. И снова слышу – в ответ на робкие возражения женщин и девушек из племени Кремня, что де так нельзя, так не делается, что может великий вождь и колдун Род просто превратит их в рыб, они быстро-быстро доплывут до другого берега, и там вернутся в исходное состояние… С ужасом слышу от Ленки, доведенной бестолковостью слушательниц до белого каления, на великом и могучем, что она, де, их сейчас сама раком поставит и икать заставит, и что…. Дальше – мало переводимая смесь русско-татарских крепких выражений. Дева думает, что я нахожусь вне зоны слышимости.

Нет, надо с этой грязью бороться… ужесточить наказания…. Но запретный плод – слаще, конечно. Посмотрим, в общем, кто кого. Распустились за время похода. Отзываю теперь Матниязову в сторону.

– И как это понимать, мадмуазель? Решили продемонстрировать глубокое знание наиболее грубой, обсценной разновидности ненормативной лексики в русском и в близких к нему языках [16]16
  «наиболее грубая, обсценная разновидность ненормативной лексики в русском и в близких к нему языках» – общее определение мата в словаре Википедия.


[Закрыть]? Для общего так сказать, развития подопечных? Стыдно-с.

– А че они, ни своего, ни русского языка не понимают, ваще, тупые, блин…

– А ты решила еще и татарским выражениям обучить – факультативно, так сказать… Недурно. Они, заметь, обрати внимание, после твоей «лекции» нормально говорить еще долго не будут, а матюкаться научатся на каждый случай – к делу и ни к делу. В общем, Елена свет Батьковна, поручаю я тебе языковой курс с этими дамами, и назначаю тебя ответственной за обучение девочек из группы Кремня. Все ясно? А что бы не распускала язычок, подойдешь к великому воину, сильномогучему булыжнику Антону – так кажется его новое имя переводится, и присоединишься к нему и названному братцу Оленю, на предмет посильной помощи в трудах. Каких – он объяснит.

Да здравствует эмансипация! Раз мадмуазель позволяет себе выражения из лексикона портового грузчика, то пусть и грузит посильно булыжники на строительстве. Краем глаза вижу бурно обсуждающую события троицу. Интересно, как они преподнесут события Оленю? Он-то, в общем, сторона пострадавшая.

Забегая вперед, скажу – матершинная ругань ухитрилась все-таки сохраниться, несмотря на все мои и Елкины труды. Но перешла – вот те и на! На уровень сакральных заклинаний – где она и находилась, по мнению некоторых исследователей, первоначально. И до меня доходили слухи о том, что некоторые колдуны племен используют перенятые от выпускников острова Веры словечки в своих особо тайных, и конечно же важных черных обрядах, связанных с отвращением темных сил. Вот такие дела.

Кон-Тики осторожно приближается. Из-за щитов выглядывают настороженные рожицы «комитета по встрече», видны луки и копья – все по-взрослому, не абы как. Вдруг мы в плену, и нас обменивать привели под конвоем?

Уяснив для себя, что все в порядке, что с нами – новые члены племени и наши ученики, на мне виснут сразу целая куча встречающих, в основном – девочки, и сажают своим весом задом на галечник. Дома. Пытаюсь обнять и выслушать всех одновременно – не получается. Елка стоит немного в стороне, видно по всему – рада успешному завершению похода, но и у нее масса информации и всего – всего. Подхожу к ней, кое-как освободившись от встречающих.

– Ну… вот добрались, в общем. Это с нами. Будут жить. Учиться. В общем, все нормально прошло.

Эльвира вдруг бросается мне на шею, и… целует! Что такое? Выходит, мелкий Ким был прав? Действительно, но как можно? Ведь она – тоже моя ученица, пусть в прошлом, и я – старый для нее, и вообще как-то, люди вокруг! А она душит меня в объятиях, и шепчет:

– Дурак, дурак, как ты мог уйти так надолго, я с ума тут сходила, места не находила, а вас там носило, непонятно где, ты что, не понимаешь ничего, я давно…

Она резко отстраняется от меня, стесняясь уже своей горячности, и смотрит, смотрит на меня, а я… Да я просто тону в этих глазах, глядящих на меня с любовью и надеждой на ответ.

– Эля… Ты знаешь… Ну, я то же неравнодушен… Тьфу, идиот, да ведь я тоже тебя люблю, моя милая, но как мог я позволить себе сказать тебе об этом!

Она прижимается ко мне и шепчет:

– Если бы не этот перенос… Да я бы все отдала, что бы быть рядом! И благодарна без меры, тому, кто дал мне этот шанс…

Закрываю ей губы руками, говорю – у нас будет время, что бы сказать все, что не было сказано… давай вернемся на землю – смотри, мы не успели узнать друг друга, а детей, по уверению Антошки, у нас уже куча… всем мы нужны… И, ей – Богу, это здорово! На душе становится легко и просто – а что тут сложного, основать, а потом построить город, учредить Академию, учить, учить, учить, и еще раз учить доверившихся мне людей – что бы сделать лучше жизнь вокруг.

Погрузка на плавсредство прошла без ожидавшихся неприятностей – сжав зубы и закрыв глаза, новички заходили на плот по пять человек, и до самого противоположного берега сидели прижавшись, друг к другу. А я сидел рядом с Елкой, ощущая себя совершенным дураком, и… абсолютно счастливым влюбленным мальчишкой, гордым за то, что его полюбила такая прекрасная девушка – конечно же, самая лучшая на свете!

Потихоньку завязался разговор о том, как жили на острове без нас, чем жили, что довелось испытать нам… чему я больше всего рад – тому, что Эля не задала ни одного вопроса по поводу приведенных на остров людей – надо, значит, надо. Когда я спросил ее, не боится ли она такого количества народу на острове, она только пренебрежительно отмахнулась – тоже мне, нашли… нашел о чем думать! Прокормили с помощью почти только одних каменных орудий два десятка, а теперь у нас – ого-го, да сам увидишь, мы тут так развернулись! Одного только железа полсотни пудов – гномы домницу поставили, воздух туда качают, я им про процесс только подсказала и посчитала, а дальше они сами! Неандерталочки, которых ты привел, так и вьются около ткачих, а твой Чака – вот уморительный парнишка! (Это кто, Чака – парнишка? Мне он «парнишкой» не показался, когда с дрекольем на меня кидался…) Выяснилось – героическому предводителю команчей – едва стукнуло восемнадцать… Тут быстро, к сожалению взрослеют, и долго не живут… Печально, но у нас все шансы изменить это еще при нашей жизни!

– Нет, ну ты – слушай, слушай! (Господи, как умилительно, когда хоть кто-то тебя называет на «ты», и не ждет откровения свыше при общении с тобой!) Что я говорю – этот Чака не отходит от гномов ни на минуту, по-моему даже ночует у печей. А землянок мы уже три выкопали – есть лопаты и твоим методом они копаются очень быстро, в одной живем с девочками и детьми, в другой – мальчишки, а третья пока пустует. Возражаю Эльвире – метод не мой, а скандинаво-уральско-китайско-корейский. Такие землянки обнаружены при раскопках в Скандинавии, на Урале, еще во многих местах. А такое отопление придумали хунну, народность такая, переняли корейцы. Я когда служил в Приморье, такое отопление в корейских домах встречал и в двадцатом веке. Удобная штука.

– Ну и что. Все равно – ты организовал. Я все время говорю ребятам – хорошо, что с нами Дмитрий Сергеевич, он пропасть не даст… Ведь не дашь?

– Да вы и сами с усами… Захвалишь. Пошли к детям.

Если переправа через залив прошла благополучно – никто не сверзился в воду, не умея плавать, то на берегу нас ждал скандал в благородном семействе. Неандертальцы и кроманьонцы. И те, и другие обладали тысячелетним перечнем обид друг на друга и пламенной «любовью» друг к другу. Кошка и собака – классический пример вражды – для этого случая пример мирного сосуществования и нежной братской любви. Уф. Доплыли вовремя и приняли посильное участие в растаскивании в стороны мигом озверевших представителей параллельных ветвей человечества. А тут такая несправедливость – эти грязные ночные животные (С точки зрения кроманьонцев, после недели дождя и грязи, одетых в мягко говоря – рванье из лоскутов шкур, грязных, покрытых коркой шелушащейся коросты) имеют неслыханную наглость быть: а – упитанными, б – чистыми, в – одетыми в кокетливые юбочки и что-то типа лифчиков, а на руках, в ушах, во всех местах, куда фантазия женщины может их разместить – имеют наглость носить доселе невиданные ими украшения из бронзы и золота! Колечки, сережки, бусы и браслетики мелодично позвякивали на ходу, придавая движениям, исполненных звериной грацией женщин своеобразный шарм. Не меньше драгметаллов было на моих девчонках – ха, нашли дурочек, разве ж они себя обидят! И вот такой вызов – животные, которых только гнать и бить – на равных общаются с полубогами, носят то же, что и они… В общем, небо рухнуло!!! Срочно – дрыном по несправедливости!!! С помощью наших ребят, пинков, затрещин, и, чего греха таить – чьей-то матери – высокие «общающиеся стороны» растащили, и я стал держать такую речь:

– Объясняю для всех! Пусть помогут мне, кто лучше знает речь наших новых людей! Я не допущу ссор и драк в нашем племени. Поднять руку на члена племени – табу. Если тебя обидели – иди ко мне, обещаю справедливый суд. Украшения, которые носят наши люди – это знак заслуг перед племенем. Помогайте друг другу, учитесь – и у вас будут еще лучше! Разве люди Кремня и Мамонта глупее ночных людей? Нет! И люди Ночи (Я узнал, что неандертальцы себя так то же называли) – такие же наши братья и сестры! Кто обидит их – будет иметь дело со мной!

Краем уха слышу, как Мудрый Кремень осведомляется у Антона Ким, о том, что эти «ночные» то же дети великого вождя Рода? Получив положительный ответ, восхищенно кивает мне головой, силен, мол, мужчинка! И тут успел! (Нет, я точно с этой корейской язвой поступлю по рецепту президента, заставлю построить каменную дорогу до сортира, и в конце пути – там же и замочу!!!)