Текст книги "Спорим, тебе понравится? (СИ)"
Автор книги: Даша Коэн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц)
Глава 23 – Разгон
Вероника
Мой классный руководитель всё-таки по полной отчиталась о том, что со мной случилось в гимназии бабушке, и попросила явиться на ковёр для серьёзного разговора уже в будущий понедельник, чтобы обсудить насущный и животрепещущий вопрос о моём безрассудном употреблении рвотного средства.
Какова была реакция? Ну, бабуля впала в ярость.
Фурией забежала в мою комнату, когда я стояла на коленях у своей кровати и возносила молитву Богу за здравие мамы, и принялась с воплями переворачивать всё, в слепых поисках найти тот самый препарат, ком я себя напичкала. Не преуспев, взялась выворачивать всё из школьного рюкзака, а потом очередь дошла и до того самого чемодана, в котором я хранила свои «сокровища».
Наверное, не нужно напоминать, что именно там лежало? И что мне светило в том случае, если бы бабуля сунула туда свой разъярённый нос.
– Ба, там ничего нет, клянусь тебе!
– Открывай, сказала!
– Я не помню пароль. Он тут уже, сколько лежит-то? С самого переезда.
– Ещё и врёшь мне?
Да, вру! Вру и не краснею. Хочешь жить, умей феерично наваливать. Теперь я поняла, о чём именно толковал Басов.
– Богом клянусь, что нет! – покаянно сложила руки на груди и смиренно опустила голову в пол, вознося между делом молитву небу, чтобы меня пронесло.
Сомнительно, что Бог вообще есть в этом грешном мире! А иначе зачем бы он позволил издеваться над какой-то там мной, которая в своей короткой жизни не успела совершить ничего криминального? Почему он не вызверился на какого-то хулигана со стажем, злостного нарушителя правопорядка или таких, как те, что обижают меня в гимназии?
В чём тогда смысл всей этой веры?
– Бессовестная! Знаешь же, что мать больна и всё равно нам нервы треплешь. Специально отравилась, чтобы к себе внимание привлечь, да?
– Ба...
– Помолчи мне тут! – фыркает и отряхивается, словно по её морщинистой коже ползают противные насекомые.
Молчу. Нечего сказать. Только пытаюсь стоять ровно, не шевелясь и не давая понять, что мне больно от её слов. Если она почувствует, что это так, то не успокоится, пока не доведёт меня до внутренней сокрушительной истерики.
– Хоть что делай, но тебе ни за что не заменить Ирочку, – и всхлипывает, вытирая слёзы со щёк.
– Я и не пыталась, – сипло хриплю я, не смея поднять глаза и выхватывая острую вспышку боли за рёбрами.
– Куда тебе пытаться? Мы всё для тебя делаем – из дыры той увезли сюда, на море. К богу приобщаем, одеваем, обуваем, кормим. А ты что? Всю еду, да со рвотным в унитаз? Вот и как после этого к тебе относится нормально, Вера? Ты такая же неблагодарная выросла, как и твой чёртов... а-а, тьфу!
И ушла, оставляя меня стоять разбитой вазой посреди разбросанных вещей и попранными надеждами, что однажды мы станем нормальной семьёй, где я любимое чадо, для которого хотят самого лучшего.
Для меня не хотели ничего. Только от. И по максимуму – молись, не отсвечивай, молчи, будь никем и благодари за то, что тебе перепало.
В комнате убралась. Чемодан уже ночью, когда все уснули, открыла и перепрятала его содержимое по старым обувным коробкам, что стояли на шифоньере. И не зря.
Утром следующего дня бабушка всё-таки просветила мать о подвигах нерадивой дочери, и та нагрянула ко мне уже со своей ревизией, заставляя открыть мой бывший тайник. Вот только увидев там абсолютное ничто, родительница посмотрела на меня с тотальным укором в больных глазах и прошептала:
– Ты сплошное разочарование, Вера.
Я знаю.
Всё, прошла любовь. Завял помидор. Всё вернулось на круги своя.
И воспоминания того, что было, резанули мозги острой бритвой, а внутренности жалобно поджались, уже зная, что ждёт меня дальше.
Я никогда не стану доченькой или любимой девочкой, красавицей, умницей, светом в окне и дальше по списку. Я буду только досадной ошибкой.
Всегда...
Просто, потому что с самого своего появления на этот свет была неудобной. Вот и весь мой смертный грех – я всего лишь родилась.
Многие бы сказали – ну и чего ты пыжишься, стучишься в закрытую дверь, дура? А я вам отвечу – пройдите долгий многолетний путь в моих ботинках, а потом советуйте и судите. Все мы умные, всезнающие, диванные критики пока суровая реальность не покажет во всей красе, что всё в жизни возможно.
Бывает и так, что, казалось бы, твой родной человек рычит на тебя зверем, не обращая внимания на случайных прохожих на улице. Шипит змеёй. Больно тычет в спину тростью, подгоняя и припечатывая обидными словами. А ты терпишь, потому что кроме него и мамы у тебя больше никого нет.
Понимаете? Никого!
– На службу опоздаем, шевелись быстрее. Свечку за здравие Алечки ещё поставить надо.
– Бегу, баб.
– Ох, и бедовая ты! Останешься сегодня без сладкого.
Спасибо, Боже! Хоть какой-то плюс и минус лишние калории.
В церкви молитвы только за маму. Дальше воскресная школа. Бабуля караулит. На обратном пути снова шпыняет почём зря. Припоминает мне всё, что можно и нельзя. И только у самой входной двери в нашу квартиру замолкает, при матери лютовать на полную катушку, как раньше, всё ещё стесняется.
На моё счастье.
И я это счастье так хочу продлить, что на следующий день решаюсь не пойти на первый урок. Пропускаю алгебру. Отключаю телефон и бреду на набережную, где просто сижу на лавочке и смотрю на чаек.
С завистью.
Они свободны. А я заперта в этом теле, в этом городе, в этой школе и в этой семье.
И нигде нет мне места.
Да, я впервые в своей жизни прогуливаю и мне плевать на последствия. Почему? Банальность. Мне не хватает смелости и силы воли войти в класс и сесть отдельно от Дины Шевченко. И эти сорок пять минут урока – словно последний глоток воздуха, прежде чем сделать заключительный шаг и положить голову на эшафот.
Но всё в жизни быстротечно. Так и моя передышка длится недолго. Второй урок я пропустить никак не могу, потому что это литература и преподавать там будет мамина замена, а она обязательно подаст ей списки присутствующих. Если я не объявлюсь, то мне крышка.
Прихожу в школу. Раздеваюсь, не поднимая глаз от собственных туфлей, а затем бреду в сторону нужного кабинета, прорезая себе дорогу среди толпы учащихся словно ледокол в бескрайних северных широтах. А потому не сразу замечаю, как меня дёргают за пиджак и затаскивают в туалет. Сопротивляться? Не вышло – шок и страх лишил меня дара речи и в который раз загнал в ступор. И мне бы привыкнуть ко всему этому кошмару наяву, да только не получается. С таким прессом просто нельзя притереться.
– Ну привет, Туша, – шипит Марта, а затем кивком головы даёт своей стае шакалов команду «фас».
Меня скручивают, пока я изо всех силы брыкаюсь и умоляю о снисхождении. Да только всем плевать на мои потуги.
– Да не дёргайся ты, припадочная идиотка! Криво же получится, да и я не Юдашкин, – глумливо ржёт Максимовская, пока орудует ножницами, срезая добрых тридцать сантиметров подола от моей юбки.
– Не надо! Прошу вас...
– Ой, закрой свой рот. Блин, криво получилось. Держите её крепче, девочки! – скомандовала Марта и снова принялась кромсать мою юбку, пока не удовлетворилась результатом.
И вот уже я стою перед веселящейся толпой и смотрю, как ткань едва-едва прикрывает мои бёдра. Стыдно сказать, но я с такой длиной, даже нагнуться не смогу, чтобы не сверкнуть исподним и своей пятой точкой. Хорошо хоть синяки на коленях почти прошли, остались лишь едва видные желтоватые пятна, которые я теперь легко прикрывала капроном.
Щелчок пальцами, и я поднимаю глаза выше, смотря на хищно прекрасное лицо Марты Максимовской.
– Слушай сюда, монашка ты недоделанная. Ходишь до конца дня в таком виде или, обещаю, в следующий раз я заставлю тебя щеголять по гимназии в одних трусах. Усекла?
Киваю.
Минута и я остаюсь одна. В юбке, едва прикрывающий мой зад. И с предательскими слезами, что стоят в глазах, но благо не проливаются.
А затем выдыхаю и делаю шаг, потом ещё и ещё, вливаясь в общий поток учащихся, косящихся на меня, как на прокажённую, усыпанную язвами, грешницу.
И пока я упорно шагаю по коридору, я только и делаю, что шепчу себе под нос:
– Им меня не сломить...
Вероника
Переступаю порог кабинета литературы и сглатываю, слепо тараща глаза в никуда и стискивая до побелевших костяшек пальцев лямки рюкзака. Мнусь, боясь взглянуть на одноклассников. Они притихли и, во вдруг зазвеневшей тишине, только обалдело смотрят в мою сторону.
Я чувствую их препарирующее внимание. Оно, словно острый скальпель распарывает мне кожу и просачивается концентрированным ядом в кровь. Отравляет.
Слышу свист. Кто-то из мальчишек, словно выстрелом, разрывает тишину звонким смехом.
– Оу, пошла вода горячая!
– А зачётные конечности, слушай, – и очередная порция веселья отражается эхом от высоких потолков.
– Раскодировалась монахиня, а-е!
– Исповедай меня в тёмной комнате, святая Мария Магдалина. Полностью! – и снова дикий ржач рвёт мои барабанные перепонки.
Им весело. Школьная сенсация!
The show must go on...
А я только задираю голову выше и иду в самый конец кабинета. Мимо парты, за которой, уткнувшись носом в учебник, сидит Дина Шевченко. И дальше, пока не добираюсь до последней, вечно пустующей парты.
Сажусь и стыдливо свожу колени, одёргивая подол обрезанной юбки как можно ниже, но безуспешно. От неё практически ничего не осталось.
– Слышь, Истомина, – подсаживается ко мне какой-то одноклассник, но я не вижу его лица, перед моим взором только красная пелена, по которой размазана моя гордость, – ну а что ты на трансформации застопорилась-то? Снимай свои окуляры, и блузку расстегни. Мы бы позарились, да только одними коленками сыт не будешь.
Гиена.
– Отвали от неё, Рыжов! – рявкает на него Дина со своей парты.
– Отвали от меня сама, Шевченко, – ухахатывается парень и снова наседает на меня, что-то шипит в лицо, изгаляется, тянется короткими, толстыми пальцами к моим очкам, но я отшатываюсь, а потом и вовсе бью его по рукам.
И впервые огрызаюсь.
– Уйди.
– Хо-хо? – недоверчиво хихикает одноклассник, а вокруг нас уже собирается толпа из его прихлебателей.
– Ты что не слышал меня? – подходит к нам ближе Дина, в упор и грозно смотря на Рыжова, но тот только поднимается со стула и щёлкает пальцами перед её лицом, выплёвывая слова, сочащиеся издёвкой.
– Вали отсюда, шестёрка Максимовской. Или она тебе только разовую акцию проплатила?
– Что? – беззвучно шепчу я и поднимаю глаза на бывшую подругу.
– Оу, а ты не знала, Вероничка? – ржёт Рыжов, ударяя себя по бедру от зашкаливающего веселья, – Дина у нас политическая проститутка, которая так хочет в высшие круги власти, но, увы, не получается. Одни сплошные выгибоны, а эффект сомнительный.
– Мразь! – огрызается Шевченко, но её глаза бегают, выдавая то, что парень сумел задеть её за живое. И недалеко ушёл от реального положения дел.
– Это правда? – слова против воли вырываются из меня, тихим, измотанным писком.
– Оу, Истомина, ну ты наивняк вообще...
И на этих словах звенит звонок, а в кабинет одновременно с ним входит преподаватель, замещающий мою маму. И пока она представляется классу и проверяет посещаемость, я всё время кручу в голове слова Рыжова о том, что именно заказала Максимовская в качестве главного блюда – только подставить меня, чтобы подмешать в еду рвотное или всё полностью от начала и до конца, включая лживую дружбу со мной Шевченко?
Неужели я настолько жалкая, что поверила во весь этот спектакль и не разглядела фальши? Так жаждала настоящей подруги, что съела всё дерьмо, что мне подали на лопате?
И даже не поперхнулась.
Да уж. Позорище!
Весь урок мимо. Ни слова не усвоилось во мне, так я всем этим ужасом, творящимся вокруг меня, загрузилась. Да и потом, когда прозвенел звонок, буквально превратилась в соляной столб, потому что сразу после него в кабинет зашла наша классная, принимаясь вещать нам что-то до безобразия важное. Но я не слышала ровным счётом ничего, только суматошно соображала, как скрыть от неё состояние своей юбки.
Увы. Меня не пронесло.
Виталина Романовна сама подошла к моей парте, когда кабинет опустел и сначала пристально меня оглядела, а потом задала вопрос в лоб:
– Ну как ты?
– Хорошо, – прохрипела я.
– Отлично. Но бабушку твою я всё равно вызвала на разговор.
– Я знаю, – кивнула я и сморщилась.
– Больше мне тут не дури, Истомина. Поняла?
– Угу, – словно китайский болванчик согласно замотала я головой, и классная всё-таки решила закончить со мной, а потом и на выход направилась, а я собираться на следующий урок.
Но не успела я даже утрамбовать тетрадь и учебник в рюкзак, как услышала позади себя громкий возглас.
– Истомина! Это что такое?
Я даже на месте подпрыгнула, в испуге от её тона.
– Что? Где? – заозиралась я.
– Что с твоей юбкой?
– Ах, это, – отмахнулась я, состряпав невозмутимый вид, хотя хотелось рыдать в голос.
– Так ходить по гимназии недопустимо! – заводилась классная всё больше и больше.
– Но, Виталина Романовна, некоторые девочки укорачивают же юбки. Почему мне нельзя? – оправдывалась я на ходу, припоминая угрозы Максимовской, что если не дохожу до конца дня в таком виде, то она введёт мне новые, ещё более устрашающие санкции.
– Потому что гладиолус, Истомина! Ты себя в зеркало видела? Всё криво-косо, и нитки торчат. Ужас!
– Но...
– Никаких «но»! Живо домой переодеваться! – рявкнула женщина и указала мне на дверь, из которой мы уже спустя несколько секунд вышли вместе, почти нос к носу встречаясь с Мартой Максимовской и её шайкой-лейкой. – И чтобы больше мне в таком виде в гимназии не появлялась! Поняла, Истомина?
– Поняла, – выпалила я, встречаясь с горящим взглядом своей врагини, которая, прищурившись, ела меня злыми глазищами.
И бежать!
Вниз. К раздевалке, где я сдёрнула с крючка свою новую, подаренную Басовым ветровку, а через секунду присела на задницу и прячась за стойку, видя его же, идущего по длинному, безлюдному фойе в компании Аммо.
Показаться на глаза Ярославу было выше моих сил. Кто угодно мол смеяться надо мной, кто-то угодно улюлюкать, тыкать пальцем и травить.
Но только не он. И я не имела понятия, почему это так важно для меня. Просто сердце за рёбрами бесновалось, словно слетевшее с катушек, а тараканы в голове устраивали протестующий пикет, против такого малоприятного исхода.
Увидеть в его шоколадных глазах жалость – всё равно что выстрел в упор прямо в лоб.
Поэтому я обращаюсь в камень и просто жду, когда он и его друг пройдут мимо. Вот только никак не ожидаю, что стану невольным слушателем их приватного разговора.
– Макси ждёт дальнейших указаний, Бас.
– М-м?
– Ну не тупи. Тормозить будем или разгоняться?
– Хочется уже экшена, да? – тихо и хрипловато смеётся Басов.
– Ну так... Я не то чтобы прусь с мелодрам.
– П-ф-ф, да я сам уже утомился, Раф. Слов нет, как надоело эту вату катать. Но что поделать, если всё должно быть по красоте?
– Вывод?
– Пусть врубает пятую космическую.
– У-у-у, прощай детский сад! Да здравствует фаршик! – ржёт Аммо и хлопает в ладоши, а в следующую секунду осекается и переходит на серьёзный, немного суровый тон. – Вот и не стыдно тебе, чувак? Смотри, сейчас даже я покраснел!
– Ярик ни в чём не виноват, – в тон другу отвечает Басов, – и да, можешь начинать благодарить свою шестёрку.
– А я уже...
Звук смачно соприкоснувшихся ладоней. Смех. И голоса парней наконец-то стихают на лестнице.
Я же остаюсь одна. Сижу на полу с колотящимся на износ сердцем и всё не могу переварить то, что услышала...
Глава 24 – Ставок больше нет
Вероника
Домой летала как ветер. Без мыслей и без дум. Просто быстро-быстро перебирал ногами и мечтала уже поскорее оказаться в своей комнате и там привести мозги в порядок, проанализировать всё и разложить по полкам.
Запыхалась.
Влетела в подъезд, пулей на второй этаж и к себе.
– Кто там? – услышала я слабый голос матери.
– Это я, – ответила и зажмурилась, приготавливаясь к выговору, но его не последовало.
– А что случилось?
– Тоже приболела, – соврала, не моргнув и глазом, – температура поднялась и меня классная домой отправила.
– Ох...
И после этого я помчалась к себе, где тут же сняла испорченную юбку и спрятала её в глубине шкафа. А затем бахнулась на кровать и накрылась подушкой с головой.
Притихла, оттягивая момент жгучего осознания, но всё-таки позволила себе соскользнуть в кипучие думы.
Кто такая Макси? Неужели парни имели в виду Марту Максимовскую? И что же тогда получается? Что режиссёр всего того ужаса, что творился со мной в гимназии в последнее время – это Басов, мальчик с глазами цвета топлёного шоколада, которые смотрели на меня так жарко и требовательно?
Но для чего? Какой в том смысл, если Ярослав лично признался мне в симпатии? Хотел встречаться и так пылко шептал, что помнит клубничный вкус моих губ. Подарил ветровку за кучу денег и всегда срывался в разочарование, когда я ему говорила безапелляционное «нет». Где логика? Как это вообще выглядит со стороны? Парню нравится девочка, а он, что ли, приказывает лучшему другу, упросить свою фанатку устроить травлю той, кто нравится?
Сюр, не иначе.
Да и я сама никогда не видела, чтобы парни сидели вместе с шайкой Марты или как-то близко общались с ней в стенах гимназии. Максимовская просто перманентно пускала слюни на Аммо, а тот только снисходительно взирал в её сторону и в ус не дул, тупо потому, что у него таких поклонниц вагон и маленькая тележка.
И что же получатся?
Нет! Ну это какая-то дичь!
Да и вообще, может, мне послышалось? Просто на фоне банальной паранойи я интерпретирую всё без разбора в безумные умозаключения, а на деле там был Макс, а не Макси и обсуждали парни что-то вообще по другой теме.
Хочется экшена? Нужно, чтобы всё было по красоте? Пусть врубает пятую космическую?
Эти слова можно притянуть на тысячи тем, а не малодушно подозревать единственного в гимназии парня, который по-настоящему ко мне добр, в том, что он подлый манипулятор и жестокий игрок с чужими душами.
Не могу я в такое поверить. Просто не могу. Да и мотива у него нет, чтобы творить подобное. Просто нет! Да, у Басова контры с моей мамой, но никто в гимназии не в курсе, что я её дочь.
На этом и застопорилась, а затем провалилась в короткий и беспокойный сон, который нарушила бабушка, вошедшая в мою комнату.
– Вера, мама сказала, что ты тоже заболела.
– Ага, – кивнула я из-под подушки и вздохнула, реально чувствуя озноб и ломоту во всём теле, от перспективы завтра снова идти в гимназию.
– На вот градусник, померь, что там, – протянула старушка мне ртутный термометр, и я тут же послушно сунула его под мышку, а затем, когда она вышла, дождалась измерения и ещё сильнее натёрла прибор о свою шерстяную кофту.
– Тридцать девять и два? – ужаснулась бабушка, когда вернулась ко мне.
– Этот много, да? – прищурилась одним глазом, изо всех сил изображая светобоязнь.
– Очень! Завтра в гимназию не пущу. Отлежись лучше.
– А что там говорила классная? – тяжело перевернулась я на спину и измождённо закинула ладонь на глаза.
– Да ничего особенного, просто прочитала лекцию о твоём воспитании. П-ф-ф, учить она меня ещё собралась. Я только Господа Бога слушаю, а не всяких там свиристелок.
Вот это поворот!
Я даже забыла, как дышать от удивления. Бабуля сегодня благостная и порвала все шаблоны.
– Всё, пей жаропонижающее и отдыхай. А классной я твоей сама напишу, что тебя завтра не будет. Поспи. Обед в два. Разбужу.
И ушла, пока я буквально задыхалась от счастья.
– Ура! – вопила в подушку, а потом расплакалась от облегчения.
Завтра не будет гимназии. Не будет Марты. Не будет сотен взглядов равнодушной толпы.
И я за эту очевидную милость возношу беззвучную благодарность богу. И сейчас ничего не прошу у него. Просто складываю руки в молитвенном жесте, и всё. А там пусть небо само решает, через что мне нужно пройти, а через что нет. Что мне надо, то и прибудет.
Закрываю глаза и погружаюсь в сон. А когда открываю, разбуженная барабанной дробью дождевых капель о подоконник, на часах уже давно перевалило за полдень.
Весь день лафа, да и бабуля особо ко мне не пристаёт, только пичкает лекарствами, которые я благополучно скидываю в унитаз. Да и следующий день проходит по той же схеме, с короткими перерывами на уроки, чтобы не запустить учёбу, еду и чтение. Рисовать в стенах дома больше не решаюсь, иначе вообще могу лишиться всех своих набросков.
И я уже размечталась, что так смогу прогуливать гимназию до конца недели, а потом благополучно уйти на каникулы, но не вышло.
Утром в среду, пока я спала, бабуля сама измерила мне температуру, а потом и проверила горло, заключив, что «болезнь» отступила благодаря её молитвам. О сильном и растущем организме, конечно же, не было упомянуто ни слова. Я по ходу пыталась ещё немного съехать в очередное враньё, но мама и бабушка остались непреклонными и отправили меня грызть гранит науки.
От острого приступа отчаяния я даже попыталась заикнуться, что у меня не всё ладно в гимназии и есть ребята, которые меня обижают.
Реакция? Отгадайте с одного раза.
– Бог послал тебе эти испытания, чтобы проверить истинность твоей веры в него. И он не даёт тебе больше того, что ты сможешь выдержать. Так что, сочти за честь, молись и будь сильной. А теперь ступай...
Супер! Вот спасибо! Теперь я долбанный супергерой, а не жалкий аут.
И вот, в первый день ноября я снова перешагнула порог ненавистной мне гимназии, шарахаясь по углам и боясь зайти в туалет на перемене, чтобы не встретить там свою врагиню и её приспешников. Шесть уроков мне удавалось оставаться незамеченной. Шесть уроков я возносила миллионы молитв к Богу, чтобы хоть сегодня меня пронесло.
Но Бог меня не услышал. А только послал ещё одно испытание, которое считал, что вынести мне по силам, ожидая от меня, очевидно, благодарности за столь щедрый дар.
Чёртовая физкультура. Сворованный рюкзак и пакет со сменкой, за которым я, словно тупая курица побежала сама, вместо того чтобы попросить помощи у преподавателей. Клюнула и попала в мастерски расставленную мышеловку. Бам – и вот уже я совсем одна во влажном жаре душевой.
Кричу. Стучу в замкнутые двери. А затем оседаю на пол и совершенно не понимаю, что же мне делать дальше.
– Чего расселась, Туша? – услышала я позади себя голос Марты Максимовской, выходящей из подсобки, и тут же покрылась противными мурашками.
Повернулась и увидела, как она смотрит на меня с триумфом. Улыбается. И щёлкает ножницами, что держит в руках.
– Угадай, что я отрежу тебе на этот раз?
