Текст книги "Спорим, тебе понравится? (СИ)"

Автор книги: Даша Коэн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц)

– Помогите! – кричу я, надрывая голосовые связки и молочу кулаками в запертую дверь, пока сзади меня на разрыв аорты ухахатывается Максимовская. Этой особи человеческого рода весело, что она способна причинить себе подобной боль и остаться безнаказанной.

– Громче, Туша! – хлопает в ладоши Марта и, мне кажется, даже хрюкает от счастья, что я смогла её до такой степени позабавить.

Резко поворачиваюсь к ней и, словно загнанный зверь, смотрю в жестокие, наполненные злобой, глаза. А потом сжимаю руки в кулаки. И делаю шаг в её сторону.

– Сколько ты весишь, Марта? – шепчу обескровленными от ужаса губами.

– Сорок три. Недостижимая для тебя высота, Истомина, – ухмыляется моя врагиня, а я заставляю себя полностью скопировать её циничное выражение лица.

Мы один на один. Я не должна сдаваться. Я обязана дать ей отпор!

– А я пятьдесят восемь, – смотрю на неё в упор, пытаясь снести эту железобетонную стену силой мысли. Заведомо провальное занятие, но я всё равно прилагаю все свои внутренние ресурсы, чтобы достичь хоть какого-нибудь результата.

– Соболезную, – взвизгивает Марта и снова давится ядовитым смехом.

– То есть, – перевожу дух, захлёбываясь адреналином, – ты даже не понимаешь, куда я клоню? Ладно, расшифрую, так уж и быть – я просто не позволю тебе подступиться ко мне со своими ножницами, так что можешь засунуть их себе... куда-нибудь в глубокое, тёмное место и идти с миром.

– С миром? – скептически кривится Максимовская.

– Именно.

И на этом моменте Марта набирает в лёгкие максимальное количество воздуха и кричит невидимым для меня противникам.

– Эй, девочки, помогите! Спасите! Караул! Тут бульдозер грозится снести меня своими необъятными габаритами!

И на этих её словах, дверь в душевую неожиданно распахивается и влажное, пропахшее хлоркой помещение заполняется целой толпой девчонок, в рядах которых я краем глаза замечаю приспешниц Максимовской – Регину Тимченко и Стефанию Андриянову. Они на кураже и в предвкушении кровавой бани, их глаза блестят, черты лица заострённые и хищные.

Они загнали свою жертву и теперь лишь разгоняют аппетит, доводя меня до ручки.

Сволочи, напрочь лишённые чувства жалости или банального человеческого участия. Не люди. Гиены. Падальщики.

А я бегу от них, срываясь в панические слёзы, по коридорам душевой, забиваясь в кабинку для переодевания. Дрожащими, непослушными пальцами стараюсь закрыть завёртку и хоть как-то спрятаться от глумящейся надо мной толпы, но не выходит. Кто-то с ноги выбивает из моих рук дверь, а затем меня за полосы вытаскивают из кабины и тащат к душу, где открывают вентили с ледяной водой.

Сердце пропускает удар. Нервы с визгом рвутся. Я ошарашенно замираю и теряю связь с последними жизненными ориентирами от шока.

От удара по голове очки слетают в неизвестном направлении. Взвизгиваю, но тут же прикусываю губу, стараясь игнорировать поучительный тон Марты:

– Ну вот кто тебе виноват, Туша? Я же русским языком сказала тебе – ходить в моём шедевре целый день. А ты что сделала? Домой усвистела? Ну теперь не плачь и не обижайся – всё по-честному.

– Но это классная приказала, – выдавливаю я из себя сомнительные аргументы.

– Плевала я на Виталину! – буквально выплюнула Максимовская. – Сказала ходить, значит – ходить!

– Боже, да что же вам надо от меня? – кричу, пока за моей спиной Регина снова с силой дёргает меня за волосы и на максимум заставляет откинуть голову назад.

Шею ломит. Тело крупно трясёт от холода и переживаемого мной стресса. Я одной ногой вляпалась в блаженное состояние аффекта, но второй ещё цепляюсь за беспощадную действительность, что когтистой стальной лапой удерживает меня рядом за шею, щербато улыбаясь мне прямо в лицо.

Стерва!

– Послушания, Крыса! – орёт Стефания так громко, что я на секунду глохну и растерянно веду глазами по улыбающимся, радостным лицам.

– Пожалуйста, – всё-таки плачу, не в силах преодолеть обиду и страх, – отпустите меня.

– Как отпустить, Туша? Этого не будет... никогда! Пока ты окончательно не сломаешься, – монотонно, голосом бездушного робота, выговаривает мне Марта.

– Нет, – бормочу я сама себе и закрываю ладошками глаза, впадая в тихую, но сокрушительную истерику.

– Да, моя уродливая жиробасинка. Да. Осталось только решить, что же отрезать тебе на этот раз. Так-так-так... что же это будет?

– Можно язык, – предлагает кто-то, пока меня размазывает ужас происходящего.

– Или ухо.

– А давайте вырежем на её животе слово «крыса».

– О, давайте! Реально!

– Вау, а это идея!

– А, может, мясо оставим на потом, – ржёт Регина, – а пока начнём с чего-то более лайтового?

– Х-м-м, а ничего так звучит. Интригующе. И до конца года будет нам развлечение, да девочки? – толпа одобряюще гудит. – Ну что, Истомина, – тянет Марта, разглядывая свой идеальный ярко-алый маникюр и облизывая такого же цвета губы, – выбор за тобой. Прогуляешься по гимназии в чём мать родила, сверкнёшь мохнатой подружкой или можешь сама искупить свою вину, м-м?

– Чем? – задыхаюсь я, слыша, как еле-еле трепыхается за рёбрами перепуганное сердце.

– Режь свои пакли, дура, – тычет мне в руку ножницами Стефания, и я машинально их принимаю.

– Режь, иначе мы сделаем это за тебя. А затем примемся и за всё остальное, – добивает меня Регина.

Последний раз обвожу глазами равнодушные лица. Последний раз сглатываю соль от слёз на своём языке, а затем киваю, наконец-то понимая, что есть такое эта сраная, совершенно несправедливая жизнь.

В ней нет доброго Дедушки Мороза.

В ней нет Чёрного плаща, который спешит на помощь.

И Супермена в ней тоже нет. И даже на просто хороших, справедливых взрослых, которые могли бы прийти мне на выручку, я рассчитывать не могу.

Никого нет. И я совершенно одна стою с тусклым фонарём посреди до икоты пугающей бесконечности, залитой, леденящим душу, туманом.

А затем оттягиваю длинную косу, прикладываю к ней острые лезвия и обречённо сглатываю, понимая, что у меня никогда не было другого пути, кроме как оказаться в этой точке невозврата.

В этой западне...

Вероника

– Не выходит, – скользят и буксуют ножницы по толстой косе.

– Давай, чтобы вышло, а иначе мы тебя тут так размотаем, что мать родная не узнает.

Регина грубо дёргает за резинку, распуская влажные, длинные пряди по моим плечам и я, ледяными пальцами принимаюсь щёлкать лезвиями, отрезая волосы и рыдая, наблюдая, как тёмные локоны исчезают в водостоке.

Щёлк. Щёлк. Щёлк.

– Короче режь, – рычит Марта, и я делаю так, как она велит.

Молча. Мысленно врезая себе отрезвляющую пощёчину и обещая, что однажды они всё, так или иначе, будут на моём месте. Придёт время, и каждая из этого обезумевшего стада гиен переживёт такой же кошмар наяву, что и я. А затем потеряет частичку себя, перемолотая в жерновах насмешницы-судьбы.

– Вам не стыдно? – отбиваю заунывное стаккато зубами и продолжаю орудовать ножницами.

– Нет, – тянут все хором и злобно улюлюкают. И только одна Марта, словно серый кардинал, отошла в сторону, облокотившись спиной на стену, и неживым взглядом уставилась на мои руки, что без перерыва делали свою грязную работу.

– Довольны? – последняя прядь скрылась в водостоке, и я выронила из рук ножницы, понуро опустив голову и замечая, что Максимовская поспешно покинула помещение.

– Пока – да, – рявкнула Андриянова и последовала за своей предводительницей.

– Но запомни, Крыса, шаг влево, шаг вправо – расстрел, – угрожающим шёпотом прилетело мне в ухо от Тимченко.

– Это не конец, Туша, – орал кто-то.

– Это только начало...

Смех. Довольное повизгивание. Одна девочка даже принялась аплодировать всему этому сюру.

Но вот последняя пара дорогих туфель затихла, гордо вышагивая по каменным коридорам. И я наконец-то осталась одна.

А затем рухнула с колен на пол душевой, свернулась в позу эмбриона и тихо заплакала, переходя от обиды на жалобный скулёж. Всё так же под ледяными каплями, желая только одного – заболеть воспалением лёгких и сдохнуть, навсегда ставя точку в этой грустной истории жизни под названием «Неудачница Вероника Истомина».

Вот только когда истерика перетекла в фазу сиплых хрипов, капли воды над моей головой неожиданно оборвали свой бесконечный бег, а влажную комнату душевой разорвал громкий, пропитанный лютой злобой трёхэтажный мат.

А затем меня, словно пушинку подхватили сильные мужские руки, прижимая к горячему телу, пахнувшему таким знакомым мне горьким апельсином, бергамотом и деревом. Всего несколько секунд и вот я уже сижу на лавке в раздевалке, укутанная в огромное полотенце.

С трудом поднимаю голову и различию лицо Басова. А он поспешно делает шаг назад, словно мог бы обжечься об меня или испачкаться, а затем в немом изумлении прикрывает рот ладонью. Парень смотрит на меня каким-то странным, неизвестным мне прежде взглядом, словно в нём буквально на одну несчастную короткую секунду вспыхнула искра и с шипением погасла. Такая яркая, но в то же время такая неуловимая. Это был совсем другой взгляд, полный боли, скорби и точно такого же всепоглощающего ужаса, что жил и во мне. Однако Ярослав тут же изменился и потянулся ко мне, прижав к груди, и принялся укачивать, словно маленького ребёнка. Укутал в свои объятия. И заставил усомниться, что я на самом деле видела то, что он показал только мне.

Наверное, мне всё же померещилось и не было в его глазах ничего такого, отчего мир мог бы раздробиться на части и превратиться в пепел.

Или мог?

Не знаю. Но парень стискивал меня так сильно и в то же время так трепетно, заставляя снова скатываться в слёзы. На этот раз надрывные и надсадные, говорящие о том, что я сдалась.

Всё!

Спектакль окончен!

– Истома, девочка моя. Ну как же так? – его горячие ладони были повсюду.

– Пя-пятая, да? – заикаясь шептала я, вглядываясь в его прекрасные глаза.

– Что? – недоумённо замер он.

– Это... о-она и е-есть? П-пятая к-к-космическая, Ярослав?

Моргает. Хмурится. Кривится, но спустя бесконечно тягучие мгновения всё-таки качает головой и так мастерски делает вид, что не понимает, о чём именно я толкую. И я всего лишь на мгновение теряюсь и отметаю от себя ужасающие подозрения.

Но они опять возвращаются. С новой силой.

– М-макси ждёт д-дальнейших ук-казаний, Бас, – стараюсь спародировать протяжные, насмешливые нотки Аммо и у меня получается, так как парень тут же бледнеет и меняется в лице, а потом кивает и снова так крепко прижимает меня к себе, что на секунду я забываю, как дышать. А он тем временем начинает шептать мне на ухо слишком красивую сказку.

– Макси – это Макс Иващенко, парень из нашей команды воркаутеров, Истома. Ещё летом я занял его старшему брату крупную сумму денег, но тот до сих пор её не вернул. Гасился. Жёстко. Там большая сумма, Ника. Очень большая, понимаешь? И она мне не с неба упала от добрых предков, а я её сам, собственным трудом заработал и как-то в доброго самаритянина превращаться не пожелал. Мы пытались вернуть по-хорошему. Но пришлось забирать их по-плохому.

– Шестёрка? – не унимаюсь я и продолжаю уверенно трамбовать парня.

– Воу! – нахмурился Ярослав и снова покачал головой, поджимая и облизывая губы, словно бы я его чем-то бесконечно удивила.

– Ч-что? Не к-клеится легенда? – хмыкаю я и пытаюсь выкрутиться из его рук, но меня только ещё сильнее кутают в полотенце и обездвиживают.

– Легче! Перестань газовать! Макс шестёрка Аммо, ясно? Он за Иващенко передо мной поручился, а по факту опрокинул на бабки. Вот и всё!

Отгибаюсь в его руках и снова пристально заглядываю в шоколадную бесконечность его глаз, пытаясь отыскать хоть крупицу неискренности. Но Басов говорил быстро и ни разу не сбился. И сейчас смотрел на меня открыто, нежно очерчивая костяшками пальцев мои губы и подбородок, а затем зарываясь в короткие пряди моих волос.

– Ты реально подумала, что я мог, вот это всё сотворить с тобой, Истома?

– Да, – кивнула я.

– С любимой девушкой? – словно бы задыхается он и прижимается лбом к моему лбу.

– Любимой, – недоверчиво фыркаю я, но внутри от одного только этого слова все будто бы облили сахарным сиропом. Я совершенно точно поплыла, дыша его мятным дыханием, и за секунду нагрелась до критической отметки. Тело совершенно позабыло, что всего пару минут назад лежало под ледяным водопадом. Сейчас ему жарко! И страшно, что это всё сон или очередная жестокая шутка.

Безумие.

– Да, маленькая моя. И мне больно видеть тебя такой несчастной. Позволь мне помочь тебе. Позволь быть всегда рядом, – его губы подаются ближе и чуть потираются о мои, когда он произносит всё это, – я просто не вынесу, если ещё хоть кто-нибудь тебя обидит.

По телу бьёт молниями, а в душе разворачивается сокрушительное торнадо из обнажённых чувств. Боже, неужели это те самые пресловутые бабочки внутри живота? О, Боже! Они действительно существуют!

– Но мои волосы, – трясу головой и снова всхлипываю я, чувствуя, как бережно и осторожно Ярослав заправляет мне за уши короткие прядки.

– Они прекрасны, как и ты.

– Меня заставили их обрезать, представляешь? – подбородок нещадно дрожит.

– Твари конченные. Мрази! Сволочи!

– Я не знаю, как им противостоять, просто не знаю, Ярослав. Мне так страшно, – слёзы текут по щекам, но Басов тут же вытирает их своими шершавыми пальцами. И это... так трогает меня. И так много значит!

– Просто доверься мне и я все решу. Обещаю!

– Но...

– Никаких больше «но». Я хочу быть твоим, Истома. Только твоим...

– Ярослав, – бормочу, срываясь на последних звуках его имени в стон, так как его зубы всё-таки нежно прикусывают мои губы.

– И ты будешь моей...

– М-м, – его язык всего на секунду врывается в мой рот и обжигает своим теплом, одним лишь коротким прикосновением, заставляя засохшие цветы в душе поднять головы и по новой распустить свои бутоны.

– Соглашайся, девочка, – рывок на себя, и мы впечатываемся вдруг друга, кажется, даже высекая искры.

– Но мне нельзя дружить с мальчиками, Ярослав, – хныкая, вяло протестую я и пытаюсь ухватить за хвост пьяную логику и нетрезвую трезвость ума.

– Я уже не мальчик, – почти рычит мне в губы Басов.

– А как же моя мама? – выдавливаю из себя последний аргумент.

– Какая ещё мама, Истома? У нас тут любовь, понимаешь? К чёрту её! К чёрту всё!

Зависаю в звенящей секунде перед тем, как шагнуть в пропасть.

– К чёрту...

И разбиваюсь, сброшенная в неизвестность его близостью. И своим первым настоящим взрослым поцелуем...

Глава 25 – Забирай меня скорей...

Вероника

Ноябрь...

Я вздрагиваю от слишком резкой и, кажется, даже болезненной вспышки, ярко полыхнувшей у меня за рёбрами. Одно касание языков. Всего одно. Короткое соприкосновение с металлом его пирсинга. А внутри будто бы взрыв сверхновой случился.

Бам!

И за закрытыми веками бомбят фейерверки, разукрашивая мой серый, давно потерявший краски мир, яркими всполохами, такими прекрасными, что нервная система не справляется, застигнутая врасплох этой гипертрофированной красотой.

Всхлипываю от зашкаливающих эмоций и, боясь потерять ориентиры, словно брошенная в бушующее море, я изо всех сил цепляюсь пальцами за рубашку Ярослава, непроизвольно притягивая его к себе.

Ближе. Да!

– Истома, – доносятся до меня рокочущие звуки его низкого, хрипловатого голоса и поджигают очередной залп пёстрых снопов. Теперь они бомбят везде: в моей голове, бурлящим шипением разносятся по венам, просачиваются в самую душу.

И с каждым толчком его языка что-то хрупкое и трепетное внутри меня рвётся. С каждым сладким укусом – умирает. С каждым корячим прикосновением губ – возрождается вновь.

– Прости. Не знаю как, – задираю подбородок и покрываюсь с ног до головы ослепительно будоражащими мурашкам, пока зубы Басова нежно и сладко впиваются в чувствительную кожу моей шеи.

– Научу, – смеётся он тихо и рвёт верхнюю пуговицу у меня на блузке.

– Ох, – пытаюсь прикрыться я от его настойчивого натиска, когда и вторая пуговица жалко повисает на растянутой нитке, но мне не дают возможности сделать это как следует.

Ярослав просто прихватывает меня за запястья и отводит руки за спину. Жёстко фиксирует, пожирая взглядом своих невозможных глаз, а затем рубит, покрывая лицо короткими, отрывистыми поцелуями.

– Ты. Моя. Истома. Запомни. И никогда не забывай!

Бурлящее и раскалённое соприкосновение взглядов. Лёгкие на максимуме качают огненный кислород. Нервы стонут, выпрашивая новую дозу сокрушительных эмоций. Но нам нет до всего этого дела.

Мы будто бы зависаем в нашем мгновении. Нашем, понимаете?

И парим...

– Вы чего это тут? – слышим голос уборщицы, нагло вломившейся в наш идеальный мир, но даже не вздрагиваем.

Улыбаемся друг другу.

– Завидует нам, – шепчет Басов, и я прикусываю нижнюю губу, чтобы не захихикать, словно кисейная барышня.

– Простите, – оборачиваюсь я к женщине.

– За любовь не извиняются, Истома, – стискивает меня Ярослав и нагло зажимает рот ладонью, чтобы я даже не пискнула.

– Мне нужно успеть убрать тут до следующего урока, – бурчит уборщица, пока я таращу глаза на Басова, а он трётся носом о мой нос, прикрыв веки и сладостно вздыхая.

– Ну что за люди, а? – причитает и поднимается на ноги, всё ещё удерживая меня в своих руках, а затем уверенно направляется на выход, с бесконечным осуждением взирая на помешавшую нам женщину.

– Очки, – сиплю и киваю в сторону душевых, куда тут же кидается Басов и приносит мне пропажу.

А дальше подхватывает мой рюкзак у шкафчиков и вновь чеканит шаг, крепко держа меня за руку. На моё счастье, на глаза нам никто больше не попадается. В раздевалке Ярослав снимает с меня мокрое полотенце и лишь накидывает ветровку, а затем кивает на выход.

А там мы оба бежим со всех ног до парковки, где стоит его хищный автомобиль. Я мокрая. Да и он теперь тоже. Благо – внутри салона натоплено и медленно играет какая-то грустная, тягучая мелодия. Я на секунду в ней тону, но тут же выныриваю, стоит только парню с самым пронзительным взглядом на свете сесть рядом со мной и сжать мои пальцы в своей горячей ладони.

– Яр? – шепчу я и вновь впадаю в ужас, боясь того, что он ответит мне.

– М-м?

– Как ты нашёл меня? – с каждым звуком, сорвавшимся с языка, я медленно покрываюсь ледяной коркой.

– Я ждал тебя после занятий, – кивает на крыльцо гимназии, – следил за каждым, кто покинет здание. Потом сложил дважды два, когда понял, что не только тебя нет, но и Королевы Червей со своими подданными тоже. Кинулся тебя искать. Нашёл, – на последнем слове отворачивается и явно недовольно поджимает губы, выпуская мою руку из своей хватки и слишком сильно стискивает оплётку руля.

– Я верю тебе, – тянусь к нему, чувствуя вину за свои вопросы и неутихающую подозрительность.

– Да я и вижу. Степень доверия просто зашкаливает, – грустно хмыкает парень, а затем смотрит на меня в упор так, что по позвоночнику пробегает электрическая волна, – я нашёл тебя в здании, в котором учусь вот уже одиннадцать лет, Истома. А ты навоображала себе иголку в стоге сена?

– Я просто...

– Если я отрицательный персонаж, то скажи мне на милость...

– Что? – беззвучно шепчу бескровными губами.

– Нахрена?

– Прости, – отвожу взгляд, чувствуя себя конченой дурой.

– Прощаю, – дёргает меня ближе и снова впечатывает в мои губы, вышибая из меня стон, искры и заставляя тараканов в черепной коробке танцевать румбу и ча-ча-ча.

– Ух, – прижимаю пальцы к губам, когда он наконец-то отрывается от меня и трогает автомобиль с места.

– А теперь праздновать, – жмёт педаль газа в пол.

– Яр, мне домой надо, – мнусь я, не зная, как сказать, что именно меня ждёт от родных, если я осмелюсь на вольности в виде прогулок после гимназии.

– Ах, у нас же тут мама-разрази-меня-гром, помню. Сек, – и тут же берёт свой телефон и набирает номер, а затем прислоняет трубку к уху и слушает длинные гудки.

– Кому ты звонишь?

– Козырной карте, – отвечает Басов и переключается на разговор, – Марина Максимовна, ещё раз здравствуйте. А я вот вам звоню сказать, что подарок себе придумал... да, да... нет, ничего противозаконного... ну почти... ага, ну, в общем, организуйте Истоминой факультатив на несколько часов... не, часа нам мало... да и повод какой, Марина Максимовна – ого-го... ай, от души!

Поворачивается ко мне и буквально приказывает:

– Пиши сообщение маме, что Молекула запрягла, и вырубай мобильник.

– Подарок? Праздновать?

– Угу, – кивает он радостно.

– А есть повод?

– Есть, – облизывается, мазанув коротким, пылким взглядом по моим губам, а затем огорошил, – ты и мой день рождения.

– Что?

Зависаю...

Глава 26 – Увози за сто морей...

Вероника

– У тебя даже мурашки красивые, Истома, – шепчет Басов и ведёт по моим рукам каким-то одержимым взглядом, затем сглатывает и облизывается, цепляя мои глаза своими, полными пугающего огня. И они, словно на острые крючки, впиваются в меня.

Раз – и я поймалась, как глупая рыба.

– Съезжаешь с темы? – провожу ладонями по рукам, стряхивая блуждающее по телу электричество и нервозность, что рядом с ним зашкаливает буквально до небес.

– Тема так себе. А вот твои мурашки – просто вау. Я хотел бы попробовать их на вкус, – медленно ведёт языком по нижней губе, чем запускает огненный смерч внизу моего живота.

И это так... пугающе!

– Яр...

– Везде, – томный шёпот с придыханием разносит по моей крови дразнящие пузырьки, которые с шипением взрываются.

– Перестань...

– В самых сокровенных твоих местах, м-м-м, – вытягивает губы трубочкой и на последних звуках протяжно стонет.

Это не парень! Это какой-то ходячий разврат!

– Боже, ты ненормальный!

Резко тормозит. Жёстко цепляет пальцами мой подбородок. Коротко, но требовательно и властно целует в губы, а затем с лёгкой, дразнящей усмешкой отвечает мне загадочное:

– Ты даже не представляешь себе насколько.

Нет, кажется, представляю.

– Ты опять меня провоцируешь на щекотливые для тебя вопросы? – хмурюсь и ещё плотнее кутаюсь в ветровку и неожиданно для себя понимаю, что из тёплого, уютного мирка я, словно мифическая попаданка, перенеслась в зазеркалье.

И снова холодно. Мокро. И жутко пахнет керосином.

– Истома, – тяжело вздыхает Басов и закатывает глаза с горловым звуком, означающем только одно – его порядком подзаели мои параноидальные настроения.

– Ладно, – уступчиво капитулирую я, но он лишь поднимает ладонь, призывая меня к молчанию, и продолжает рулить по непривычно пустынным улицам нашего города.

Похолодало. И снова накрапывает надоедливый дождь.

– Нет, не ладно. И у меня к тебе есть один конкретный вопрос – кто тот мудак, который внушил тебе такую неуверенность в себе? – фыркает и недовольно кривится.

– Никто, – бурчу я и стыдливо отвожу взгляд, но в голове уже на репите крутятся все уничижительные реплики от дорогой сердцу родительницы.

– Не ври мне, Истома. В жизни каждой красивой девочки существует только два триггера, которые могут расшатать психику и насадить поле грёбаных комплексов, – последние слова фактически зло рубит.

– Ты – мой первый парень.

– Я. Да! И единственный, – поднял Басов указательный палец кверху, улыбнулся плотоядно и зафиналил мне прямо в лоб, – значит, это твои предки расстарались.

– Что? – задыхаюсь я, застигнутая врасплох тем, что Ярослав так легко пришёл к совершенно правильным выводам.

– Кто это был, м-м? Папаша?

– Он умер.

– Оу. Прости. Значит, мамаша?

– Давай сменим тему, ладно? – начинаю ёрзать я на сидении.

– Ладно. Но я прав, и ты знаешь это. У тебя мама-цербер с капитальным сдвигом по кумполу и течью во фляге, которая внушила тебе, что парни не могут тобой восхищаться просто потому, что ты – это ты.

– Ничего такого, – вяло возразила я, но мы оба понимали, что он с точностью снайпера попал в самое яблочко.

– Ага, ага, – закивал Басов активно, – рассказывай мне, а сама запоминай – твоя мать – дура! Кстати, кто она?

– Я не хочу об этом говорить, – отмахиваюсь.

– Мне видится какая-то грымза в роговых очках и с гулькой на голове. Наверное, она бухгалтерша?

– Мимо, – бурчу я, заламывая руки и не зная, как остановить поток его сознания.

– Вахтёрша?

– Яр, – вздыхаю беспомощно.

– Парикмахерша?

– Алё! Мне не нравится этот разговор.

– Мне тоже! Но я хочу знать, кто это женщина, которая обвешала мою любимую девушку таким количеством комплексов, что она стала похожа на дурно украшенную новогоднюю ёлку? – его голос натурально пропитан яростью.

И мой тоже.

– Это моя мама! Ясно тебе! Перестань говорить о ней такие ужасные вещи, – взрываюсь я праведным гневом и дёргаю ручку открывания двери на себя, при очередной остановке на светофоре.

– Ладно, осади, Истома. Ладно! Я её уже почти безгранично люблю за то, что она тебя верно хранила для меня одного, – и парень неожиданно улыбнулся и подмигнул мне так, что стал почти точь-в-точь похож на Люцифера во плоти.

– Замолчи, – покачала я головой.

– Не, не, малая. Всё, теперь ты моя. Я один буду портить.

– Ужас какой, – закрыла я уши.

– И тебе понравится...

– Ну точно.

– Спорим?

Неожиданно машина притормозила и резко свернула с проспекта к большой неоновой вывеске, а я охнула, не ожидая такого крутого виража.

– Приехали.

– А куда?

– Переодеваться. А то заболеешь ещё у меня.

У меня...

Ми-ми-ми. Сю-сю-сю. Но как же приятно, а-а-а!

И уже через полчаса мы оба вышли из магазина облачённые в практически одинаковые спортивные костюмы из мягкого футера с теплым начёсом изнутри. У Басова – нежная мята. У меня – яркая бегония.

На ногах кроссовки в тон.

А затем Ярослав уже стоя на крыльце после шопинга обнял меня за талию и прижал к себе крепко-крепко. Поднял свой навороченный гаджет над нами и сделал фото, смачно целуя меня в щеку, пока я жмурилась от мимолётного лучика солнца, выглянувшего из-за грозового облака.

Всего мгновение и наш снимок улетел в самую популярную в мире социальную сеть с подписью:

«Моя».

– Ты с ума сошёл?

– Чтобы все знали, что ты теперь принадлежишь мне, Истома. Теперь ты недосягаемая и неприкосновенная. Для всех! Выдыхай, – его горячая ладонь скользнула под мягкую ткань худи и обожгла подушечками пальцев поясницу.

Потянула на себя ближе, пока мы оба с томным вздохом не соприкоснулись.

– А если моя мама узнает? – пискнула я, но Басов только одними губами проговорил мне что-то типа «насрать» и молча повёл меня к своей хищной фурии, а там уж врубил на всю катушку давно избитый годами трек, улыбаясь мне от уха до уха.

Забирай меня скорей,

Увози за сто морей,

И целуй меня везде

Я ведь взрослая уже...

– Яр?

– Так, оделись, теперь пора и пёрышки почистить.

– Что?

– И подстричь красиво, чтобы комар носа не подточил, а затем праздновать. И да, я не шутил, сегодня мой день рождения, а ты – главный и самый долгожданный подарок.

– Но...

– Всё, взрываем, малая.

– Скорпионище, – покачала я головой и всё-таки капитулировала его желаниям.