Текст книги "Спорим, тебе понравится? (СИ)"

Автор книги: Даша Коэн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 27 страниц)

Глава 21 – Подсластитель

Вероника

– Нет! – рублю почти безапелляционно. Почему почти? Потому что голос до сих пор предательски дрожит от обиды на весь этот несправедливый мир.

– Не сядешь на счёт три, Истома, и я, клянусь, что силком запихаю тебя в тачку – форменно рычит Басов, но что мне его запугивание после сегодняшнего перформанса от Максимовской? Что слону дробина.

Вот вообще – п-ф-ф!

– Нет!

– Раз! – угрожающе тянет он, но я только ёжусь под порывами ветра и упорно шагаю дальше, на ходу бросая резонное замечание.

– Тебе даже нет восемнадцати, Ярослав. Рановато ещё садиться за руль и других возить.

– Я польщён, что ты знаешь мой точный возраст, но...

– Никаких «но». Ты – злостный нарушитель, – рублю и иду дальше, гордо задирая нос выше, надеясь уже через пару десятков метров свернуть во двор и заплутать по непроезжей части от этого наглеца.

– Два! – напрочь игнорируя мои слова, выговаривает Басов.

– Мажорам законы не писаны, да? – челюсть начинает сводить от холода, а зубы жалобно, нет-нет, да отстукивают друг об друга.

– Да, – тут же соглашается парень и самодовольная улыбка озаряет его лицо, но тут же гаснет, а взгляд темнеет, как грозовое небо.

И он припечатывает.

– Три!

Басов резко притормаживает, а я срываюсь с места, чувствуя, как сердце застревает где-то в горле, да там и задыхается раненой пичужкой. Вот только не успеваю я даже как следует ускориться, как уже через мгновение меня дёргают на себя сильные руки и стискиваю в своих горячих, пропахших жасмином и деревом объятиях. Прижимают к колотящемуся сердцу, заставляя и моё собственное биться с ним на одной волне.

Бам-бам-бам!

– Иди сюда...

Разворачивает резко, и мы сталкиваемся грудными клетками. Его – горячая как раскалённая сковорода. Моя – мокрая и продрогшая ветошь. И рыдать хочется оттого, что из горла рвётся стон удовольствия.

Это всё он, чёрт раздери этого парня!

Но я, вместо того чтобы оттолкнуть его, лишь замираю, позволяя себе всего на секунду раствориться в этом мгновении, под холодными каплями дождя и крике чаек где-то на периферии нашего сознания.

– Отпусти, – шепчу, но сама же не чувствую уверенности и настойчивости в том, чего требую. Что же говорить про этого наглого парня, который слово «нет» встречал, очевидно, только в толковых словарях.

– Руки не слушаются, Истома, – в его голосе слышится веселье, а в следующее мгновение я тихо вскрикиваю и как клещ вцепляюсь в сильные, мускулистые плечи.

Носочки отрываются от земли, потому что Басов просто приподнимается меня над землёй и несёт к своей блестящей машине, а потом молча запихивает внутрь прогретого и пахнущего мятной жвачкой, салона.

– Жалуйся, – наконец-то парень занимает своё место и въедливо смотрит в мои глаза, которые я отвожу, так как не хочу, чтобы он видел мою боль.

– Я из Красноярского края, у нас там всё, знаешь ли, в плюс тринадцать под дождём гуляют. Старинная сибирская забава. Ты что, не в курсе? – исторгаю из себя феерическую ахинею, но даже бровью не веду.

– Чушь, – фыркает тот и ещё больше хмурится, а затем наклоняется в мою сторону и в принудительном порядке, хотя я и сопротивляюсь изо всех сил (клянусь!), всё-таки берёт мои заледеневшие пальцы в свои тёплые ладони, подносит их ко рту и начинает дышать на них своим теплом.

Мне хочется плакать.

Никто. Никогда. Не делал подобного для меня!

– Истома, – на очередном выдохе требовательно рычит он и окончательно приколачивает нас друг к другу взглядом. Это как короткое замыкание и где-то в бесконечной свинцовой выси гремит осенний гром, а мы здесь и уже не можем оторваться друг от друга.

– Практикую закаливание, – хрипло бормочу я новую несусветную выдумку, упрямо загибая «буквой зю» свою изломанную линию.

– Испытываешь на прочность моё терпение? – ласково прикусывает подушечку моего указательного пальца.

– И это тоже, – небосвод прошивает яркая вспышка молнии, а мне кажется, что она проскользнула между нами. Вздрагиваю, киваю и тону в шоколаде его глаз.

– Что ж...

Ярослав качает головой, будто бы раздумывает как ещё меня пытать, но я не позволяю ему этого. Только прочищаю горло и, словно строгая учительница, выговариваю нерадивому ученику.

– Это не твоё дело!

– Занятная теория, – хмыкает Басов, а затем наконец-то отпускает мои ладони, но только чтобы потянуться к моей ветровке, которая прилично торчала из рюкзака.

– А ну, не смей! – попыталась воспротивиться я, но потерпела сокрушительное фиаско против этого сильного, раскачанного парня, который даже дыхание не сбил, когда выдирал у меня из рук мой позор.

Стыд обжёг щёки кипятком, а внутренности концентрированной серной кислотой. Но что я могла? Только сидеть понуро и ждать брезгливого осуждения, когда Ярослав всё-таки увидит, что именно там написали про мою убогую персону.

– Твари! – тихо прошипел Басов, а затем скомкал ветровку, будто бы она была повинна во всех бедах и закинул её куда-то на заднее сидение.

И переключил рычаг скорости, намереваясь тронуться с места.

– Стой! – закричала я.

– Осади, Истома. Мне через пять дней стукнет восемнадцать.

– Вот когда стукнет, тогда и поговорим, – не на шутку запаниковала я, когда парень с упорством раненного в зад бизона прибавлял скорость и не намерен был тормозить.

– Поговорим, – неожиданно его рука скользнула мне на бедро и прихватила мою ладонь, переплетая наши пальцы и посылая по моему телу бродить сладкое электричество, – обязательно поговорим, Истома. А потом и ещё раз прокатимся. А теперь сиди тихо, пока я не нарубил дров.

И последние его слова были сказаны таким свирепым тоном, что я предпочла больше не спорить, а от греха подальше пристегнуться и вжаться в сидение на возможный максимум. И только спустя минут десять отвисла и всё-таки решила уточнить:

– Куда ты везёшь меня? – жалобно.

– Куда надо, – с усмешкой.

– А конкретные координаты можно узнать? – просительно.

– В рай, – поднял мою руку, поцеловал в ладонь и снова втопил педаль газа в пол.

– У меня родительский контроль, Ярослав, – запоздало спохватилась я, – меня же мама прибьёт!

– Отключи телефон. Скажешь, что сел по дороге.

– Ты просто..., – а слов найти и не могу. Только белый шум в эфире от полнейшего ступора.

– Нет, Истома. Я – не просто. Я – очень, очень сложно. Привыкай. У нас с тобой это надолго.

– Да неужели? – зашипела я, пока копошилась в рюкзаке и делала так, как он говорит – отключала мобильный.

– Да. Но ты пока можешь и дальше творить дичь, изображая из себя рабыню Изауру и отрицая очевидные вещи.

– Это какие же? – часто-часто задышала я, ловя его горячие взгляды в свою сторону и против воли любуясь его профилем.

– Ты на меня запала.

Что???

Вероника

Так, Вероника, так! Только не орать! Не паниковать и не отрицать с пеной у рта его сомнительное убеждение. Он только этого и ждёт, чтобы закрепить свой успех и возликовать. Сейчас выдыхаем полной грудью и непринуждённо тянем его же слова.

Давай! Жги!

– Занятная теория...

А-е, пятёрка!

– Это не теория, Истома. Это – аксиома.

Вот же... жук!

– П-ф-ф, – всё-таки фыркнула я, а Ярослав в голос рассмеялся, откидывая голову назад и сверкая бусинкой пирсинга в своём языке. Да так задорно, легко и заразительно, что мне тоже захотелось улыбнуться в ответ. Ну или приложиться по его холёному лицу своим неподъёмным рюкзаком. Как сдержалась? Чудом!

– Ну ты не переживай. Я полностью отвечаю тебе взаимностью, – продолжал отыгрывать бессмертную арию на моих нервах Басов и маскировать всю горечь бытия приторным подсластителем.

– В каких мечтах ты витаешь, человече? – заставила и я себя непринуждённо рассмеяться, хотя изо всех сил пыталась найти внутри себя опровержения его словам.

Ничего подобного. Никакого западания. У меня нет на всё это ни душевных сил, ни элементарного желания. С жизненным кавардаком бы хоть как-то разобраться.

А между тем, пока я занималась самоедством и самокопанием, автомобиль Басова притормозил, а сам он решительно покинул салон, кинув мне лишь короткое и необъяснимое:

– Жди, и я вернусь.

Ну супер...

А я?

А я сидела и тряслась как Каштанка, пока парень размашистым шагом шёл к огромному торговому центру, возле которого мы и запарковались, а затем скрылся за вращающимися дверьми. Но уже спустя минут пятнадцать появился вновь. И не один, а с брендированным пакетом. Затем снова уселся на своё незаконное водительское кресло и протянул мне то, что, видимо, только, что купил.

– Что это?

– Это тебе.

– А мне не надо, – переложила подарок на его колени.

– А я сказал, что надо. Возражения? – тут же вернулся мне пакет обратно.

– Да полно! – завелась я с пол-оборота, но вмиг стихла, когда услышала предостережение, сказанное с поистине дьявольской улыбкой на скуластом лице Басова.

– Произнесёшь хоть одно, и я тебя поцелую, Истома.

– Что? – задохнулась я.

– Взасос.

– ..., – только хлопаю глазами и смотрю на него как баран на новые ворота, а он, видимо, считает, что мне требуются дополнительные пояснения, и продолжает швырять меня в эмоциональный шторм.

– С языком и так, что у тебя туфли с ног послетают и уши в трубочку свернутся. Поняла?

– Какие жуткие перспективы...

– Ты хотела сказать «жаркие»? – улыбается и демонстративно начинает поигрывать серьгой в своём языке.

А мне каждое его движение всё равно, что пинок с ноги в живот. И удары эти растекаются жгучим перцем по венам.

Ой... мама...

Кажется, с мясом отрываю от него взгляд и всё-таки решаюсь заглянуть в пакет. А там уж достаю из него совершенно новую и невероятно стильную ветровку. Такую, о которой могла бы мечтать любая девчонка на моём месте. Она скроена по типу бомбера, нежно-розового цвета с чёрными, голографическими вставками и шевроном с указанием популярного модного бренда – «А/Х».

– Ты с ума сошёл? – шепчу я и качаю головой.

– Сошёл, Истома, – и я чувствую, как ладонь Басова ложится мне на затылок, а затем настойчиво разворачивает к себе, пока между нашими лицами не остаются жалкие сантиметры, искрящиеся от такой же грозы, что бушует за окном.

– Я не могу ее принять, Ярослав, – прикрываю глаза и сглатываю, так как не способна бороться с тем волшебством, что окутывает меня, когда его пальцы начинают нежно проминать мой затылок и чуть зарываться во влажные волосы.

Это. Просто. Отвал башки!

– Почему? – трётся носом о мою щеку.

– Да что я маме-то скажу? – и стон всё-таки позорно, но вырывается из меня.

– Правду. Точнее – полуправду. Девочки нечаянно испортили твою ветровку, а потом взамен купили новую. Вот и всё.

– Я не умею врать, Ярослав.

– Пора учиться, – улыбнулся он, словно Чеширский Кот, и я внезапно от этой фразы словила болезненный спазм за рёбрами.

– Блин..., – облизнула в абсолютном раздрае и нерешительности губы.

– Делай, как я говорю и всё будет нормально. Верь мне. И больше никому.

А затем неожиданно отстранился и снова тронулся, кидая лишь отрывистый вопрос:

– Адрес?

Называю. А уже через четверть часа автомобиль тормозит в тени ракит, на углу моего дома.

А затем и Ярослав тянется ко мне с вполне себе очевидным намерением поцеловать меня. Его глаза буквально жрут мои губы, а руки нещадно тянут к себе.

Сердце стопорится в сахарном спазме.

– Что ты делаешь? – пытаюсь всеми силами отбиться я.

– Как что? – недоумённо хмурится Басов и вопросительно смотрит на меня. – Прощаюсь со своей девушкой.

– А я...

– Что? – прессует меня взглядом.

– А я не она.

– Не понял? – его мощная фигура будто бы вспыхивает недовольством.

– Да что уж тут непонятного? – складываю подаренную ветровку опять в пакет, но почти тут же торможу.

– Одела на себя! Живо! – форменно рявкает, и я с перепугу делаю так, как он велит, а затем затравленно смотрю на парня, который нервно стискивает кожаную оплётку руля и чертыхается.

– Я всё никак не пойму, Истома, тебе в кайф, что ли, в аутах ходить? Так нравится, что тебя шпыняют, травят, издеваются и опускают ниже плинтуса? Отвечай!

– Нет, но...

– Тогда какого х... художника? Кого ты пытаешься обмануть? Я же всё вижу. Ты же как чистый лист, чёрт тебя дери!

Минута зависает между нами и разбивается, а из моего рта вылетает честный ответ. Честнее просто некуда.

– Даже если я на тебе когда-нибудь зависну, Ярослав, то мы и тогда не сможем быть вместе. Мне нельзя дружить с мальчиками. Мне нельзя дружить с тобой. Никогда...

Последнее моё слово разливается между нами смертоносным ядовитым облаком. Травит. И окончательно убивает.

– Уходи, – рубит он коротко и отворачивается, а я задыхаюсь, потому что все внутренности объявили мне забастовку.

Сердце не хочет больше биться, лёгкие качать кислород, а мозги осмысливать происходящее.

Но и это ещё не всё!

Я понуро берусь за ручку двери и тяну её на себя, а потом получаю болезненным предупреждением, которое пугает меня в миллионы раз сильнее, чем те, что со змеиным шипением кидалась в меня Максимовская.

– Готовь броню, Истома. Будет больно...

Глава 22 – Двоечка

Вероника

Как это ни удивительно, но мама съела выдуманную Басовым историю про ветровку. Нет, конечно, скуксилась, как от кислющего лимона, и что-то пробурчала, из той оперы, где от меня вечно одни проблемы, а в остальном же просто отмахнулась, потому как точно так же, как и я попала сегодня под дождь.

И, кажется, простудилась.

– Чёрт с ней, с ветровкой, Вера. Сбегай-ка до аптеки, купи мне жаропонижающее и противовирусное, мне нельзя болеть.

Вот так и порешилось. А я, горемычная, несколько часов тряслась, как лист осиновый, предвкушая гнев родительницы по поводу утраченной собственности и приобретением новой.

Считай, что пронесло. И про мои проблемы больше ни слова...

На этой минорной ноте я наивно для себя решила, что все мои горести, вроде как, и пережиты. Ну, подумаешь, Марта. Да она божий одуванчик с нимбом над головой по сравнению с моей мамой и её гневом, что мог обрушиться на мою буйную голову.

А потому уже на следующий день я шла на занятия в приподнятом настроении, обещая себе, что всё смогу, переживу и одолею. И выходки Максимовской мне до лампочки, если не сказать больше. Пусть пыжится. Но рано или поздно, видя, что мне индифферентно от её тупой злобы, ей просто наскучат эти жестокие забавы и она успокоится.

И стая школьных шакалов примется загонять новую жертву. Увы, но таков закон джунглей.

– Вау, Ника, крутая ветровка! – пересекаемся мы с Диной в раздевалке и у подруги вспыхивают глаза. – Новая коллекция! Я свою маман уговаривала две недели мне купить такую же, но та в отказ. Говорит, что дорого.

– Это подарок, – смущённо отвожу я глаза, пряча между делом и вспыхнувшие щёки.

– Вау! Ночоси!

– Ага, – многозначительно улыбаюсь я и резко меняю тему, – сегодня тестирование по алгебре. Ты готова?

– Ой, – закатывает глаза Шевченко, – меня уже тошнит от этих дифференциалов. Чтоб они провалились!

– Полностью с тобой согласна, – жалобно выдохнула я, втайне радуясь, что подруга соскочила с щекотливой темы моей новой ветровки, а затем подхватила Дину под руку, и мы вместе двинули на урок. А там уж обе и с честью, сдали тест и выдохнули.

Вот только с приподнятым настроением мне пришлось ходить недолго. Всего-то ещё два урока, после которых наступила большая перемена и нестройный поток учащихся двинулся в столовую для перекуса. Я, как обычно, уселась за свой одинокий столик на отшибе и принялась флегматично жевать салатный лист, но, уже буквально через минуты три вздрогнула от громкого окрика.

– Ника!

– Дина? А ты чего тут? Ты же обедаешь дома, – вскинула я удивлённо брови и отложила приборы в сторону, замечая взволнованный вид подруги, испарину на лбу и добела стиснутые костяшки пальцев.

– Да, в общем..., – замялась Шевченко и нервно оглянулась по сторонам, – тут такое дело?

– Какое? – и мне передалось её разнузданное состояние.

– Тебя там директриса зовёт. Говорит, что дело чрезвычайной важности, – заикаясь и бледнея, выдала девушка и в момент стихла, упираясь взглядом в собственные туфли, но, тем не менее указывая мне на выход.

– Оу...

– Быстрее, Ника. Быстрее...

И я подчинилась. Побежала вон из столовой, бросая лишь беглый взгляд на Басова, что с самого моего появления в помещении въедливо сканировал меня своими шоколадными зенками. И Аммо, что как полоумный всё это время улыбался, сложив руки на груди.

Ай, не до них сейчас!

И ноги понесли меня. По длинному переходу между корпусами, на лестницу и дальше на второй этаж, где располагались административные кабинеты. А там уж короткий стук в дверь, и я вхожу в приёмную, где секретарь директора и его зама что-то с упоением смотрит на компьютере и вычищает от еды контейнер.

Ой, по запаху рыба...

– Здрасьте, – подхожу ближе, стараясь не дышать.

– Чего тебе? – недовольно поднимает на меня глаза девушка.

– Меня директриса вызвала.

– Ты опоздала. Она ушла на обед. Приходи позже, – отмахнулась и красноречиво указала мне на дверь, а там уж я только недоумённо пожала плечами и вернулась в столовую.

Где села за свой столик.

Взяла в руку ложку и принялась хлебать почти уже остывший чечевичный суп. Сегодня он был странным на вкус, немного пересоленный и приторный, оседающий на языке неприятной горечью. Но я съела его весь, а потом отодвинула от себя тарелку и откинулась на спинку стула, совершенно неожиданно выхватывая резкий, болезненный спазм в животе.

На несколько минут всё успокоилось, но по телу прокатилась волна неприятных, липких мурашек. Они словно слизни ползли по моей спине, медленно волоча за собой склизкий след от поясницы до затылка. Опутали всю шею. Сдавили.

А затем я почувствовала, что меня будто бы расплющило. От тошноты.

Я согнулась на стуле в три погибели, а затем и вовсе подскочила на ноги, двумя руками зажимая рот, чтобы содержимое моего желудка не вырвалось наружу.

Но я даже шага не успела сделать, как новая судорога буквально скрутила меня в тугую спираль, а затем и стиснула своей когтистой лапой, заставляя меня сложиться пополам и прямо там, в столовой, под завязку набитой обедающими учениками, сделать то, что требовал мой взбунтовавшийся организм.

И как только это произошло – меня фактически вывернуло наизнанку. А затем снова и снова...

Смех. Ор. Вспышки фотокамер. Злобные выкрики.

– Туша!

– Сифа!

– Гнусь!

А меня рвёт, и я ничего с собой поделать. Мне так плохо. Мерзко. Больно.

И слёзы вновь катятся из глаз, хотя я обещала себе больше никогда не плакать из-за того, что меня ещё раз пнула насмешница-судьба на пару с Мартой Максимовской.

Работники кухни и раздаточной бегут ко мне на помощь, кто-то подхватывает опадающее тело, кто-то прикладывает ко лбу холодное мокрое полотенце. Что-то ободряюще мне выговаривают, пока тело все еще сотрясают афтершоки от тошноты. А я не слышу ничего и не в состоянии разобрать смысла их слов.

И только глаза выхватывают в толпе довольные лица моих врагов, рядом с которыми стоит некогда лучшая и единственная подруга. А теперь предательница – Дина Шевченко. На её лице кривая усмешка, полная брезгливой жалости. Именно такой, которая выкорчёвывает из меня остатки терпения и душевных сил.

А ещё там есть Басов, в окружении равнодушных лиц своих верных друзей. И его глаза транслируют мне только одно:

«Дура! Я же тебя предупреждал...».

Вероника

Не выдерживаю безмолвного прессинга и его немого укора, будто бы этот парень ждал от меня чего-то, а я, идиотка махровая, не оправдала его надежд. Врубила гордость там, где нужно было пасовать.

Выбрасывать белый флаг ещё вчера и вопить во всю глотку: «спасите, помогите!».

А не вот это вот всё...

Наши, на секунду сплетённые взгляды трещат и окончательно, со стоном рвутся, но я чувствую, как горький шоколад глаз Басова высверливает во мне дырки, пока меня под руки уводят из столовой. Рядом мельтешит классная и зачем-то всё без остановки бормочет как заведённая лишь одно:

– Только этого мне не хватало...

Ну вот. Снова я неудобная.

– Мне уже лучше, – вру я и ободряюще стараюсь улыбнуться, но от меня только отмахиваются и на буксире тащат в медбокс.

– Да уж вижу – на тебе же лица нет! Звони родителям, пусть живо за тобой бегут.

– Родителям? – тупо повторяю я вслед за педагогом, но та только сухо кивает мне и продолжает обсуждать с медиком то, что нужно вызвать скорую помощь.

И я уж думаю, что меня больше не станут трепать по этой теме, но куда там.

– Ну, позвонила? За тобой уже едут?

– Сейчас, – мнусь я и всё-таки набираю мать. Снова и снова.

И делаю это с завидным постоянством, пока меня раскладывают на кушетке в медбоксе и проводят нехитрые манипуляции по осмотру и измерению температуры.

Но мама трубку на том конце так и не берёт. За неё это делает бабушка.

– Чего наяриваешь? – рычит вместо приветствия.

– Ба, мне тут в школе плохо стало. А мама, что телефон дома оставила? – мой голос тихий, измученный и сухой, но всем плевать на этот факт.

– Заболела мама. Температура у неё, ушла после второго урока, взяла больничный.

– М-м...

– Так что ты давай там, приходи в себя. Нам сейчас не до тебя...

И отключилась. А мне, что ещё одни пинок в солнечное сплетение.

– Ну что там? – спросила классная, видя, что я закончила разговор.

– Никто не сможет меня забрать, Виталина Романовна, – пожала плечами и улыбнулась сквозь слёзы жгучей обиды, – с работы не отпускают.

– Так суббота же?

– Сменный график.

– Ох, Истомина, – всплеснула руками женщина, – одни головные боли с тобой.

Да, я знаю.

– Простите, – предательская слеза всё-таки сорвалась с ресниц.

– Ладно, лежи. Сейчас скорая приедет, разберётся, что тут с тобой такое: вирус, инфекция или так... девочка созрела... кхе-кхе, – и на последних словах отвернулась и так гадко улыбнулась сама себе, что мне захотелось вот прямо здесь и сейчас залезть в жбан с крутым кипятком и драить жёсткой мочалкой тело до самой крови, чтобы просто отмыться от всей этой грязи вылитой на меня непонятно за что и почему.

Но я не сдвинулась с места. Просто сделала вид, что не услышала последнего выпада классного руководителя. А затем следующие два урока ещё пару раз выворачивалась наизнанку, подвергалась манипуляциям приехавших медиков, отвечала на вопросы, сдавала анализы, но сказать честно о своих подозрениях так и не смогла.

Струсила.

Я и так уже была «крысой». Что ещё скажут в мой адрес, когда выяснится, что я бездоказательно обвинила людей в запланированном отравлении собственного обеда?

Но и потом, когда подозрения оформились в чёткое понимание, что со мной сделали, я не смогла открыть рот. Представила себе будущие масштабы катастрофы, визг матери, гнев Максимовской, осуждение равнодушной толпы.

И не посмела открыть рот.

– Без паники, – выдал приехавший врач, просматривая результаты клинического анализа моей крови, – инфекции или вирусов точно не вижу, так что, скорее всего, девочка употребила в большом количестве какой-то медикамент, может быть даже банальное рвотное.

– Истомина, ты сдурела, что ли? – чуть ли не заорала на меня Виталина Романовна, тараща глаза так, будто бы страдала от базедовой болезни.

– Похудеть пыталась, – пожала я плечами и вспомнила совет Басова, что пора бы уже научиться врать.

– Что?

– Девочки из моего двора порекомендовали, – развела в стороны дрожащие руки, – они с прошлого года так многие килограммы сбрасывали легко и непринуждённо. А я просто переборщила с дозой и вот.

– И вот? И вот тебе совет, Истомина – завязывай общаться с этими девочками.

И я тут же покладисто кивнула. А после получила на руки полное освобождение от физкультуры на сегодня и всю будущую неделю, а затем указание отнести его тренеру и идти домой, так как медики заключили, что состояние моё удовлетворительное. Жить буду.

Жить. Ха-ха...

Но я сделала так, как мне велели. На тот момент уже шёл последний урок и, на мою беду, как раз сдвоенный по физической культуре у нашего класса и параллели.

Я незаметной тенью прокралась в зал и оглянулась по сторонам в поисках учителя, но его, увы, нигде не было видно. А в следующий миг я услышала громкий окрик:

– Эй, тифозная!

И тут же баскетбольный мяч угодил мне точнехонько в лицо. В нос. А все девочки прервали игру и рассмеялись, пока я зажимала руками ударенное место и внутренне рыдала в голос.

– Пошла вон отсюда!

– Тупой, жирной корове тут не место!

– Попробуй только и здесь загадить пол, Сифа!

– Мы тебя фейсом вытирать всё заставим!

И лишь Дина Шевченко молча подошла ко мне почти вплотную, подняла с пола оброненный лист с освобождением и тихо мне процедила:

– Беги отсюда, Истомина. Беги пока не поздно...

И я побежала, не замечая, что от удара мячом из носа всё-таки пошла кровь. Что на белую форменную блузку уже закапали алые капли. Что я вновь рыдаю из-за этих жестоких хищников, которые сегодня дважды сорвали с петель дверь в мой внутренний мир.

Натоптали там.

Нагадили.

И ушли, весело улюлюкая.

Получи, Вероника, свою двойную епитимью за неизвестные грехи. Получи, вынеси с честью, отряхнись и стань ещё сильнее. А нет, так значит они победили.

Раскинь руки в стороны и медленно оседай.

На дно...

А дома, за закрытой металлической дверью нашей квартиры никто не обратил внимания на мой внешний вид. Никто не спросил, из-за чего именно мне было плохо и насколько всё серьёзно. Никто. И ничего...

Меня просто отправили в мою комнату и приказали молиться о мамином здоровье.

– Это сейчас самое важное, Вера! Вымаливать нужно Алечку у Бога, слышишь? Вымаливать мою девочку! Не до тебя нам, сиди как мышь и не мельтеши перед глазами, – строго выплюнула бабушка и закрыла перед моим носом дверь в комнату, где на пуховых подушках возлежала мать.

Что ж...

Не до меня? Ну я привыкла, в общем-то.

А то, что подбородок дрожит и сердце раскалывается на куски? Ну, за это я тоже помолюсь, говорят, помогает.