Текст книги "Спорим, тебе понравится? (СИ)"
Автор книги: Даша Коэн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 25 (всего у книги 27 страниц)
Глава 45 – Побег из Шоушенка
Вероника
– Что это такое? – замирает родительница от бога на пороге моей комнаты.
– Это Григорий, мама – муж на час.
– И что он тут делает? – перевела женщина наливающиеся яростью глаза на работника с шуруповёртом в руке.
– Он устанавливает мне шпингалет, – спокойно пояснила я.
– Ты совсем сдурела?
– Нет. Мне восемнадцать, и я хочу получить хотя бы толику уединения в своей комнате.
– Обзаведёшься собственным жильём и уединяйся сколько влезет, а в этой квартире я ничего прикручивать не дам. Григорий, на выход. Живо!
И Григорий, словно козёл на верёвочке, потопал вслед за матерью, которая уже через минут пять вернулась и продолжила мастерски пить мне кровь. Она что-то нудела, взывала к богу, пыталась до меня достучаться, но я отгородилась от неё железобетонным забором, обнесённым по периметру колючей проволокой, и не собиралась что-то менять.
– Вера, ты хоть слово услышала из того, что я тебе сказала?
– Вероника.
– Что?
– Меня зовут не Вера, а Вероника, мама. А это, на минуточку, совершенно разные имена. Так что, не знаю, с кем именно ты сейчас вела разговор, но явно не со мной.
– Ты совсем страх потеряла?
– Совсем, – откровенно огрызнулась я и отвернулась, с головой погружаясь в задание по астрономии, но ненадолго, потому что мать мёртвой хваткой вцепилась мне в волосы, а затем с силой оттянула их назад, склоняясь надо мной и начиная шипеть змеёй прямо в лицо.
– Ты думаешь, что самая умная, да? Посветила синяками в раздевалке перед болтливыми одноклассницами и решила, что я теперь твоя послушная кукла на шарнирах, а не мать, которую нужно любить, уважать и почитать, м-м? Или ты возомнила себе, что теперь неприкасаемая? Так послушай меня, Вера, – и это имя она произнесла с особенно издевательской интонацией, – я найду способ, чтобы выбить из тебя всё дерьмо максимально незаметно для окружающих, если ты продолжишь вести себя так, как делаешь это в последнее время. Моё терпение не резиновое. Ну, моргни, если до тебя дошло!
Последние слова она просто проорала, а я только смотрела на неё и улыбалась, чем приводила эту безумную бабу ещё в более глубокую ярость. Но мне уже было всё равно. Я, словно воздушный шарик, была переполнена всем этим грёбаным «воспитанием» и хотела уже поскорее лопнуть, исчезнув из жизни этой невменяемой особы.
– Дошло, мам. Но и ты знай, что с каждым твоим ударом, я буду ненавидеть тебя всё больше и больше, пока наши чувства друг к другу не станут абсолютно взаимными!
В ответ на это, дражайшая родительница только омерзительно осклабилась и выдала:
– Однажды ты поймёшь, что нет ничего дороже матери, Вера. Люди будут приходить в твою жизнь и уходить из неё, но я останусь и протяну тебе руку помощи там, где все друзья отвернутся. Сейчас ты, возможно, не услышишь меня, но пройдёт время... Поверь, я тоже когда-то кричала своей матери, что ненавижу её. Как видишь, всё изменилось.
– Да, – кивнула я, – вижу. Теперь вы обе стали монстрами.
– Дура! – всё-таки не выдержала и ударила меня мать хлёсткой пощёчиной с оттяжкой.
– Полегчало? – равнодушно спросила я, когда щеку обожгло огнём. Мать ничего не ответила мне, но наконец-то отпустила мои волосы, что до сих пор остервенело сжимала в кулаке, фыркнула и пошагала за дверь, а я пообещала себе, что однажды перестану испытывать боль от её нападок.
Рано или поздно, но мне станет фиолетово.
Я стряхнула с себя очередное оскорбление, а затем вновь погрузилась в уроки. Это полугодие я закрыла на отлично и уверенно шла на серебряную медаль, имея четвёрку только по неподдающейся мне геометрии. Но расслабляться я не собиралась, так как до Нового года была ещё целая неделя, да и любовь с Басовым отнимала у меня много времени. Плодотворной работе способствовало и отсутствие дома предновогодней суеты и соответствующего настроения.
Воцерковленные мать и бабка отринули мирские радости: украшенные стеклянными шарами сосны, селёдку «под шубой», мандарины и шампанское. Женщины считали всё это веселье стопроцентным грехом, языческим отступничеством и готовили себя к новогоднему молебну, затем к ночной Божественной литургии, а после, на все праздники планировали укатить восхвалять бога в какой-то древний монастырь, прихватив, естественно, и меня с собой для пущей отрады, чего я больше всего боялась.
А ещё сегодня, как назло, Ярослав оставил меня одну на остаток дня, вечер и, походу, ночь. И я понимаю, что у него дела, но сердцу-то не прикажешь. Оно, влюблённое, уже рыдает от тоски и скукоживается в жалкую изюминку, протестуя против этого непривычного для него расставания.
Как итог, я прокрутилась в кровати половину ночи, забывшись беспокойным сном только ближе к утру. Но тут же вздрогнула и проснулась, стоило мне лишь уловить ухом вибрацию под подушкой. Глянула на экран и растеклась сладкой ванильной лужицей, потому что там мне писал мой любимый парень.
Лучший из лучших. Сильный. Смелый. Потрясающий!
«Истома, доброе утро! Подарок наконец-то готов! Днём тебе его покажу. Готовься».
Так, а который сейчас час? Половина седьмого утра. Скоро мать проснётся.
Блин...
Ай, да и чёрт с ней!
«В смысле, днём, Яр? Я же умру от любопытства!»
«Понял. Принял. Осознал. Но... ты уверена?»
«Да!»
«Сколько тебе нужно времени, чтобы собраться?»
«Десять минут и ещё пять, чтобы связать простыни и надёжно прикрепить их перилам».
«Чёрный плащ спешит на помощь!»
«Жду! Только не опаздывай, а то мать скоро проснётся».
«Погоди, а разве у вас служба не в восемь начинается?»
«С декабря переехали на десять, слава тебе господи!»
Басов в ответ присылает кучу ржущих смайликов, и я сама ликующе улыбаюсь, так рада тому, что уже совсем скоро услышу его бархатистый, хрипловатый голос, укутаюсь в запах бергамота и горького апельсина и потону в глазах цвета шоколада.
Кайф! Кайф!
Слетаю с постели и начинаю метаться в поисках нижнего белья и платья. Того самого, что мне подарил Ярослав, а я благоразумно припрятала его в глубинах шифоньера. Через пять минут готова. И тут же принимаюсь сдирать с постели простыню, связывая её между собой с пододеяльником, а затем беру ещё парочку из стопки чистого белья, хранящегося в прикроватной тумбочке, чтобы мне точно хватило полученной длины достать до земли.
Спустя ещё пару мгновений выхожу в коридор и на цыпочках бегу за обувью и ветровкой. Затем обратно, на адреналине забывая как дышать. Трясёт! Ладошки потеют. В черепной коробке обдолбанные эйфорией тараканы с помпой горлопанят «Экспонат» группы Ленинград.
И вообще, мне так классно сейчас!
Припускаю на балкон. Привязываю простыню и тоненько взвизгиваю, так как вижу, как из-за поворота вылетает чёрная пуля. Это мой Бас! Он едет за мной! Чтобы спасти свою принцессу из темницы и от когтистых лап самого жестокого огнедышащего дракона.
Мой герой. Мой бог. Моя любовная любовь!
Вот только пока он стремительно приближается, из глубины дома я слышу звучный голос матери.
– Вера, подъём! Чистить зубы и завтракать!
– Три минуты, мам, – ору я, перегнувшись через порог балкона, с каким-то извращённым удовольствием показывая «фак» закрытой двери.
А дальше, не задумываясь ни минуты, перемахиваю через перила и принимаюсь спускаться вниз.
– Хэй, чика! Зачётная задница! – слышу я голос Басова и смеюсь. – Познакомимся?
И только я собралась сказать что-то шутливое ему в ответ, как вздрогнула и чуть было не отпустила своё средство передвижения, когда над собой услышала зычный окрик матери.
– Вера! Ты что творишь?!
– Спускаюсь вниз, мам, – после секундного колебания ответила я и продолжила своё нехитрое занятие.
– У ну-ка сейчас же вернись! Вернись, кому говорю, бесстыдница!
– Не-а, – качаю я головой.
– Ты позоришь семью! Ты просто посмешище! Вернись, пока не поздно!
А я между тем попадаю в тёплые объятия Басова, который тут же помогает мне натянуть на себя обувь и ветровку, а затем чуть приподнимает шлем со своего лица и впивается в мои губы самым крышесносным поцелуем в истории человечества.
Мать самозабвенно дерёт глотку. Птички поют. Солнце встаёт. А мы влюблённые смеёмся и бежим к припаркованному рядом мотоциклу.
– Кто это с тобой, Вера? А как же Семён? – её вопросы остаются без ответа. – Если ты сейчас же не вернёшься домой, то ты больше мне не дочь! Ты поняла меня? Вера!!!
– Я никогда не была тебе дочерью, – выдохнула уже я сама себе, поправляя шлем на голове, а затем покрепче вцепилась в Ярослава и тоненько пискнула, как только он неуловимой кометой сорвался с места.
А через минуту я во всё горло рассмеялась.
Глава 46 – Только ты...
Вероника
Резко по тормозам и чёрная пуля Басова влетает на подземную парковку его дома. Мотоцикл на подножку. Синхронно сдираем шлемы с головы. Рвано дышим. Я почти захлёбываюсь.
– Иди сюда! – шепчет парень.
Киваю и тут же тону в его руках. Таких сильных и надёжных, что меня тут же окатывает тёплой волной, обещающей, что всё будет хорошо. Обязательно и пренепременно!
– Тише, тише, Истома. Ты вся дрожишь.
– Я... я... до сих пор н-н-е-не верю, что сделала эт-то! – всхлипываю, но слёз нет. Это скорее от градуса волнения, чем от страха за свой в высшей степени необдуманный поступок.
– Знай, – целует он меня в иссохшие и искусанные губы, – это было эпично.
Смеёмся оба. Я чуть истерично. Басов весело и заразительно. Я вновь подвисаю на его безупречной картинке. Икаю, поражаясь его неприкрытой мужской красоте. Сама себе завидую и снова прижимаюсь к нему так тесно, насколько позволяют собственные силы.
– К-кажется, я в-всю жизнь м-мечтала о чём-то подобном, – качаю головой, а затем вскидываю на Яра глаза и со стоном выдаю предсказание туманного будущего, – но теперь мать точно убьёт меня.
– Пусть только попробует! – рычит парень и почти сразу же врывается языком в мой рот, накачивает собой и диким вкусом счастья. Чуть покусывает губы и зализывает эти острые ласки языком.
От его близости кружится голова и колени превращаются в желе. Я бы точно упала, если бы он не держал меня так крепко. Он – моя опора в этом жестоком мире!
– Спасибо, что был рядом, – шепчу я.
– Я всегда буду рядом, Истома. И больше никому не позволю причинить тебе боль.
– Будешь делать это сам? – пытаюсь я немного разрядить обстановку, но получается у меня из рук вон плохо, и мы оба это понимаем. Ярик только хмыкает и наконец-то отрывается от меня.
– Идём.
Парковка, лифт, лестничная клетка. Перезвон связки ключей, отпирающей дверь. Дрожь по телу и мурашки, устроившие пикет где-то в районе затылка. Сердце в ожидании зависло, лишь нервно дёргаясь в предвкушении того, что же такого этот невероятный парень сделал для меня.
Для меня одной!
По коридору до его комнаты иду на желейных ногах. Позади меня шагает Басов, в притирку ко мне, прижимая к себе одной рукой за талию, а другой закрывая мои глаза.
– Да не трясись ты так, – смеётся парень, чувствуя мой мандраж, но я только фыркаю и парирую ему.
– Выбирай: либо это, либо слёзы.
– Ну ты щедрая!
Оба рассмеялись, а затем одновременно замолчали, останавливаясь перед дверью в его спальню. У меня моментально вспотели ладошки, а горло забил ком из зашкаливающих эмоций.
Еще немного и случится передоз!
– Готова?
– Ох, не томи...
Слышу, как он нажимает на ручку и открывает дверь, толкая меня собой и заставляя делать неуверенный шаг вперёд, а затем наконец-то убирает руки и отступает. А я наклоняю голову и зажмуриваюсь, что есть мочи.
– Трусиха, – беззлобно шепчет Басов, и я тут же согласно киваю.
– Ещё какая!
– Не посмотришь? – переплетает он свои пальцы с моими и чуть сжимает их.
– Сейчас, Яр, сейчас... Минуточку...
Наконец-то набираюсь смелости и поднимаю голову, а вслед и открываю веки. А затем со всей дури получаю удар солнечным светом прямо в грудь. Отшатываюсь, зажимая рот ладонью и, не веря своим глазам, трясу головой.
Бо! Же!!!
– Яр, – каркаю я хрипло и всё-таки пускаю слезу, – это... это...
– Ты, – улыбается он смущённо и чуть отводит глаза.
– Я?
– Всегда только ты, Истома.
Киваю и зависаю, скользя потрясённым взглядом по чётким линиям собственного лица, рукой талантливого автора, изображённого во всю стену его спальни. На тот самом месте, где раньше была лишь голая, совершенно белая поверхность.
А теперь там я – крупным планом, губы слегка приоткрыты, волосы в полном хаосе развеваются и бьют по устремлённым вдаль глазам. Без ненавистных уродливых очков. На заднем плане море и чайки.
Я помню тот день на маяке и фото, что тогда сделал Басов. А теперь оно здесь – стилизованный чёрно-белый шедевр.
– Не нравится? – неправильно интерпретирует он мой ошеломлённый вид, но я даже шевельнуться и моргнуть неспособна.
Я в шоке. Фактически!
– Истома? – голос парня звучит грустно, и я вздрагиваю.
– Офигеть..., – только и способна выдохнуть, но затем всё-таки собираюсь с силами, сглатываю и шепчу, – и... я тоже люблю тебя, Ярослав!
Парень тут же дёргает меня на себя и врывается в меня ураганом. Его язык нежный вначале, уже через секунду становится максимально требовательным. И жёстким! Я чувствую, что Басов почти теряет над собой контроль. И закидывает нас в двенадцатибалльный шторм. Но эта стихия не разрывает меня на куски, а планомерно топит в нирване.
Наши языки сталкиваются, вышибая последние предохранители. Позвоночник лупит одна молния за другой, воспламеняя кровь и заставляя дрожать, но уже от едва сдерживаемой страсти.
Разряд. Удар!
Ещё и ещё!
Барабанные перепонки рвёт тихий, полный бесконечного наслаждения стон Басова. От этого звука сердце в груди растекается в лужицу, дрожащей от восторга, жидкой карамели. А его руки уже жгут одно клеймо за другим на моей коже. Рвут подол платья вверх, а затем в момент вытряхивают меня из него.
– У меня сейчас сердечный приступ случится, Истома, – рычит он, скользя по моему телу голодным взглядом, – ты такая красивая...
Мурашки на пару с раскалённым электричеством бегут по коже. Лёгкие на износ. Сердце навынос. И это не сон – это моя жизнь, мой парень и мой счастье, выстраданное и вырванное у жестокой судьбы из когтистых лап.
Мой! Он весь! А я его – теперь я это точно знаю!
– Ты сумасшедший, – задыхаясь шепчу я, когда мы оба падаем на кровать, а Басов срывает с меня последние тряпки.
– Хуже!
– И хочется тебе таращиться на меня каждый день, да?
– Хочется. Да. И хоть порвись, – рубит он каждое слово исковерканным хрипотцой голосом, а затем улыбается мне своей фирменной дьявольской улыбкой и с моих губ срывается судорожный стон.
А дальше сердце забывает, как правильно качать лаву-кровь. Лёгкие сбиваются с привычного ритма и глохнут, наполняясь сладким сиропом. Низ живота наливается кипящим свинцом. И всё тело скручивает от почти невыносимого горяченного томления.
И Басов не тормозит, не снижает скорости, а только жадно срывает поцелуй за поцелуем, но мне мало!
Я хотела большего!
И получила.
Глубокие, размашистые толчки – и вот уже я лечу в пропасть, рассыпаясь в искрящуюся пыль. Нетерпеливое рычание. Укус в плечо. Короткое замыкание, когда его язык касается мочки уха.
– Смотри на меня! – приказывает сбитым шёпотом.
– Яр, – в полуобморочном состоянии скольжу пальчиками по покрытой испариной мускулистой груди.
– Смотри...
Глаза в глаза, и последние струны наших душ с громким стоном рвутся, а мы разбиваемся об острые скалы собственного кайфа, до боли сжимая друг друга в объятиях.
– Люблю, – бормочу я тихо, зарываясь пальчиками в мягкие волоски на затылке парня и, кажется, теряю сознание от счастья, когда Ярослав берёт мою руку и кладёт себе на грудь, где беснуется его сердце.
– Там только ты, Истома...
Новый страстный поцелуй. Ещё один виток на американских горках наших чувств. А затем мы оба отрубаемся сытым сном, намертво переплетясь руками и ногами.
Просыпаемся уже ближе к вечеру. Ярослав настаивает на походе в ресторан или хотя бы доставке еды на дом, я категорически отказываю. Во мне просыпается животные порывы и мне до печёночных колик хочется накормить собственной стряпнёй любимого парня. И Басов мне уступает, а затем покорно ждёт, пока я выставлю перед ним мясные рулетики в сметанно-чесночном соусе, на гарнир – молодой картофель, запечённый с нудлями, а ещё овощной салат и сливовый компот.
– Выйдешь за меня? – обалдело оглядывает, накрытый мною, стол, Ярослав, а я смеюсь.
– Я подумаю, – сажусь напротив него и подпираю кулачками лицо, любуясь тем, как парень уплетает мою стряпню за обе щеки, умкая и закатывая глаза.
– Вообще-то, я серьёзно, Истома. К твоей чокнутой мамаше-садистке я тебя всё равно не отпущу, а потому тебе придётся переехать ко мне и начать откармливать меня до тех пор, пока у меня все кубики не превратятся в шарик.
– Так себе предложение руки и сердца, – снова смеюсь я, чувствуя, как нервно подрагивают пальцы, и как заливает краска счастья мои щёки.
– И? Каков твой ответ? – уставился он на меня во все глаза максимально выжидательно.
– Ты сейчас не шутил, что ли? – осеклась я и захлопала ресницами, словно глупая корова.
– Нет.
Резко все волоски на теле встали дыбом. А пульс за секунду взлетел до таких скоростей, что я мне стало дурно.
– Жить с тобой? Здесь? – запинаясь, переспросила я на всякий пожарный.
– Да.
– Я... уф, – забуксовала я и заглохла, находясь в полном раздрае.
– Хорошо, – кивнул Басов и снова принялся рубать свой ужин, – раз тебе сложно принимать решения в этой жизни, тогда я это буду делать я за нас двоих.
– Да?
– Да. Ты теперь со мной, Истома. И нет, домой ты не вернёшься. Ни сегодня, ни вообще.
Оу...
Глава 47 – Отпускаю!
Вероника
Если Басов решил, то Басов сделал – я действительно не поехала в тот день домой. Мне не позволили даже думать в этом ключе и точка. Скажу больше – я ведь и телефон, на котором стояла симка с тарифом «родительский контроль» оставила дома, а потому мать просто была не в состоянии мне дозвониться.
Нервничала ли я?
Да.
Почему?
Я не была монстром, как моя родительница, и всё ещё малодушно переживала о том, что она может беспокоиться обо мне. Где я? Что со мной? Всё ли в порядке и не обижают ли меня?
Ведь это ужасно – сходить с ума в неведении за дорогого сердцу человека.
И только глубоко за полночь я приказала себе выбросить все думы и страхи из головы, и наконец-то заснуть. Тем более, что вопрос с формой Ярослав тоже закрыл для меня, заказав на каком-то маркетплейсе юбку, максимально похожую на ту, что была принята в гимназии и белую классическую блузку.
Его поддержка была бесценна, но всё же не отменяла того факта, что на занятия в понедельник я шла с одной лишь тетрадкой и ручкой на перевес, а также мандражировала перед встречей с матерью. Которая, я была уверена, вытрясет из меня душу за то, что я отчебучила.
Хорошо хоть первым уроком была алгебра и у меня было сорок пять минут, чтобы собраться с силами и перестать трястись как Каштанка. А дальше словно с отвесной скалы и под откос – прозвенел звонок и нужно было войти в кабинет литературы, сесть за свою парту и наконец-то посмотреть в глаза той, кто звалась моей матерью.
Вот только вопреки всем опасениям Храмова Алевтина Петровна смотрела на меня так равнодушно, что и описать было сложно. Ни слова, ни предупреждающего взгляда. Ничего! Только тема занятия и длинный монолог о драматургии второй половины XX – начала XXI века. И голос её не дрогнул. Она по-прежнему вещала со всей страстью, обильно жестикулируя и расхаживая среди рядов. И каждый раз, когда она гордым крейсером курсировала мимо меня, я сжималась до размеров атома, ожидая от неё оплеухи или удара по затылку исподтишка. Но тщетно.
Урок подошёл к своему логическому завершению, а женщина кивнула, давая понять, что все свободны и углубилась в проверку каких-то тетрадей, лежащих на её столе. И ни разу не оторвала от них взгляда, пока я собирала свой нехитрый скарб из ручки и тетрадки, а потом шла мимо неё, ни жива ни мертва.
По нулям.
– В смысле ничего? – нахмурился Басов в ответ на мой беглый пересказ встречи с матерью, когда выловил меня в школьных коридорах и уволок под лестницу.
– В прямом, Яр. Видимо, на полном серьёзе решила претворить в жизнь свои угрозы, которые она выкрикивала мне вчера утром.
– Истома, – заиграл желваками парень и состряпал такой суровый вид, что мне на мгновение стало страшно, а затем огорошил вопросом, – скажи, а ты точно не приёмная?
Я же только вздохнула и пожала плечами.
– Если бы...
Остаток дня прошёл так же ровно, как и начался, а затем томно завершился. И даже у ворот гимназии не стояла, как это зачастую было, бабка, с грозным видом заматерелого цербера ожидая моего появления, чтобы отконвоировать мою персону домой.
Сказать, что меня такой расклад напугал ещё больше – ничего не сказать. Я накручивала себя весь вечер до невозможности, а утром следующего дня и вовсе была на лютом нервяке, потому что сама для себя решила, что домой точно не вернусь и останусь там, где меня любят.
У Басова.
А из этого следовало, что я первая должна была пойти на контакт с матерью и попросить у неё меня отпустить, отдать мои нехитрые пожитки и сказать «прощай». Навсегда!
Наверное, не надо в красках говорить о том, что весь следующий день в гимназии я ходила, словно припадочная, дёргаясь от каждого громкого звука, как от выстрела.
– Истомина?
– А? Я? – обернулась я и заозиралась по сторонам, а через мгновение выдохнула, понимая, что ко мне обращается не мать, а всего лишь классная. – Ох, Виталина Романовна, здрасьте.
– Ты почему второй день не по форме? – опуская приветствие, сразу перешла к делу женщина.
– А-а, – облизнулась я, готовясь к очередной отборной лжи, – перепутала и постирала оба комплекта на максимальной температуре. Всё село.
– Ходячая катастрофа, – фыркнула классная и указала себе за спину, – иди и получи новый у завхоза.
– Спасибо, – благодарно кивнула я и лучезарно улыбнулась, радуясь сверх меры тому, что обязательный разговор с матерью можно отложить в таком случае на неопределённый срок, потому что теперь у меня были вещи для гимназии, а обо всём остальном обещал позаботиться Ярослав. Хотя я и не хотела напрягать его сверх меры.
Сразу после занятий форму побежала получать чуть ли не в припрыжку, да так зависла на своём облегчении, что совершенно не заметила матери, которая дожидалась моего появления сразу за дверью заведующего хозяйством гимназии.
– Истомина? – тихо позвала она меня, и я вздрогнула, мгновенно покрываясь коркой льда.
– Да? – ответила, но в глаза ей не посмотрела.
Не смогла. Потому что не хотела больше ничего там разглядывать. Может быть, знала, что там никогда ничего, не было и уже никогда не появится, как бы я не старалась. Как бы ни выворачивалась наизнанку.
– На два слова в мой кабинет.
– Занятия уже закончились, – сглотнула я нервно и пожалела о том, что попросила Ярослава ждать меня в машине.
– Два слова, Вероника, – повторила Храмова, и я всё-таки с опаской, но кивнула.
А дальше лишь стук каблуков по гулким школьным коридорам, два пролёта вверх до третьего этажа и до боли знакомая дверь, за которой мы сейчас останемся совсем одни. Я и мой враг, роднее которого у меня никого нет.
И было бы смешно, если бы не было так грустно.
Мы сели друг напротив друга. Мать за свой стол, я за первую парту, нервно складывая руки под столешницей в тугой замок. Глаза в глаза, и сердце за рёбрами отчётливо барахлит, сбиваясь с темпа. А затем и вовсе глохнет от страха перед тем, что я собираюсь поставить ей перед фактом.
– Вернись домой, Вера, – монотонным, безжизненным голосом неожиданно произносит мать, а я дёргаюсь от её слов, словно от удара хлыстом по оголённой коже.
– Зачем? – на выдохе уточняю я.
Нет, мне правда интересно.
– Ну что ты такое спрашиваешь? – поджимает мать губы и хмурится, будто бы на полном серьезе собирается вычленить сакральный смысл моего вопроса.
– Не стану врать тебе, мам, я сбежала не от хорошей жизни. Так зачем мне возвращаться туда, где меня насильно заставляют верить в то, во что верить не хочется. Пичкают едой до тошноты, потому что так надо вам, а не мне. Лупят ремнём за мнимые грехи. Считают вещью...
– Это не так.
– Хорошо, не буду с тобой спорить. Значит, мне просто показалось.
– Вера...
– Мне восемнадцать, мама. Я вольна принимать решения сама. В нашей стране нет крепостного права, а я не твоя собственность. И вот мой выбор – я не хочу жить с тобой. Не хочу и не буду.
– А где будешь?
– Там, где меня любят.
– Вот как...
– Да.
Замолкаем. Мать достаёт из кармашка собственного пиджака платок и промокает уголки глаз, а затем долго и остервенело дербанит несчастный клочок ткани в руках. Так же как когда-то и меня.
Слышу, как вибрирует в кармане телефон, и понимаю, что это Ярослав потерял меня. И решаю зафиналить неприятный разговор и окончательно поставить точку в этой низкосортной мыльной опере, затянувшейся на долгие восемнадцать лет моей жизни.
– Отпусти меня, пожалуйста, по-хорошему, мам. Это всё, что я у тебя прошу. Мы и так много враждовали. Может, хватит?
И внезапно происходит то, чего я и не ожидаю, ни увидеть, ни услышать. Моя чрезмерно строгая родительница согласно кивает и выдаёт на выдохе, будто бы наконец-то смиряется с неизбежным:
– Хорошо, Вера.
– Хорошо?
– Да, – устало трёт пальцами лоб и поднимает на меня свои пустые глаза, – когда приедешь за вещами?
Прикидываю в уме, что там у нас с планами на вечер и неопределённо качаю головой.
– Возможно, сегодня, но если не получится, то уже завтра, сразу после занятий.
– Вот ключи, – мать достаёт ту связку, что всегда принадлежала мне и протягивает её по столу в мою сторону.
Забираю и киваю.
– Спасибо.
– За что? – задирает она подбородок выше и шумно сглатывает.
– За то, что мы обошлись без неуместных драм, мама.
– Всё для тебя, доченька, – грустно хмыкает женщина, а затем отворачивается и начинает полировать неуместно заинтересованным взглядом цветущий декабрист на широком подоконнике.
Всё ясно. У меня тоже терпение держится на честном слове.
– Ну пока, – встаю я из-за стола и пожимаю плечами, не находясь, что сказать, но мать вдруг перебивает меня, стискивая руки в кулаки.
– С кем ты спелась?
– Это неважно, – после секундного колебания отвечаю я и понимаю, что если раскрою нас с Ярославом, то неминуемо снова попаду в котёл.
Нет уж, спасибо.
– Что ж, надеюсь, что ты не ошиблась, также как и я в своё время.
– Не ошиблась, мам, – улыбаюсь я и всё-таки покидаю кабинет, оставляя хмурое прошлое позади себя и шагаю в светлое будущее с высоко поднятой головой.
