Текст книги "Спорим, тебе понравится? (СИ)"

Автор книги: Даша Коэн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 27 страниц)

Вероника

Марта же тем временем копошилась в своём рюкзаке, выуживая оттуда какие-то тюбики и брасматики. И когда закончила с приготовлениями, то наклонилась ко мне и сняла очки с моего лица, а затем и бант с косы, распуская по плечам мои длинные волосы.

– Не надо, – взмолилась я, – пожалуйста, прошу вас, девочки. Простите меня! Простите за всё, что бы я не сделала!

– Х-м-м, – нахмурилась Марта, чуть задирая моё лицо выше и пристально его разглядывая, вцепившись пальцами в подбородок, а через мгновение снова превратилась в истеричную стерву, – и не дёргайся, идиотка, а то криво получится.

А дальше, пока меня жёстко удерживали за руки, Максимовская старательно и с улыбкой разукрашивала моё лицо – веки, брови, ресницы, губы, скулы. Закончив, забрызгала всё каким-то спреем, а затем отступила от меня на шаг и вынесла приговор:

– Значит так, убогая, очки и заколку отдам тебе только в столовой. И лишь при условии, что вся эта красота останется на твоём лице. Поняла меня? Смывать даже не пытайся – не выйдет. Размажется и будет совсем некрасиво. У тебя есть десять минут, чтобы получить своё назад. Время пошло.

В следующее мгновение девчонки отпустили мои руки, а затем вышли вон, оставляя меня сидеть на полу школьного туалета и горько плакать.

За что они так со мной? За лишний вес? За веру, которую я не выбирала, а мне силой навязывают? За то, что посмела родиться неуклюжей и дважды сбила с ног первую красавицу школы? Разве стоит всё это души, истоптанной грязными подошвами чужих ботинок?

Поднялась на ноги. С ужасом посмотрела на себя в зеркало. Из отражения на меня глядело непотребное чучело. Синие-фиолетовые тени с блёстками на глазах. Губы вызывающего цвета фуксии. Под всем этим безобразием слишком тёмная для моей светлой кожи тональная основа. Румяна, подводка, брови жирно расчерчены.

Подтёки от слёз.

Боже, и в таком виде они хотят, чтобы я показалась перед всей школой? И новая порция солёной влаги брызнула из глаз. Конечно, я могу забить на всё, криво-косо смыть этот позор со своего лица, а потом просто уйти домой. Но что тогда?

Снова неделю на горохе, но теперь уже за чужой проступок? А ведь так и будет. Потому что мама не встанет на мою защиту, а ожидаемо скажет что-то в духе:

– Смирение до зела!

Что в переводе на понятный значит следующее – Бог гордым противится, а смирённым даёт благодать. То бишь, как бы меня ни унизили, я должна просто принять это, переварить и выплюнуть, ибо духовный человек не опустится до ответных противоправных действий.

А потому я, скрепя сердце, последний раз кинула взгляд на себя в зеркало и всё-таки пошла в столовую, максимально закрывая срам волосами. А там, достигнув столика, за которым сидела Марта и её компания, встала как вкопанная, в состоянии вымолвить только следующее:

– Пожалуйста, верните мне очки.

Но очки мне не вернули. Максимовская принялась ржать, улюлюкать, привлекая всеобщее внимание к моему виду. И вокруг началась вакханалия. Все смеялись. Всё до единого!

Вот только отчего-то мне было плевать на каждого, кто потешался надо мной. На каждого, кроме Басова. Я крутила головой, щурилась из-за плохого зрения, но его увидеть так и не смогла. А потом схватила, брошенные мне очки и заколку. И, что есть мочи, побежала прочь и столовой, но далеко скрыться не успела.

На выходе резко притормозила и с ужасом посмотрела в глаза собственной матери. Она взирала на меня словно на прокажённую, в шоке прижимая ладонь к губам, а потом отрывисто кивнула, приказывая следовать за ней.

По коридорам. На второй этаж гимназии, а затем в её кабинет. А там...

Дверь за нами закрылась и мне тут же со всего размаху прилетело по лицо. Бам! Сразу после первой оплеухи последовала и вторая. Сильно! Так, что я почувствовала металлический привкус крови на языке.

– Позорище!

– Мам, это не я, клянусь тебе!

– Но ты это допустила, Вера. И теперь у меня к тебе только один вопрос – имеет ли смысл, что я трачу на тебя своё время?

– Мам, – жалобно простонала я, протягивая к ней руку, в поисках элементарного утешения.

Но его не последовало, мать лишь с силой саданула мне по руке и прошипела ядовитой змеёй:

– Умываться!

Вот только, как и обещала Марта, краска с лица не смывалась обычной водой с мылом, лишь оставляла после себя грязные, уродливые потёки по всему лицу. Но мать всё тёрла и тёрла нежную кожу, пока ее не начало нещадно щипать и жечь, а я не застонала от боли.

– Домой! Живо! И чтобы, когда я вернусь, твоё лицо было чистым! – окончательно психанула родительница и указала мне на дверь.

Пропустить занятия для матери было равно смертному греху. И теперь я сильно сомневалась в том, что она погладит меня по головке за то, что я «вынудила» её отправить меня из гимназии. Но спорить я не стала. Подхватила рюкзак, врубила пятую космическую и побежала прочь.

Но уже на выходе со школьного двора вынужденно притормозила, так как меня резко дёрнули за руку так, что я крутанулась на месте как юла.

– Ника, – голос Басова резанул барабанные перепонки, – ты куда? Что случилось? Оу, жесть, что с твоим лицом?

– Ничего, – выдернула я собственную конечность из его хвата и отвернулась, желая побыстрее скрыться из виду, – мне пора.

Внутри расцветал жгучий стыд.

– Стой!

– Чего тебе надо? – огрызнулась я.

– Кто это сделал?

– Какая разница? – отступила я на шаг назад, потому что он снова начал подходить ближе, давя меня своим ростом и мощной фигурой.

– Я что-то не пойму, тебе доставляет удовольствие быть девочкой для битья? – нахмурился и нежно прикоснулся к моей саднящей скуле. Там, где дважды ударила меня любимая мама просто за то, что я оказалась не в силах выстоять в одиночку против троих.

– Уйди, Ярослав, – прошептала я и быстро вытерла солёную каплю, что намеревалась сорваться с ресниц.

– Я могу тебе помочь, Истома, – выдал и на его скулах заиграли желваки, – только скажи.

– А безвозмездно ты не помогаешь? Что, так сложно вступиться, раз я тебе так сильно нравлюсь, м-м?

Шаг назад синхронно друг от друга.

– Могу, но тогда тебя будет тыркать каждая вторая чисто из зависти. Поэтому я не стану лезть в девчачьи разборки.

Я же только хмыкнула и покачала головой, поражаясь его самомнению.

– Почему-то я так и думала.

Развернулась и побежала прочь. Сама разберусь!

Глава 17 – Понеслось...

Вероника

– Кто? – спрашивает за ужином мать.

Хмурится, но вроде уже успокоилась. Не рвёт и не мечет, лишь смотрит на меня, скривившись, как от лимона. Да, я выгляжу неважно – факт. Бабуля дома выдала мне литровую бутылку подсолнечного масла и рулон ваты, чем и приказала устранять следы «красоты» на своём лице. Цели я достигла, но кожу окончательно убила, и теперь она горела огнём от микротрещин. Особенно пострадали веки и создавалось впечатление, что последние годы своей жизни я провела за бесконечными рыданиями.

– Девочки с параллели, – уклончиво ответила я, пытаясь осилить чересчур большую порцию лазаньи.

– За что?

– За веру, – ухватилась я за единственный довод, который мог размягчить сердце моей матери.

И да, это сработало.

– Как так? – её белки в момент налились кровью.

– Так, мам. Увидели, как я из церкви с библией и в платке выхожу, вот и понеслось.

– Последние времена! – покачала головой бабушка и налила мне полную кружку чая, кидая в неё три ложки сахара с горкой.

– Выстояла? Не прогнулась? Не посрамила Господа нашего? – накидывала мать свирепо вопросы, а мне рыдать в голос захотелось. Потому что так стало обидно, что её совершенно не интересует, как я там внутри – болит ли у меня душа от унижения, переживаю ли я, не опустила ли руки?

– Не посрамила, мам, – сиплым, на изломе истерики голосом ответила я и подняла глаза к потолку, делая вид, что возношу молитву Всевышнему. На деле же – просто пыталась не лить пустые слёзы. Они никого не разжалобят.

Это – только моя боль.

– Умница, дочь, – рубит мать, задирая нос выше и, горделиво хлопая меня по руке, начинает читать лекцию о том, что Бог благоволит смирению.

ЧэТэДэ!*

Что-то даже хвалит меня, что это всё было мне испытанием и я его с честью выстояла. Под занавес, как это часто бывает, когда она мной довольна, кладёт свою руку мне на голову и замолкает, а затем отмахивается от меня и закрывает тему.

Всё. Ей больше ничего не интересно.

Ни-че-го!

Трамбую в себя остатки еды, ненавистный сладкий чай и безбожно калорийное песочное печение, что напекла на ужин бабушка. Мать к нему даже не притронулась – фигуру бережёт. А на мою фигуру всем с высокой горы фиолетово.

– Ой, что хотела тебе рассказать-то, – обращается мать к бабушке, напрочь забывая о моём существовании, – помнишь, про Басова-недоумка тебе говорила?

– Ну?

– Тот парень, которого он избил до полусмерти, оказывается, заявление забрал из полиции. Претензий к обидчику не имеет и вообще сказал, что сам виноват, раз его так набуцкали. Ну ты представляешь?

– Купили бедного мальчика, – заохала бабушка.

– Твари! Всё им с рук сходит. И Аммо – болван – на подмогу к этому придурку кинулся, а теперь бродит по школе со ссадинами, смотреть на него больно. Ох...

– Мам, – тихо поднимаю я голову от своей тарелки, – ребята в гимназии говорят, что за дело тот парень получил. Он детей травил, дурь толкал.

И тут мать разошлась не на шутку. По столу грюкнула, на меня волком зыркнула и как заорёт:

– Ты побольше сплетен псевдоромантичных слушай, Вера! Влюблённые идиотки ещё не такого нафантазируют, пытаясь отмыть запятнанный образ Басова в глазах окружающих. Он – исчадие ада! Паскуда, каких свет не видывал! Ради собственного развлечения он способен на любую низость! На любую, слышишь? Я таких грешников насквозь вижу – всё хорошее, что в нём есть – всего лишь игра, чтобы потешить собственное раздутое эго. Купить, продать, обмануть, кинуть, подставить, поиздеваться – вот неизменные киты, на которых держится его богопротивный мир. Басов – дно. И не смей больше никогда заикаться, что он где-то там, что-то там делал во благо общества. Твари преисподней на это просто неспособны. Всё, ты выбесила меня, иди отсюда!

Покидаю кухню, возвращаюсь в свою комнату, где корплю над уроками: зубрю неподдающуюся моему сознанию алгебру и химию, а когда мозги начинают совсем отказывать, открываю тетрадь для эскизов. В нём из-под моей руки выходит сногсшибательное платье цвета индиго. В моей голове оно шифоновое, летящее и сидит на мне как влитое, скрывая недостатки фигуры и подчёркивая её достоинства.

Почти заканчиваю работу, любуюсь тем, что получилось, но спустя всего минуту вздрагиваю, буквально подпрыгивая на стуле.

– Что это? – голос матери за спиной безжалостно кромсает мои нервные окончания.

– Ничего, мам, – закрываю тетрадь и пытаюсь спрятать её под учебником, – так, дурью маюсь.

– А, ну-ка дай сюда, – повелительно протягивает ладонь, и я тут же вкладываю в её тетрадь со своими эскизами, вжимая голову в плечи и роняя сердце в пятки.

– Какой срам, Вера! – перелистывает мать страницу за страницей. – Декольте? Открытая спина? Длина выше колена?

– Это просто рисунки. Они ничего не значат, мам!

– Чтобы я больше не видела тебя за этим богохульным занятием! Иначе – получишь по рукам! Поняла?

– Да.

Уходит. А я выдыхаю. Сегодня мать в хорошем настроении и мне свезло не выхватить от неё по щам. Ложусь в постель и, подсвечивая себе телефоном, смотрюсь в маленькое карманное зеркальце.

Да уж, я никогда особой красотой не отличалась, а теперь ещё и это. Раздражение на коже и вовсе превратили меня в уродину. Вот и как в таком виде идти в гимназию? Все будут смеяться надо мной.

И Ярослав, наверное, тоже?

При чём тут он? Я не знаю...

Промаявшись до глубокой ночи и всё-таки не заснув, я встала и прокралась в ванную комнату, где в навесном зеркальном шкафчике хранились мамины неприкосновенные кремы для лица, неизменно дорогие и импортные. Видно, простая молитва от морщин её уже не спасала. Но да, я осмелилась всё же совершить набег на это богатство и отыскала-таки среди многообразия баночек одну, дарующую, как было написано на этикетке, бархатистую и увлажнённую кожу.

Нет, я для пущего эффекта помолюсь, конечно, но кремиком тоже намажусь как следует. Нервно прислушиваясь к звукам в квартире, совершила диверсию и только тогда с чистой совестью потопала в постель, где почти сразу же и уснула.

А на следующий день в школе, радуясь тому, что лицо почти пришло в норму, я снова вляпалась в очередное дерьмо, подкинутое мне Мартой Максимовской.

Вероника

Перемена перед физкультурой. Я туда иду не одна, со мной поддержка в виде Дины. Вчера она не видела, как со мной поступили, но была наслышана, а потому сегодня целый день не отходила от меня, пытаясь, таким образом, хоть как-то защитить от нападок девчонок с параллели.

Да только Марте и её приспешницам было глубоко чхать на Шевченко. Они видели цель и не видели препятствий.

Стоило нам лишь зайти в раздевалку, как тут же послышались злобные смешки, глупые вопросы и неуместные замечания.

– А где твой боевой раскрас, Тихоня?

– Без очков ты выглядела гораздо лучше.

– Верни назад тени, дурында! Под ними хоть не видно, какая ты никакая.

Но всё это было ничто по сравнению с тем, что началось позже. Стеф подошла ко мне почти вплотную, сложила руки на груди и усмехнулась.

– Почитай-ка мне стихи, убогая.

– У неё имя есть, – заступилась за меня Дина, но на неё тут же кинулась Реджи.

– Варежку свою закрыла! Иначе будешь следующей. Ясно?

– Ну? – требовательно зыркнула на меня блондинка.

– К-какие стихи? – заозиралась я по сторонам, чувствуя болезненные, жалящие взгляды окружающих.

– Слышь, Марта, эта мымра ко всему прочему ещё и склерозом страдает. Напомни, деве не прекрасной, какие стихи нас интересуют, – хмыкнула Реджи и посмотрела на меня, как на мерзкую двухвостку.

И, на этом самом месте, Максимовская театрально выудила из форменного пиджака сложенный вчетверо лист бумаги, развернула его и вслух принялась читать. А я тут же узнала его – это был мой лист. И мои стихи, оброненные некогда мимо урны.

Благодарю, Боже, за слёзы.

Благодарю, Боже, за радость.

Когда приходят в жизни грозы,

Тебе несу я благодарность.

– Слышь, Туша, а ты уже поблагодарила своего дядьку на облаке за вчерашние грозы, м-м? – язвительно спросила Стеф, и почти вся раздевалка подавилась ядовитым смехом.

Ты избавляешь нас от страха —

Боящийся несовершенен.

Ты научаешь доверяться.

Твои уроки все бесценны.

– О, совершённая наша! А чего же ты так рыдала вчера, раз тебя твоё божок от страха избавил? Или нет, обманул, нехороший? Бесценный урок подкинул через нас, но с остальным напортачил, да? – продолжала глумиться Стефания.

О, мой Господь, пошли мне силы,

Чтоб всё пройти, не унывая.

Остаться верной до могилы,

На Твою милость уповая.

– Ну что, помолилась, идиотка? Готова к новому квесту? – словно гиена ржала Реджи. – Только, смотри, не унывай тут у нас, а то боженька ататайку сделает.

– Сектантка! – выкрикнул кто-то.

– Фанатичка!

– Чокнутая!

Они продолжали безобразно склонять меня на все лады, когда я всё-таки не выдержала, подскочила на ноги и кинулась к веселящейся Марте. Выдрала из её цепких пальцев листок со стихотворением, а затем бросилась бежать прочь из раздевалки к тому, кто молчаливо пообещал мне, что будет скрывать мою тайну. А потом взял и всё разболтал забавы ради.

И почти сразу же я наткнулась на того, кто мне был нужен.

Рафаэль Аммо собственной персоной шёл по школьному коридору в сторону мужской раздевалки, с кем-то переписывался в своём навороченном смартфоне и улыбался.

Один.

– Зачем? – задаю я парню вопрос в лоб, преграждая ему путь.

– Что? – поднимает он на меня глаза и недоумённо кривится. А я его рассматриваю и поверить не могу, что такой красивый и, как говорит мама, безупречный молодой человек сподобился на потеху публике вывалить мой секрет.

Ещё и этот крестик в его ухе. А на деле – ничего святого.

– Зачем ты отдал Марте тот листок со стихами, Рафаэль? Что я тебе сделала, что ты так со мной поступил? – голос дрожит, срывается в визгливые нотки отчаяния, но я ещё держусь.

– Какой листок? – поражённо таращится на меня парень, но я не собираюсь покупаться на его артистические навыки.

– У каждого человека есть что-то личное. У каждого! Наверное, и у тебя тоже. Приятно тебе было бы, если и над твоим сокровенным посмеялись одноклассники, скажи?

– Ты про твои стихи толкуешь, что ли? – поджал он свои идеальные губы.

– Да.

– Погоди, – поднял указательный палец вверх и спустил рюкзак с плеч, доставая из него какую-то пухлую кожаную тетрадь. Покопошился в ней, а затем смачно, так как я никогда ещё в жизни своей не слышала, выматерился.

Трехэтажно!

А затем выдал, смотря на меня тяжело исподлобья:

– Мой косяк. Прости меня.

– Как он к ним попал? – указала я на женскую раздевалку.

– Каком кверху, Ника! – на шумном, раздражённом выдохе, рубанул Аммо и снова глухо ругнулся. – Меня подставили – вот тебе моё слово, что я не вру. Веришь?

Но я отмахнулась от этого оправдания, не в силах пока связно мыслить от шквала негативных эмоций, что уже раскручивали смертоносный огненный торнадо в моей душе.

– А зачем ты его хранил вообще?

– Потому что надо! – с какой-то болезненной настойчивостью выдал он.

– Это не ответ, – упрямо сложила я руки на груди.

– А какой ответ тебя устроит, Ника? От правды ты впадёшь в ужас и, скорее всего, ей не поверишь.

– Что ты имеешь в виду? – сделала я шаг назад и боязливо сглотнула.

– То, что я опоздал. А Яр – мой лучший друг, против которого я никогда не пойду. Только это.

Я же в ответ на его слова лишь хлопала ресницами и медленно, но верно, выпадала в нерастворимый осадок. Мимо проходили учащиеся, глядели на нас с понятным любопытством, а мы только стояли и во все глаза таращились друг на друга.

Что этот парень только что сказал? Неужели намекнул, что я ему симпатична? Вот этому красавчику с идеальными чертами лица и фигурой древнегреческого бога?

Уму непостижимо...

– Прости, Ник. Это Марта, так?

– Так?

– Она стерва, знаешь?

– Представь себе, уже в курсе, – выдохнула я и мой подбородок задрожал.

– Я могу помочь, но только действовать нужно кардинально. Иначе всё лишь усугубится.

– Оу, – всплеснула я дрожащими руками, – ты тоже попросишь стать твоей девушкой?

– А почему нет? Настаивать я не могу, но если это будет твой выбор, то...

– Нет, – отвернулась я и быстро смахнула с ресниц солёную влагу.

– Пожалуйста, не плач, Ника, – сделал шаг ближе Аммо, но я тут же отступила и подняла руку, отгораживаясь от его давящей энергетики.

– Ничего, слёзы содержат психотропные вещества и могут помочь успокоиться безвозмездно, в отличие от...

Недоговорила. Не смогла. Крутанулась на месте и кинулась в спортивный зал, где слепо передвигала конечностями и кивала, выполняя все сорок пять минут урока приказы тренера. Затем дождалась, пока раздевался опустеет, и только тогда осмелилась сунуться туда, чтобы забрать рюкзак и наконец-то покинуть стены гимназии.

Но выйдя на крыльцо тут же напоролась взглядом на две высокие, статные фигуры.

Бассов и Аммо. Настоящие друзья.

Они что-то обсуждали между собой, затем громко, заливисто расхохотались, откинув головы. Дали друг другу «пять», сели на свои блестящие мотоциклы и уехали в закат.

А я продолжила стоять на месте и тупо смотреть им вслед...

Глава 18 – Добрыми намерениями...

Вероника

Весь следующий день я на мандраже, опасаясь новой мерзопакостной выходки от Марты. Да и одноклассницы не перестают сыпать соль на раны, смотрят брезгливо, хихикают, надевают на голову пиджак как платок или, что ещё хуже, осеняют себя крёстным знамением при моём появлении.

Это... не очень приятно.

Именно потому, после уроков я стараюсь либо задержаться в кабинете с учителями, либо, как сейчас, на большом перерыве, спрятаться в библиотеке и перекусить только лишь яблоком, что я благоразумно стянула из дома.

И всё у меня шло по плану вот до этого самого момента.

– Знаешь? – я буквально подпрыгиваю на месте, услышав хрипловатый, гипнотизирующий голос и стремительно оглядываюсь.

Басов сидит на скамейке у стены, вытянув свои длинные ноги прямо перед собой, заложив их одну на другую и облокотившись спиной на стену. Голова откинута и на его мощной шее я вижу, как движется адамово яблоко, когда он слишком жарко и красноречиво проходится шоколадом своих глаз по моей фигуре и сглатывает.

– Что? – замираю словно глупая лань в свете фар и смотрю на парня во все глаза, не в силах отлепиться.

– В прошлом году, когда ты ещё не училась здесь, Марта довела одну девочку до нервного срыва и больничной койки только за то, что она пару раз глянула в сторону Аммо влюблённым взглядом. Её даже не спасла протекция самого парня. М-м, Максимовская помешана на Рафике. До такой степени помешана, что уже вообразила, что они пара, которая сразу же после школы поженится и нарожает две дюжины херувимоподобных спиногрызов. Так что Рафик оказал тебе медвежью услугу, предложив свою, так называемую, помощь.

– Откуда ты знаешь, что он что-то мне предлагал? – осторожно прощупываю я почву, так как долго и упорно обдумывала то, что мне сказал Аммо, и решила, что моя персона не стоит того, чтобы лучшие друзья из-за неё ругались.

– А разве нет? – медленно улыбнулся парень и провёл языком по нижней губе, отчего мои внутренности испуганно скрутились в дрожащий клубок.

– Нет. Мы просто обсудили... кое-что, – замялась я и всё-таки смогла отвести глаза в сторону. Я ненавидела лгать и, наверное, не очень хорошо умела это делать.

– Я ревную тебя к лучшему другу, Истома. Адски! – сквозь зубы цедит он и словно поджигает во мне какие-то невидимые фитили.

Молчу упрямо. Потому что элементарно боюсь открыть рот и выдать себя с головой. То, как именно на меня действуют его слова.

Ой, ужасно всё это! Просто ужасно...

– Ладно. Зайду через заднюю дверь. Вероника, если тебе нравится Аммо, то ты сразу мне об этом скажи, чтобы я не питал призрачных иллюзий на твой счёт, окей? Зелёный вам свет, если так легли карты. А я просто уйду с вашей дороги, ведущей в светлое будущее, – вытащил руки из карманов и поднял их вверх, давая понять, что в таком случае пасует, – да, хреново мне будет, но я справлюсь, не переживай.

И я бы могла сейчас ответить утвердительно. Наверное. Вот только язык сказать подобную ложь не поворачивался. А потому я просто увела тему в другую сторону.

– Ты же говорил мне, что самоустраняешься.

– Ой, да брось, я просто был тогда на нервяке, вот и наговорил малость лишнего. Но я, как видишь, сейчас особо тебя и не напрягаю. Так, пришёл поболтать за кашу манную, за жизнь туманную, – и ещё одна пульсоучастительная улыбка расцветает буйным цветом на его лице.

– Извини, но я пришла в библиотеку подготовиться к проверочной работе по истории. Может, поболтаем как-нибудь в другой раз? – давая понять, что не планирую больше тратить на него своё время, я отвернулась и продолжила шарить по полкам в поисках нужной мне энциклопедии.

Вот только до Басова мои красноречивые сигналы все никак не доходили.

– Ты такая красивая, Истома, – его голос льётся как мёд, впитывается в мои рецепторы и обманчиво травит душу.

– К-хе, к-хе, – прокашливаюсь я, делая вид, что увлечённо читаю что-то в книге, хотя ровным счётом ничего не понимаю. А ещё я отчаянно краснею от его явно приукрашенных слов.

– Ты вся такая живая, знаешь? Настоящая. Тёплая и нежная, без болезненной худобы и этих грёбаных выпирающих ключиц и коленей, как у доходяжной скелетины. Ты невероятная! Как глоток свежего воздуха в бесплодной пустыне. Я просто тащусь!

– Ярослав, пожалуйста, прекрати, – во рту странно пересохло, и я прижала руку к животу, чувствуя, что там будто бы зароились бабочки, взлетая всё выше и выше.

– Как прекратить, скажи, Истома? Если я каждую чёртовую ночь вижу тебя во сне. А по утрам... по утрам я фантазирую о тебе... по несколько раз.

– О, Господи! – зажала рот ладонью и прислонилась лбом к книжной полке, чувствуя, как неожиданно закружилась голова.

– Я ведь до сих пор ощущаю вкус твоих губ на языке. Знаешь, какой он?

– Нет, – прохрипела я.

– Клубника. Клубника со сливками, м-м-м... обожаю!

– Хватит! – мой голос ломается.

– Хватит? Может быть, я и мог остановиться, если бы мои пальцы не горели огнём, вспоминая, как ощущалась под ними твоя бархатистая кожа...

– Ты глухой?

– Какой там глухой? Я дурной! Один раз прикоснулся к тебе и спятил! И твой запах... Истома, это просто отвал башки! Как, скажи, бороться с этим, если я теперь, как ищейка, иду по его следу, чтобы ещё хоть раз нанюхаться до отвала...

– С меня хватит! – дёргаюсь я словно от пощёчины и разворачиваюсь, чтобы сбежать от его беспощадных слов, что лупят меня туда, где бьётся моё сердце.

– И вот тебе напоследок ещё один факт.

– Не желаю слушать! – огрызаюсь я, загнанная в угол этими неожиданными откровениями, потому что, да – они волнуют меня.

– Я не остановлюсь ни перед чем, чтобы добиться тебя! – и сказано это было максимально безапелляционно.

– Мне можно уже начинать трястись от страха?

– Нет, – ещё одна улыбка в миллионы мегаватт, – но ты можешь просто начинать уже поскорей в меня влюбляться. Потому что у тебя нет выбора, Истома, кроме как быть со мной.

– Ты будешь смертельно разочарован, – упрямо задрала нос и в защитном жесте прижала к груди огромный том истории отечества.

Но мои слова, что об стену горох для этого пуленепробиваемого персонажа. Он только ещё раз задорно мне улыбнулся, поиграл бровями и выдал.

– Поцелуемся?

Я же лишь вздохнула, закатывая глаза, и пошагала на выход из библиотеки, получая в спину очередной поток сознания от Басова.

– Это всё равно рано или поздно, но случится... обещаю! Так чего тянуть кота за хвост?

Тихий, рокочущий смех и ещё одна провокационная реплика:

– Спорим, тебе понравится?

И вот тут я психанула. Неведомая мне прежде дурь саданула по мозгам. А может, то был страх оттого, что он прав?

– А если я всё-таки выберу Рафаэля?

Улыбка с холеного лица сходит моментально, а взгляд шоколадных глаз становится ледяным и категоричным.

– Не выберешь. Я тебе обещаю.

Поднялся со скамейки и стремительно покинул библиотеку, но, прежде чем сделать это, подошёл ко мне вплотную, протянул ладонь и прихватил меня за шею. А затем резко дёрнул на себя и вписался в мои губы смачным поцелуем.

Но отлепился буквально через пару секунд, облизнулся, словно кот, обожравшийся сметаной, и выдал, таинственно сверкая своими глазами:

– Капец, меня от тебя штырит, Истома!

Я же только поспешно отёрла рукавом губы и недовольно пробурчала:

– А меня от тебя нет! – хотя, признаться, внутри меня творилась какая-то непонятная дичь – колени превратились в желе, а еще лёгкие вдруг перестали справляться со своей прямой функцией.

– Маленькая врушка! – щёлкнул меня Басов по носу и был таков, оставляя стоять в полной прострации от произошедшего, трогать свои губы и умолять бабочек в собственном животе замолкнуть к чёртовой бабушке!

И перестать уже порхать, как безумные!

Ох...