Текст книги "Собрание сочинений. Том 6. На Урале-реке : роман. По следам Ермака : очерк"

Автор книги: Антонина Коптяева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 36 страниц)

– Иди-ка ты домой, отец, не блажи! – сердито загоняла его в землянку Наследиха. – Застудишься да свалишься – двойная беда мне будет!

– Сердце я застудил, Евдокия, – сказал он однажды. – Будто крыга ледяная в груди.

– Сичас чайку с сушеной малинкой, – не поняв, засуетилась она.

– Да не в малинке дело. Жизня у меня на перекос пошла. Одно хуже другого: сына изувечили, дочь в волчью стаю сбежала…

Наследиха смотрела, грустно помаргивая, ждала, что он скажет еще: ее ли саму не ударили эти беды?! Но Ефим замыкался, пряча непривычную печаль. Все понятия перевернулись в нем, когда вместе с Левашовым и братьями Хлуденевыми нес он домой по темным пустырям еле живого Митю. Глядя на иссеченное нагайками лицо сына, измятого копытами казачьих лошадей, Ефим Наследов слушал разговоры рабочих о предательстве эсеров и задыхался от горя и стыда. А на рассвете в землянку ворвался Харитон и крикнул:

– Может, ишо побежишь своего Барановского на ручках к атаману доставить? Они с Семеновым-Булкиным мозоли набили, бедняжки, покуда шмыгали с доносами – казаков вызывали. Мало того, ночью заодно с Дутовым над арестованными куражились.

– Неужто до того дошло, будто социалисты помогали Дутову при допросах? – спросил Ефим слесаря Константина Котова, которого теперь избрали помощником начальника штаба Красной гвардии (начальником стал Левашов).

Человеком нелегкой, трудовой жизни был Котов и слов на ветер никогда зря не кидал.

– Точно, – ответил он на вопрос Ефима. – Ребята, которых отпустили после ареста, в один голос говорят: вместе с Дутовым сидел за столом твой Барановский, когда рабочих допрашивали.

– Мой? Кой черт его мне всучил?

– Никто не всучал, сам ты ухватился. Не зря говорят: гнилой товар – на слепого покупателя.

– Да я руки себе отрубил бы теперь за то, что его, поганца, под зад поддерживал.

Котов улыбнулся:

– Лучше этими руками дать ему, а заодно и атаману хорошую взбучку.

– Пиши меня в гвардию. Я этот позор с себя ихней гадючьей кровью смою.

В один из маетно-длинных дней забастовки Ефим Наследов, сам не зная зачем, забрел в паровозосборочный цех. Там стояла непривычная тишина. Только перелетали, чирикали под крышей голодные чумазые воробьи, смело прыгали по паровозам, стоявшим в ожидании ремонта по обе стороны приемного моста.

Сколько раз, приняв вместе с товарищами очередной паровоз, приступал здесь Ефим к своей работе слесаря!.. Гулко отдавались в вышине под закопченными сводами удары молотков по металлу, скрежет и лязг железа.

В нагаре и ржавчине, грязные от натеков смазочных масел, с котлами, забитыми накипью, приходили сюда, как в стойла, больные паровозы. Многие тысячи верст пробежали их колеса, бессчетное количество грузов и людей перевезли они! Грубые, но чуткие руки железнодорожных мастеров ощупывали их, простукивали пядь за пядью бока и остывшие утробы, чтобы затем, снова дыша несокрушимой мощью, сверкая чистыми, обновленными деталями, мчались по дорогам страны стальные кони…

Много их прошло через руки Ефима Наследова!..

Недвижно стояли теперь «раздетые» и «разутые» паровозы, и около них не хлопотали, как обычно, рабочие в промасленных до черноты, лоснящихся спецовках: токари, клепальщики, слесари, сборщики. Не вспыхивали огни автогенной сварки, не звенели оглушительно молотки.

Ефим Наследов посмотрел на свои заскорузлые большие руки:

«Нет, шалишь, друг любезный, такие отрубать! Ну, была промашка… прах ее возьми! Да ладно во время драки, а не опосля, все вышло на видноту…»

Он хозяйским глазом осмотрел замерший цех, ряды терпеливо ждавших паровозов.

«Ничего, мы вас выпустим… для Советского государства».

Еще раз вдохнул запах стынущего железа, застарелой масляной гари и зашагал домой: поспать, по крайней мере, коли есть нечего.

23

Возле самой землянки ему встретилась Вирка Сивожелезова. Сначала он и не признал ее: повзрослела, худая, бледная, повязанная по-старушечьи темным платком.

– Это я, дядя Ефим, – сказала она просто. – Не угадал? Разве так изменилась?

Мелкие морщинки в углах рта и на лбу, черные тени вокруг ввалившихся светлых глаз – сама забота и горе глядели на Ефима Наследова.

– Вирка!.. – удивился он и даже неловкость ощутил оттого, что так назвал ее. – Здорово живешь, Виринея!

– Не больно здорово.

– Говорили, в газете работаешь… Или не ко двору пришлась?

– Да нет. Держусь. Хоть и придираются – комиссаршей кличут, но покуда хватает у них бараньей совести, чтобы не отнять у ребят последний кусок хлеба.

– Достается тебе! – уважительно и с сожалением сказал Наследов. – К нам пришла или папаню наведывала?

– Чужого бы такого топором изрубила, а на своего рука не поднимается: не могу ребятишек от себя отпугнуть. С тем и пришла, дядя Ефим! – Она с отчаянием подергала, потеребила концы платка, торчавшие над впалой грудью. – Забрали Александра Алексеича, теперича у меня заступы нету. А тятенька родимый рад-радехонек, что атаман волю взял. Говорит: я вас, беспачпортных, в любой момент домой возверну и с тебя шкуру на лыки спущу. Вот ведь оно как! Сроду не думала, что какой-то казачий атаман поперек моей жизни станет!

– Мы сами того не думали, дочка… – В голосе Ефима опять дрогнуло что-то жалкое, а не этого она ждала.

Уж не испугался ли он, что Вирка Сивожелезова в нахлебницы к нему хочет проситься?

– Я к Мите и к Харитону пришла, чтоб пригрозили они Сивожелезову, приструнили бы его опять: стыда-то он не имеет. Ежели по молодости им вступиться нельзя, так есть же у вас, рабочих, общественная связь – защита.

– Митя теперича не ходок ни за себя, ни за других: чуть совсем не растерзали парня…

Виринея не поняла и этой отговорки. О Мите она узнала сразу, едва вошла в Нахаловку. Хотела вызвать Харитона, но встретила самого Наследова и все ему сгоряча высказала. Отчего же он вроде отталкивает ее от своих дверей? Ведь мог бы вместе с Харитоном пойти к ее отцу-извергу. Ну хоть что-нибудь посоветовал бы! Чего он стоит, будто мешком из-за угла оглушенный?

А Ефим и правда был оглушен вдруг возникшей мыслью о сходстве своей к Виркиной судьбы: обоим плохо без Александра Коростелева и его товарищей – большевиков, для обоих жизненной помехой стал атаман Дутов, победа которого так радовала и эсеров, и Виркиного отца – отпетого негодяя.

Только увидев, что девушка собралась уходить, Наследов опомнился:

– Куда же ты? Айда к председателю статочного комитета – он тебя должон знать: свой, нахаловский человек. Я с ним и к Сивожелезову схожу. Надо его тюрьмой за убийство вашей матери пугнуть. Мы в свидетели пойдем. А для ребятишек выделим сиротскую долю из рабочей взаимной помощи – все-таки легче тебе будет. Не вешай, девка, нос – найдем управу и защиту.

Деловито-участливый тон Наследова не ободрил, а еще сильнее расстроил Вирку, у нее задрожали губы, подобие румянца появилось на лице, и, словно торопясь смыть эти розовые пятнышки, хлынули слезы.

Только теперь понял Ефим, как наболела душа у девушки, еще подростка, как тяжко и страшно ей быть ответчицей за шестерых малышей.

– Чего же ты, дурочка, к нам не приходишь? Мы с Евдокией рады тебе были бы.

– Когда мне?! – с огромным усилием овладев собою, сказала Вирка. – На работе – пока в глазах не зарябит. Прибегу домой – от черноты не отмоюсь: и постряпать, и починить, и дровец раздобыть надо. И это бы ничего: Нюшка у меня – настоящая выручалка. Да вот беда, стал к ней привязываться сынок купца, такой боров откормленный. Дрожу – душа стынет. Девчонке проходу нет. Что тут делать, дядя Ефим?

– Морду ему своротим набок, вот что!

– Ну и засудят вас, а они правы будут. Отец-то у него – сила. В первой гильдии числится.

– Эка задача! – Ефим поневоле полез пятерней в заросший затылок. – Ладно! Морду сворачивать купчишке подождем. Харитон будет запросто заходить к тебе. Пройдися с ним под ручку раз-другой перед купеческим домом. Пусть с Нюшкой походит по улице. Небось сам отстанет тот стервец, когда Харитоновы кувалды разглядит.

29

Длинное одноэтажное здание тюрьмы с высоким дощатым забором прохожие обходили стороной. Темные зарешеченные окна, полосатые будки по углам, мерные шаги часовых – все нагоняло тоску. Но Александру Коростелеву после станичной кутузки, окруженной лютой ненавистью казачьего населения, тюрьма показалась чуть не домом родным. Главное, она в Оренбурге, где столько своих, и арестованные товарищи соберутся под одну крышу.

«Вместе мы даже в тюрьме сила», – подумал он, переступая порог камеры, в которую поместили теперь всех большевиков, взятых дутовцами в Караван-Сарае.

– Общая дружная забастовка – новая наша победа, – сказал Цвиллинг, радостно приветствуя Коростелева. – Заставили мы Дутова забрать нас от станичников. Хотя могу похвастаться: я своих сторожей в Павловской обработал. Да и не только сторожей: каждый день ко мне собирались казаки. Стали чаем поить, с разными вопросами обращаться, и наконец я начал им газеты читать, статьи растолковывать.

– Мы тоже время даром не теряли, но Сакмарская – кержачина дубовая, – с сожалением о днях, проведенных в такую горячую пору в кутузке, отозвался Александр Коростелев.

– Скорее бы связаться с рабочими! – сказал Семен Кичигин. – Как там наша подпольная Красная гвардия? Не разгромлен ли штаб, удалось ли достать оружие?

– Со штабом и остальным нашим активом свяжемся обязательно и сами на волю уйдем, – пообещал Цвиллинг, сразу увлеченный осенившей его идеей.

– Каким образом?

– Убежим. Все вместе побег устроим.

– Тридцать-то два человека? – Александр Коростелев засмеялся, потом серьезно посмотрел на Цвиллинга: – У тебя температура не повышена?

– Думаешь, брежу? Напрасно. В одиночку устроить побег труднее. Я теперь убедился: можно добиться чего угодно, если стремление к цели помножить на точный расчет.

– На что же тут рассчитывать?

Цвиллинг потеребил пуговицы на аккуратно заштопанной гимнастерке, которая была разорвана при аресте и допросах, когда его избивали, спросил озорновато:

– А чем поощрите инициативу?

Сбежим – новый френч тебе добудем. Можно и галифе, как у атамана, – полушутя расщедрился Мартынов, член комитета большевиков, занимавшийся делами продовольствия.

– Уж этот атаман!.. Булавой бы его по загривку! Так вот: предлагаю поощрить меня чем-нибудь сладким из первой же передачи. Нечего откладывать до победы! А расчет такой: надо расположить охрану в нашу пользу, проведя политическую агитацию против Дутова и прочей нечисти. Потом вызвать на свидание наших славных девушек и поручить им связать нас со штабом Красной гвардии, чтобы доставили нам оружие. Нас здесь целый отряд, и следует действовать быстрее, пока не спохватились да не рассадили по разным камерам. Разоружим охрану, запрем ее в чулан, а сами во двор. Красногвардейцы наши будут принимать нас прямо с забора и развозить по городу, по заранее приготовленным квартирам. На всю операцию не больше часа. Иначе гибель… И без побега – гибель.

– Бежать отсюда многолюдной партийной группой? Это была бы сокрушительная пощечина атаману! – Александр Коростелев обвел вспыхнувшим взглядом некрашеные щелястые стены большой камеры. – Экий клоповник! Но решетки на окнах – не вывернешь и ломом… План хорош.

– Действуем не откладывая.

«Лиза уже, конечно, хлопочет о передаче. Сумели ведь прорваться в Сакмарскую, – с нежностью и тревогой подумал Александр о сестре. – Здесь задача потруднее, но есть у нас на воле товарищи-большевики и красногвардейцы».

30

Соня Бажанова и Лиза Коростелева пришли в Нахаловку дня через три после того, как пара резвых лошадей умчала (под улюлюканье мальчишек и смех набежавших женщин) Нестора и Фросю.

– Скатертью дорога, – приговаривал вслед Харитон, зорко следивший, чтобы ни Пашка, ни мать (эти бабы за копейку удушатся!) не позарились на выброшенные казачьи гостинцы.

Зато соседи подобрали с великой охотой и после, смеясь, похвалялись, что таких утиных щей и такого свежего масла сроду не едали. Наследиха сокрушенно вздыхала, а дед Арефий, услышав вздохи дочери, сказал:

– Правильно сделал Харитон. Поросенком этим Митина здоровья не вернешь. Главное, честь рабочих людей не уронили.

– Я не об гостинцах жалею. – Наследиха сухо всхлипнула, будто слова прилипали у нее в горле. – Мои думки о Фросе. Плохо мы сделали, папаня, что прогнали ее… что не помирились… Видно, с горя ум за разум заходит. Конечно, полютовали опять казаки: зверство оказали. Однако не пристало нам равняться по ним да на своих кровных зло срывать.

– Полно, Дуняша! – Арефий сам не выдержал – прослезился, но, пряча глаза, добавил строго: – Молодые, конечно, не повинны перед нами. Ино время и порадовались бы мы на ихню любовь. А ныне вражда пуще любви. Кабы этот офицерик совсем к нам перешел – другой разговор. А то он, как барин с дарами, в коляске припожаловал да опять же в свой богатый курень укатил. А из того куреня вся его родня нам смертью грозит. Советскую власть разгромили? Разгромили. Комиссаров наших похватали? Похватали. Столько народу покалечили да в тюрьму засадили. Нет уж, раз бастовать, так бастовать! Ведь не только супротив одного атамана мы настроились!

Митя, и раньше молчаливый, вовсе притих, тяжело дышал, кашлял, лихорадочно блестя такими же, как у Фроси, черными глазами, рассматривал кровь на тряпице и думал: «Дурной Харитон. Если Нестор поберег Фросю, если они с покорностью явились, даже на колени перед отцом встали, то разве можно прогонять? Верно маманя говорила деду: за то, что меня покалечили, нельзя зло срывать на Фросе. Хорошо, что рабочие против атамана дружно выступили, но надо и среди казаков своих людей иметь».

Однако спорить и рассуждать теперь было бесполезно. Да и говорить Мите трудно. Только когда из города пришли девчата, он оживился. Принесенные ими вести обрадовали всех нахаловцев.

– Перевели наших товарищей из станиц в оренбургскую тюрьму, – сообщила Лиза. – Мы с Соней будем носить им передачи.

Зина Заварухина заявила с готовностью:

– И я могу в любое время. Ребятишки наши пока в деревне у деда с бабкой. Только где мы возьмем эти передачи? – и усмехнулась, вспомнив уток и комки масла, валявшиеся недавно у наследовского двора.

– Насчет продуктов партийный комитет позаботится, – строго сказала Соня, истолковав усмешку Зины как недоверие к затеянному делу.

– Тогда другой вопрос. Будет чего носить в тюрьму, так можно еще Вирку Сивожелезову приспособить. Девчонка ловкая, верткая. При своей отчаянности к самому атаману пройдет – не устрашится.

Соня и Лиза долго шушукались о чем-то с Левашовым, Тураниным и Харитоном, а Пашка с Гераськой маячили вокруг землянки, носились по улицам, вроде играли, а на самом деле сторожили, потому что приходилось остерегаться казачьих патрулей.

То, что девчата пришли в Нахаловку будто бы проведать Митю Наследова, не ввело мальчиков в заблуждение.

– Наверно, посыльные от арестованного парткома в наш статочный комитет, – говорил Пашка, зябко подпрыгивая в растоптанных опорках и болтая длинными рукавами отцовской латаной-перелатаной стеганки. – Какой-то дурак ишо эту зиму придумал: холодище, ветрище, дров не напасешься. Летом бы забастовать – шутя: на улке теплынь, и насчет еды вольготней. Где на огородах промыслишь, где рыбку в реке выловишь. А сейчас…

Кроткое лицо Гераськи озабоченно, словно у старичка, и говорит он ворчливо, по-взрослому:

– Нам-то ладно. Да вот сестренки мои… Они разве понимают чего? Хлеба им подавай, и только! Пока картошка выручка, но разве надолго ее хватит? Керосину не дают. Говорят, начальство отказало нам и насчет дров. Все этот атаман нажимает.

– Везде революция, а у нас – бац – атамана выбрали! – негодовал Пашка. – Сначала-то он вроде ничего был, а теперь утвердился, будто царь. Вечор нашего Харитона плетью учистил в Форштадте. Еще после Караван-Сарая синяки не сошли, и опять через всю щеку рубец. А за что – братан так мне и не сказал. С твоим папанькой чего-то шептались, да не разобрал я об чем.

Гераське тоже не по душе скрытность взрослых. Небось чуть что – к мальчишкам: то передай, это принеси, там посторожи. Зачем же скрытничать?

– Ты его встречал, атамана-то?

– На вот?! На коронации вместе с тобой были. Неужто запамятовал?

– На какой коронации? Это только у царей бывает. Атаман парад себе устроил, когда булаву получал. – Гераська потуже запахнулся в материну кофту, прислушался, не орет ли маленькая Кланька. – Антонида, слава богу, большая стала – четвертый год. Скоро можно ее в няньки приспособить. Тогда я сразу на работу пойду.

– На работу? Может, скорей в Красную гвардию попадем…

– А записывают таких, как мы?

– Нас-то запишут… раз проверенные. Левашов ведет обученье – он допустит.

– Дядя Андриан настоящий военный, как мой папанька. Я его шибко уважаю. – Гераська доверительно прислонился к плечу друга, неожиданно спросил: – А Фросю тебе жалко?

Пашка, застигнутый врасплох, сердито ощетинился.

– Мне Митю жалко, а ее чего жалеть? Она небось в достатке теперь живет. Поросенка привозили зажаренного. Сроду не едал… Надо было того барбоса поленом. Пускай бы разговоры с казачишкой вели, а еда тут ни при чем. Поросенка зря выбросили собаке.

– Ну тебя! – отозвался Гераська. – Нашел о чем… Я тоже не едал и… и не загадываю.

– Да это я так… Маманька шибко плачет: бабка растревожила.

– Какая бабка?

– Зыряниха. Она Мите припарки на грудь делает. У него, дескать, дыхало завалено, потому что конем его топтали, когда с ног сбили. Сначала она Митю льдом кормила, а теперь горячими опилками обкладывает. Говорит: ежели не помрет – поправится…

Харитон, выглянув из ворот, позвал братишку:

– Дойди до Константина Назарыча Котова, пускай сейчас же сюда идет. Да, слышь, тишком передай!..

– Это я мигом, – пообещал Пашка, преданно посмотрев на брата. А на языке так и вертелось, так и чесалось: «Дали бы нам с Гераськой серьезное порученье!..».

31

Пашка и Гераська везли широкие салазки по застывшей Сакмаре, одетой поверх льда снегом. Серые облака ходили над голыми чащами поймы, темневшими вдоль берегов, и лица у мальчишек были тоже сизовато-серые: не с чего разыграться румянцу – голодно и холодно жилось степным воробьям. Дома вода в бочонках замерзает, на полках хоть шаром покати.

В салазках привязанные веревкой хворост и две толстые коряги, выброшенные половодьем (выполнили свою угрозу железнодорожные начальники и по сговору с Дутовым отказали забастовщикам в выдаче дров и кизяка), – приходится промышлять самим, не надеясь на взрослых.

Тянутся возле санной дороги аккуратные лисьи следы, нанизанные на бороздку, сделанную большим хвостом, там зайцы напетляли, намусорив корой ивняка. Наверно, и из лисицы получилось бы неплохое варево, чем она хуже зайца? Бродит по зимнему лесу разная живность, а как ее возьмешь? Сверху, от подножия Маячной горы, что лежит между Нахаловкой и левым берегом Сакмары, застроенным дачами богатеев, доносится вкусный на морозе дымок, и пахнет чем-то сдобным, жирным.

– Блины пекут. – Пашка шевелит ноздрями, в глазенках злоба и голодная тоска. – Монахи здесь тоже ладно живут. До самых Берд ихние земли – Богодухова монастыря. Небось не молитвами святыми питаются.

– Тише ты! Еще услышат да отберут дровишки, как летом казачата рыбу отобрали. Смекай, где ловчей проехать.

Пашка насупил брови.

– Нам ловчей там, где ни проходу, ни проезду. Сторож здешний тоже не дурак лезть по такому броду за охапкой хворосту, а стрелять, поди-ка, не станет…

Санные дороги уже накатаны повсюду, но пустынны: не мчатся по ним бешеные тройки с пьяными военными либо купцами и визгливыми гулящими девками, не видно и господских выездов. Притих Оренбург. Умолкли заводские гудки. Сурово выглядят рабочие окраины. Забастовка!

– Всего-то две недели не выходят наши в цеха, а уже пора зубы класть на полку, – говорит Пашка, сворачивая первым на целину по нагорью, где темнеют кустарники и навалы породы возле каменоломен. – Теперь отец с маманей решили продавать вещи, а какие у нас вещи? Ложки деревянные да миска оловянная – одна на шесть человек. Дедушка говорит: «На шесть персон».

– Шутит он, твой дедушка! – Гераська потише характером, но зато грамотнее Пашки и, когда «пасет» своих сестренок, умудряется читать все, что подвернется под руку. Есть у него какой-то придворный календарь о непостижимо далекой от разумения простых людей жизнью царя и самых главных чиновников. Гераська и теперь, когда царя уже нет, частенько заглядывает в свой календарь и не перестает удивляться, как много всего было нужно для одной семьи Романовых. Поэтому насчет персон и коронации он кое-что соображает.

– Давай отдохнем маленько, – просит он Пашку, запыхавшись, – вроде вспотел, а ноги застыли.

Ребята подтаскивают возишко к заснеженному навалу у каменоломни, присаживаются на туго увязанный хворост. Ноги у Пашки тоже закоченели.

– В таких обутках твои царевичи небось не хаживали! – говорит он, с тревогой поглядывая на худенькое лицо Гераськи. – Держись, старик! Довезем дровишки – печку расшуруем. Пускай эти начальники дорожные подавятся своими кизяками. Давай этот возик к вам доставим. У вас ребятишки маленькие, а мы-то ничего – потерпим.

– Мите тоже не годится в холоде лежать, – напомнил Гераська, тронутый великодушием друга.

– Митя да… он уже подниматься начинает. Бабка Зыряниха сама диву дается, что не помер. Крепка, говорит, ваша наследовская порода.

И снова поплелись мальчишки с салазками от куста к кусту, от бугорка к плетню белопустынного огорода: по-заячьи запутанные следы, воз, издали похожий на гроб, и две тщедушные фигурки на предательской белизне.

– Вечор формовщик из литейного… хотел вывезти хворост из поймы… тоже на салазках. – Пашка крепко налегает на лямку – он коренник, – натуживаясь, слова кидает отрывисто: – Возле кадетских лагерей… наскочил на казачий разъезд…

– Ну?

– Ничего… Дровишки отобрали. В формовщика-то стреляли, да не попали. Может, в воздух палили. А когда поймали, плетюгов вложили как за воровство.

Гераська, часто дыша, покосился на друга неодобрительно:

– Что ж ты мне до сей поры не сказывал?

– Для бодрости.

– А теперь?

– Теперь, чтоб не расстраивался в случае чего…

– Чего?..

– Стрелять вряд ли станут: мы ишо не доросли… А выпороть могут запросто.

Гераська почти равнодушно от усталости пробормотал:

– Черт с ним!

Еще немного протащились, вот и Нахаловка. Поселок будто мертвый: не курятся дымки над крышами землянок. Слепыми бельмами глядят застывшие окошки.

– Что-то народу не видно, – сказал Гераська.

– Митинг сегодня в паровозосборочном. Это я тебе говорил?

– Говорил.

– Наверно, все ушли туда.

– Может, и мы успеем…

Топот лошадиных копыт на соседней улочке раздался в ребячьих ушах, точно гром. Мальчишки засуетились, потянули лямку из последних сил, толкнули чью-то ветхую калитку… Хорошо, что у нахаловцев собак нет и замков не водится: живут себе как у Христа за пазухой, не боясь воров, не опасаясь соседей.

Ближе и ближе резвое скаканье сытых, играющих на бегу лошадей. Распахнув чужой, совсем пустой сарайчик, ребята удернули туда тяжело нагруженные салазки, прикрыли скрипучую в пятке дверь и затаились за нею, словно ежики.

На скрип у сарайчика, конский топот и говор мужских голосов за оградой выглянула из сеней пожилая хозяйка. А может быть, только казалась она пожилой, удрученная заботами и нуждою.

– Чего тут во двор доставили? – спросил, не сходя с лошади, матерый урядник с шашкой и с карабином за плечами.

– Да чего же нам доставлять, ваше благородие? – Хозяйка мигом заметила свежий след полозьев к сараю. – Только воду с колодца возим в бочатах.

– Отчего же воду зимой в сарай?

– Салазки в сарай, а воду домой. – В голосе женщины ожесточение. – Может, и воду пить нам запретите?

– Гляди у меня, старая ведьма! – Урядник не то поленился сделать обыск, не то поостерегся, чтобы не попасть впросак, тем более что из ближних изб и землянок уже сбегались соседки, – для острастки бросил начальственным тоном: – Распустились! – Тронул коня нагайкой, и враз ударили о промерзшую землю десятки кованых копыт.

– Провалиться бы вам в тартарары! – Совсем нестарая и не ведьма, кутая плечи в драную шаль и вытянув тонкую шею, нежно забелевшую, поглядела на удалявшихся казаков, потом на соседок, тоже с ненавистью смотревших вслед погромщикам. – Носит их нечистая сила!

А в сарае тихо-тихо прозвучал продрогший голосишко:

– Кажись, пронесло…

32

– Когда же этому конец придет? Скоро ли ваших главарей-то отпустят? – спрашивала своего Ефима Наследиха. – Подохнем ведь с голоду, отец!

– Друг за друга стоять надо, не то совсем в кулак зажмут. Как ты думаешь?

– Да как вы, так и я. – Женщина в замешательстве провела ладонью по выскобленному добела столу, глаза на поблекшем лице, подернутые слезами, засветились ласковой синевой. – Мы-то, бабы, двужильные, да ребят жалко: отощали вовсе. Хлеба нету, а теперь ишо ни дров, ни керосину.

– Статочный комитет написал рабочим в другие города. Помогут обязательно. Одним-то, конечно, трудно. Управленье дороги лебезит перед Дутовым, все делает по его указке, и городские буржуи тоже. Для казаков, сказывают, большие деньги они собрали. А хозяева кожевенных заводов сапоги им пошили. Бесплатно.

– Сапоги!.. – Наследиха вспомнила ноги Пашки, расклеванные цыпками, посмотрела на Митю, который, сгорбясь, словно старик, сидел на нарах, укутанный всяким тряпьем. – Видно, нашим ребятам век ходить в опорках.

– Не тужи, Евдокея! – Дед Арефий бросил у печки охапку нарубленного хвороста, бодрясь, выпрямился. – Наши ребята – орелики! Дай-ка срок, выправятся – полетят! Вот только бы Дутову морду набить…

– Набил один такой! Где дровами-то разжился?

– Пашка с Гераськой из поймы возик на санках приволокли.

– Сегодня в паровозосборочном будем обсуждать наказ ходокам к Ленину, – сказал Ефим. – Помощи просить будем оружьем, войском. И денег…

– Дай бог! – Наследиха истово перекрестилась, выглянула в сенцы. – Пашка-то где? Чай, обморозился, пострел.

– К Тураниным побег…

Ефим Наследов причесался, расправил усы. Строго смотрели на него из маленького зеркала бледно-голубые льдинки – глаза, горбатый нос заострился от худобы.

«Отощал ты, кум! – мысленно сказал себе слесарь. – Это вражинам нашим шутя борьба достается. Наели рожи, и впрок у них всего напасено… У Фросиного свекра амбары, поди-ка, от хлеба ломятся, и скота – не счесть! При мысли о слезах дочери снова шевельнулось, заныло в сердце сожаление о слишком крутом разговоре с нею. Но Ефим поборол слабость, твердо подумав: – Теперь вопрос родства теряет значение. Теперь главное – за кого ты…»

* * *

Народу в паровозосборочном набилось – не протолкнуться.

Мальчишки – Пашка и Гераська – с трудом протиснулись вперед, поближе к мосту «тележки» Дина, подающей на ремонт паровозы. Она служила и трибуной для ораторов, а во время праздничных молебнов – амвоном для церковной службы.

– Кам-форт, как в английском клубе! – сказал Харитон, присев на край моста.

– Чего это? – заинтересовался Гераська, беззастенчиво рассматривая новый красный рубец на щеке Харитона. «Крепко урезал его атаман!»

– Клуб-то? – Харитон весело кивнул на слесаря, бывшего официанта, высланного в Оренбуржье в девятьсот пятом, после восстания на Пресне. – Вот он говорит: есть такой дом в Москве, где собираются только графья да князья. Баб туда не пущают. Прислуживают господам лакеи в белых перчатках, подают им шампанское и улиток живых.

У Гераськи забавно раскрылся рот, а Пашка шепнул ему сквозь смех:

– Чего в твоем календаре об этом брешут?

– Про улиток там не сказано. А в перчатках господа и военные начальники цельный день ходют. И дома тоже. Видно, брезговают всем.

– Брезговали бы, так улиток не жрали!

– Верно. – Харитон легонько поддел пальцем и без того вздернутый нос братишки. – Богатый врет – никто его не уймет. А где вы трепались целый день, неразлучные?

Пашка не успел похвалиться дровами: какой-то тип, вскочив на платформу поста, крикнул:

– Давайте кончать забастовку, братцы! Дутов через газету обратился к нам: выходите на работу – сразу получите хлеб, деньги, дрова.

На подстрекателя зашикали, раздался свист, громкие возгласы:

– Пускай атамана раздует горой от хлеба!

– Выдюжим без подачек!

– Уральцы и волжане нам помогут!

Только когда стали читать наказ будущим делегатам к Ленину, в громадном цехе водворилась полная тишина. Кому посчастливится увидеть Ленина? Кто пройдет через территорию, занятую почти до Бузулука дутовцами, где на каждом шагу заставы? Как скрыть при обыске исторически важный документ? Кузнец Иван Ильич Андреев предложил послать с делегацией от стачечного комитета строгальщика токарного цеха Панарина, своих делегатов должен был выделить и советский Бузулук.

«Вот я бы прошел! Меня бы да Гераську – мы бы проскочили. И передать письмо Ленину смогли бы не хуже стариков», – думал Пашка, но предложить свою кандидатуру не посмел. Очень уж торжественно настроены рабочие: как раз дадут по ушам!

– Зря я все-таки постеснялся попроситься в делегаты, – сказал он Гераське после митинга. – Не договорились мы с тобой, а тут сразу даже голова вскружилась.

– Был бы наш Костя дома – он за нас замолвил бы словечко.

Гераська очень скучал по брату. После Костиного отъезда в Тургайские степи, похожего на бегство, он рассердился на Фросю: с Дутовым надо бороться, а ее, видите ли, любовь одолела! Из-за этого Костя сбежал из дома в киргизские аулы. Он, конечно, и там будет драться с казаками, но куда как хорошо было бы вступить с его помощью в Красную гвардию.

33

В это время Дутов тяжелыми шагами ходил по своему кабинету; насупив брови, зло бубнил:

– Требуют… Требуют!.. Тре-бу-ют!

С силой оторвал набрякшие пальцы от ремня портупеи и, словно пробуя, бросил ладонь на эфес шашки.

«Рубить беспощадно! Неведомо когда успели стакнуться, голодранцы. Но одно дело круговая порука, чтобы выжать высокую оплату, а теперь забастовали, требуя выпустить из тюрьмы политических преступников. По самому больному месту бьют – по транспорту! Железную дорогу остановить – удар по всем военным мероприятиям, однако уступить и выпустить арестованных – подрыв власти атамана и доброй славы его».

Посмотрев на себя как бы чужими глазами, Дутов окончательно утвердился в решении – не уступать ни в коем случае.

«Ну, в самом деле. С одной стороны, цвет России и ее опора – казаки, с другой – разный сброд. А ставится вопрос: кто кого? Смешно! Да, смешно и дико, если бы не победа такой же голытьбы в Питере и Москве, почти по всей империи Российской. И верховодит у них штатский, ничем, кроме каторжного прошлого, не знаменитый человек – Ленин…»

Дутов вспомнил митинги в Петрограде, невысокого, большерукого и большелобого оратора на трибуне, покоряющие интонации и мягкую картавинку в его необычном голосе и снова ощутил озноб лютой ненависти.