Текст книги "Последняя жена (СИ)"

Автор книги: Анна Лерн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 33 страниц)

Глава 80

Шаги Джамшида гулко отдавались в длинных мраморных коридорах дворца, распугивая слуг, которые вжимались в стены при виде искажённого лица господина. Ему не хватало воздуха. Принц рванул ворот своего кафтана. Верхняя пуговица с треском отлетела и покатилась по полу. Джамшид остановился и, тяжело дыша, опёрся рукой о холодную колонну. Внутри всё переворачивалось.

– Я сын падишаха! – прошептал принц, но это не принесло облегчения. Он всё равно чувствовал себя вором, пробравшимся в чужой дом. Разве трон стоит того, чтобы вечно видеть в зеркале убийцу?

– Что с тобой, свет очей моих?

Джамшид вздрогнул и поднял глаза. Перед ним стояла Махд-и-Муаззама. Мужчина улыбнулся, но присутствие матери сейчас давило тяжелее могильной плиты.

Медленно подойдя к сыну, она пристально всматриваясь в его лицо.

– Твой лик мрачнее грозовой тучи, сын мой. Что тревожит твоё сердце в час нашего триумфа?

– Триумфа, матушка? – хрипло спросил он. – Или великого греха? Я иду против крови. Я предаю Арсалана, который никогда не желал мне зла. Я не хочу этой войны. Я не хочу быть братоубийцей.

В коридоре повисла тишина. Махд-и-Муаззама не изменилась в лице, ни один мускул не дрогнул на её фарфоровой коже. Она лишь чуть прищурила глаза и коснулась щеки сына.

– Я так понимаю, что ты говорил с бегум своего брата? – проворковала она. – Мой лев, неужели эта девчонка затуманила твой разум своими лживыми речами?

Махд-и-Муаззама приблизилась вплотную к сыну, заставляя его смотреть прямо в глаза.

– Вспомни, Джамшид. Вспомни, как Арсалан смотрел на тебя свысока, когда вы были детьми. Вспомни, как отец всегда выбирал его, а ты стоял в тени, глотая слёзы обиды. Разве Арсалан жалел тебя тогда? Разве он уступил тебе хоть крошку внимания падишаха? Ты хочешь снова стать тенью? Хочешь всю жизнь кланяться ему и подбирать объедки с его стола? Или ты, наконец, станешь мужчиной и возьмёшь власть? Трон принадлежит сильнейшему, сынок.

Джамшид вдруг отшатнулся от руки матери, словно от раскалённого железа.

– Объедки? – процедил принц – Ты говоришь об объедках, матушка? А кто кормил меня ими все эти годы, если не ты?

Махд-и-Муаззама замерла. Её брови удивлённо взлетели вверх, рука застыла в воздухе.

– Не смей повышать на меня голос, – прошипела она. – Я делаю всё ради твоего величия!

– Ради моего? Или ради своего? Ты всегда говорила, что отец любил Арсалана больше. Ты вбивала мне это в голову с колыбели! «Арсалан лучше, Арсалан сильнее, Арсалан украл у тебя любовь отца...». Но знаешь, что помню я?

Принц шагнул к матери, и она невольно отступила назад.

– Я помню, как Арсалан учил меня держать меч. А когда я заболел лихорадкой, и лекари уже шептались о саване, кто сидел у моей постели трое суток? Это был Арсалан! Он держал за руку, когда меня колотил озноб, и рассказывал сказки, чтобы я не боялся темноты. Помнишь ту охоту в горах, когда конь понёс меня к обрыву? Брат бросился наперерез, рискуя разбиться насмерть, лишь бы схватить поводья взбесившегося скакуна! Арсалан всегда был моим щитом! А я позабыл об этом… Так в чём сила? В том, чтобы ударить в спину? В том, чтобы похитить беременную женщину? Бегум Арсалана права. Это не путь падишаха. Это путь шакала. Войны между нами не будет. Пусть лучше Повелитель казнит меня за предательство, чем я буду жить с твоим ядом в венах! Вечером я отправлю гонца в стан Повелителя. Пусть мой калам начертает слова истины. Я напишу ему: «Брат мой, великий падишах! Кровь предков в моих жилах воззвала к чести раньше, чем сталь коснулась плоти. Я складываю знамя мятежа к твоим ногам. Пусть наши мечи останутся в ножнах, а гнев твой падёт лишь на мою голову, ибо грех предательства лежит только на мне. Твоя бегум в безопасности. И ни один волос не упадет с её головы. Я жду твоего суда, а не твоей крови.».

Джамшид резко развернулся, чтобы уйти, но ледяной голос матери остановил его:

– Ты думаешь, что спасаешь свою душу, Джамшид? – Махд-и Муаззама тихо, почти по-змеиному рассмеялась. – Ты лишь подписываешь смертный приговор всем нам. Веришь, что Арсалан простит? Ошибаешься… он уничтожит тебя.

Джамшид не обернулся.

– Пусть уничтожит. Это будет честная смерть. В отличие от той жизни, которую ты мне предлагаешь.

Принц скрылся за углом, и Махд-и-Муаззама осталась стоять в пустом коридоре. Тишина была такой плотной, что казалось, её можно потрогать руками. Ногти женщины впились в ладони, а в глазах вспыхнул почти безумный огонь.

– Ничтожество, – прошептала она. – Ты думаешь, что можешь просто выйти из игры, сын?

Конечно, Арсалан примет мир. И она станет лишней… старой женщиной, которую в лучшем случае сошлют в дальний дворец доживать свой век в забвении.

Если нельзя заставить Джамшида хотеть войны, нужно сделать войну неизбежной. Арсалан мог простить мятежного брата. Он мог простить жажду власти. Но он никогда, ни при каких обстоятельствах не простит вреда, причинённого его женщине и нерождённому ребенку. Если кровь раджпутки окропит этот дворец, Арсалан не будет слушать оправданий. И тогда у Джамшида не останется выбора: ему придётся обнажить меч, чтобы просто выжить.

Махд-и-Муаззама вернулась в женскую половину дворца не как проигравшая мать, а как хищник, который почуял запах крови. Она приказала евнуху узнать, где сейчас её сын, и принялась мерить комнату нетерпеливыми шагами.

Прошло совсем немного времени, когда посланец вернулся.

– Шахзаде в молельной комнате, Великая Госпожа.

– В молельной комнате, значит? В какой из них? – Махд-и-Муаззама бросила на евнуха быстрый взгляд.

– В самом дальнем крыле восточного павильона. За тремя садами. Шахзаде приказал страже выставить кордон. Никто не должен входить пока господин там.

– Иди, – бросила она евнуху, отворачиваясь, и как только за ним закрылась дверь, зло произнесла:

– Ты хотела стать совестью моего сына, дочь Иблиса? Стань же его проклятием...

Махд-и Муаззама позвала старую служанку своей сестры и тихо сказала:

– Иди к конюшням. Найди там Рустама. Скажи, пусть придёт к задним воротам конюшни, туда, где выгуливают больных жеребцов. И чтобы ни одна живая душа не видела даже его тени!

Рустам был сыном одного из бывших охранников. Огромный, косолапый, с изуродованным в юности лицом, он не нашёл места в регулярной гвардии из-за своего дикого нрава. Он обладал чудовищной физической силой. Поговаривали даже, что Рустам может сломать шею быка голыми руками. Махд-и-Муаззама пристроила его при себе, за что тот был ей предан как собака. Для него Великая Госпожа была божеством, спустившимся на землю, единственной, кто проявил к нему подобие милости.

Через четверть часа Махд-и-Муаззама, накинув на плечи шаль, уже стояла в тени каменной арки конюшен. Запах навоза, сена и пота животных бил в нос, но она даже не поморщилась. Из-за угла показалась большая фигура Рустама. Слуга встал перед женщиной на колени.

– Моя жизнь принадлежит вам, Великая Госпожа. Исполню всё, что пожелаете.

– Слушай меня внимательно. Тебе нужно пробраться в покои, где мой сын держит пленную раджпутку. Оглуши её, свяжи и спрячь. Убивать пока не нужно.

Махд-и-Муаззама извлекла из складок шали тяжёлый железный ключ с резной бородкой и протянула его Рустаму.

– Слушай и запоминай. Пройдёшь через сад «Маленькой Луны». У старого фонтана повернёшь налево к галерее с синими изразцами. В самом конце есть неприметная дверь, скрытая за кустами жасмина. Этот ключ откроет её. Пройдёшь по коридору к третьей двери по правую руку.

Слуга прижал ключ к своему лбу и хрипло выдохнул:

– Я всё понял, Великая Госпожа.

Глава 81

Служанки проводили меня обратно в покои и заперли. Мне принесли обед, потом ужин, и каждый раз я вздрагивала, представляя, что в открытую дверь войдут стражники. Наступил вечер. Сумерки густыми фиолетовыми чернилами заливали комнату, но зажигать светильники мне не хотелось.

Я сидела возле узкого окна, закрытого кованой решёткой. Прохладный воздух касался разгорячённой кожи, но не приносил облегчения. Внизу, в саду, стрекотали цикады, вдалеке кричала птица, слышался приглушённый смех. Всё-таки я жива. И нахожусь здесь, в покоях, а не в темнице. Значит ли это, что мои слова достигли цели? Что в душе Джамшида всё ещё тлеет уголёк совести? Я вспомнила его взгляд, растерянный, почти детский, в то мгновение, когда мне пришлось напомнить ему о братстве.

Однако мою интуицию было не так легко усыпить. Нельзя расслабляться. Есть ещё Махд-и-Муаззама. Мать принца не из тех, кто сдаётся просто так. Она как скорпион, затаившийся под камнем, выжидая момент для смертельного удара. И словно в подтверждение моих тревожных мыслей, тишину нарушил едва слышимый звук. В замке повернулся ключ. Я спрыгнула с подоконника и спряталась в самый тёмный угол. Сейчас не то время, когда могли принести воду или еду.

Дверь отворилась, и на пороге вырос силуэт. Он был таким большим, что заслонил собой тусклый свет из коридора. Вне всякого сомнения, этот человек пришёл не для разговоров.

Я вжалась в стену, понимая, что всё равно буду обнаружена. Мужчина двигался удивительно тихо для своих габаритов. Он, словно огромный зверь, крадущийся к жертве, направился прямиком к кровати. Ночной гость склонился над ней, но тут же замер. После чего медленно выпрямился. Он понял, что ложе было пусто.

Я подняла дрожащую руку к волосам и нащупала холодный металл длинной золотой канты*. Резко выдернув её из прически, я почувствовала, как прохладная волна волос рассыпается по плечам. В холодной и ясной от адреналина голове пронеслась пугающая догадка. Если бы Джамшид решил меня казнить, сюда бы вошла стража.

Значит, принц здесь ни при чём.

Мой взгляд, привыкший к полумраку, следил за замершим гигантом. Махд-и-Муаззама…Только она могла пойти на такое.

Тем временем гигант медленно повернул голову, сканируя тёмные углы комнаты.

В тишине раздался странный, леденящий душу звук: резкий, глубокий вдох. Он принюхивался, вычисляя меня почти звериным чутьем. А потом мужчина сделал шаг в мою сторону. Один… второй... Я не стала ждать, когда он меня схватит, и сама шагнула навстречу. Вложив всю свою ярость, всё отчаяние, я с силой вонзила золотую иглу в предплечье гиганта, метя в незащищенную плоть выше кожаного наруча. Страшный посланец глухо зарычал, схватив мою руку.

Я билась отчаянно. Царапала его, пыталась ударить коленом, извивалась, как дикая кошка. Но это было всё равно, что сражаться со скалой. Гигант даже не пошатнулся.

– Тихо, – прохрипел он, после чего заломил мне руки за спину. Его огромная ладонь накрыла моё лицо. Она перекрыла воздух, вдавливая крик обратно в горло.

Я пыталась вдохнуть, но лёгкие горели огнем. Перед глазами поплыли красные круги, и силы покинули меня. Ноги подкосились, и я провалилась в вязкую тьму.

Очнулась я от холода, который забирался под одежду, сводя мышцы судорогой. Медленно открыв глаза, попыталась сфокусировать взгляд. В слабом свете масляной лампы виднелись стены из грубо обработанного камня, покрытые бурыми разводами плесени. Капли влаги стекали по ним, образуя маленькие ручейки, которые исчезали в неровностях и трещинах. Я сделала попытку пошевелиться. Тело одеревенело, голова была тяжёлая как камень. С нежностью погладив живот, я огляделась. С потолка свисали железные крюки, предназначавшиеся для туш животных. В стенах темнели ниши, где, вероятно, когда-то хранился лёд. Ещё во дворце Арсалана я узнала, что его доставляли с Гималаев. Пока его довозили, половина таяла. Но то, что оставалось, ценилось на вес золота. Так значит, меня бросили в ледник?

Я внимательнее присмотрелась к нишам. По идее, они должны были быть чистыми, выстланными свежей соломой… Здесь же из трещин пробивались бледные, похожие на щупальца, корни каких-то растений. В углах не было водостоков для отвода талой воды. Похоже, они давно забились грязью и мусором. На одном из крюков, висящем прямо над моей головой, я заметила обрывок истлевшей веревки, почерневшей от времени.

Значит, этот ледник заброшен уже много лет. Забытое место, о котором, скорее всего, не помнили даже слуги…

Опираясь на скользкую стену, я поднялась на ноги. Голова еще кружилась, а низ живота отозвался тянущей болью. Превозмогая слабость, я сделала первый шаг. Дверь нашлась быстро – массивный прямоугольник, обшитый потемневшим от сырости железом. Я толкнула её плечом, зная наперёд, что это бесполезно. А потом начала обходить помещение по периметру. Ничего… Подняв глаза к потолку, я увидела узкую отдушину – единственный источник воздуха. Она была слишком высоко: не достать даже рукой, и слишком узка для взрослого человека. Из отдушины в лицо ударила пыльца водяных брызг. Я жадно вдохнула. Дождь… Наверху идёт дождь…

Мне не выбраться отсюда. Оставалось лишь ждать своей участи, надеясь на чудесное спасение.

Я нашла угол, который казался чуть суше остальных, и, опустившись на корточки, обхватила себя руками. Пальцы скользнули по шёлку платья… Такая красивая и бесполезная ткань, которая холодила кожу, как змеиная чешуя… Глаза закрылись сами собой. Сознание начало медленно соскальзывать в липкую тревожную бездну. Тяжёлое забытьё, где реальность перемешивалась с кошмарами. Мне чудилось, будто стены ледника сжимаются вокруг меня, грозя раздавить. Я вздрагивала от каждого звука: будь это осыпавшийся камень или крыса, пробежавшая мимо. И каждый раз, когда я выныривала из полудрёмы, реальность обрушивалась на меня новым витком холода…

* * *

На закрытом балконе, устланном мягкими коврами, пахло влажной свежестью вечернего сада. По резным решёткам уютной колыбельной стучал дождь.

Махд-и-Муаззама не спеша поднесла к губам маленькую пиалу. На её лице играла едва заметная торжествующая улыбка. Морщинки в уголках глаз разгладились, а взгляд был ленивым и довольным. Перед ней на низком столике стоял серебряный чайник. Рядом на блюде золотились горячие бакерхани* и лежала, как россыпь янтарных камней, горка фиников, начиненных грецкими орехами.

Поставив пиалу, Махд-и-Муаззама изящным жестом взяла из шкатулки аккуратно свёрнутый лист бетеля, внутри которого была спрятана смесь из извести, ореха арека и ароматных специй. Великая Госпожа медленно положила этот свёрток в рот, и через мгновение её губы окрасились в тёмный, почти кровавый оттенок. Женщина прикрыла глаза, смакуя пряный, терпкий вкус.

– Сестра, у тебя такое довольное лицо. Не поделишься своей радостью? – Гюльбахар, сидевшая напротив, внимательно наблюдала за ней, кутаясь в тёплую шаль.

– Конечно, – Махд-и-Муаззама взглянула на сестру. – Всё идёт, как нужно. Вскоре случится то, чего я так долго ждала: мой сын встанет во главе империи. После того как Аллах заберёт душу этой проклятой раджпутки, обратного пути не будет.

Гюльбахар вздрогнула, её взгляд стал настороженным:

– Что с ней?

– Я приказала Рустаму спрятать эту дочь шайтана в заброшенном леднике, – Махд-и-Муаззама усмехнулась. – Как только гонец от Джамшида отправится в стан Арсалана, я прикажу убить его бегум. Война станет неизбежной. У Джамшида не останется выбора, кроме как сражаться до конца, чтобы спасти свою голову от мести брата. А то мой сын совсем размяк. Стал поддаваться этой жалкой немужественной слабости, предаваясь воспоминаниям о «священном братстве».

Братство – это сказка для детей, Гюльбахар. В борьбе за трон выживает лишь тот, кто способен вырвать сердце даже у самого близкого…

– Но ведь так нельзя, сестра... Зачем ты это делаешь? – голос Гюльбахар дрогнул и сорвался на шёпот. – Остановись, пока не поздно! Побойся гнева Всевышнего. Пролить кровь невинной женщины, носящей дитя под сердцем... Это грех, который ляжет проклятием на весь наш род! Аллах видит каждое твоё движение, и Его кара будет страшнее любой войны!

Махд-и-Муаззама медленно повернула голову и раздражённо процедила:

– А ты не лезь туда, куда тебя не просят. Твоё скудное воображение не способно охватить величие моих замыслов. Знай своё место, Гюльбахар. Сиди молча и не пытайся измерять мои поступки своей трусостью. Будь моей тенью, как ты была ею всегда. Смиренно следуй за мной, и тогда золотой дождь из щедрот моего сына прольётся и на тебя. Но если ты ещё раз посмеешь встать у меня на пути со своими проповедями...

Гюльбахар на мгновение онемела. Её круглое лицо пошло красными пятнами. Она вдруг вскочила с расшитых подушек, едва не опрокинув пиалу с чаем.

– Да подавись ты своими щедротами! Я сыта ими по горло! Всю жизнь я выслушивала твои ядовитые речи и смотрела, как ты капля за каплей травишь всё живое вокруг себя!

Махд-и-Муаззама от неожиданности выронила финик, который поднесла ко рту. Её глаза округлились, а лицо исказилось в гневной гримасе:

– Что?! Да как ты смеешь со мной так разговаривать?! С матерью падишаха!

Гюльбахар не отступила ни на шаг. Напротив, её пухлый палец почти коснулся носа сестры:

– Не с матерью падишаха я разговариваю, а со старой сварливой перечницей, которая перепутала свои интриги с волей Аллаха! Ты не Махд-и-Муаззама, ты – высохшая саранча в золотой парче!

Всегда казавшаяся медлительной и мягкой, Гюльбахар вдруг бросилась на сестру и сбила её с ног. Женщины покатились по полу. Послышался треск рвущегося шёлка. Секунда – и Гюльбахар уже сидела верхом на Махд-и-Муаззаме, прижав её царственные локти к ковру своими коленями.

– Слезь с меня, безумная! – прохрипела Махд-и-Муаззама, чья изысканная причёска превратилась в воронье гнездо. – Я велю тебя казнить! Я тебя...

– Молчи уже! – рявкнула Гюльбахар и, недолго думая, схватила со стола огромную, липкую от сиропа бакерхани и с силой запихнула её прямо в открытый рот сестры, прерывая поток угроз.

Великая Госпожа отчаянно засучила ногами, пытаясь сбросить с себя Гюльбахар. В порыве ярости она сделала такой резкий и мощный рывок всем телом, что её собственные силы сыграли с ней злую шутку. Украшенная остатками жемчужных нитей и тяжёлой золотой заколкой голова Махд-и-Муаззамы с глухим стуком встретилась с твёрдым мраморным полом. Удар едва смягчил персидский ковёр. Глаза матери падишаха на мгновение сошлись у переносицы, а потом она обмякла. При этом бакерхани так и остался торчать из её рта, сочась сиропом на тщательно напудренный подбородок.

Тяжело дыша, Гюльбахар потыкала сестру пальцем в плечо.

– Эй! Ты жива?

Ответа не последовало.

Махд-и-Муаззама лишь тихо и как-то совсем не по-царски свистнула носом.

– Ну, вот и славно, – сестра сползла на ковёр, вытирая пот со лба. – Теперь хоть в доме тишина настала…

В глазах маленькой женщины блеснул огонь решимости. Теперь ей нужно было действовать быстро, пока Великая Госпожа не пришла в себя.

___________________________

* Канта - традиционная восточная шпилька или заколка для волос. Часто она была массивной, из золота или серебра и служила не только украшением, но и помогала удерживать тяжёлые прически или накидки.

* Бакерхани – традиционная восточная лепёшка (популярная в Индии, Бангладеш и Пакистане), плотная и слоистая. Её часто готовят с добавлением топленого масла (гхи), сахара или сиропа, что делает её очень сытной и липкой. В некоторых регионах она считается деликатесом и подается к чаю во время важных приемов.

*Бетель (пан) – это традиционная жевательная смесь, глубоко укоренившаяся в культуре Индии, Пакистана и Юго-Восточной Азии. Описывать, как могольская госпожа жует бетель, всё равно, что описывать, как англичанин пьет чай или курит трубку.

Это этнографическая деталь, подчеркивающая колорит эпохи. Это не запрещённое вещество. Бетель не входит в список наркотических средств или психотропных веществ, запрещенных на территории РФ. Орех арека (основа бетеля) обладает легким стимулирующим эффектом (как крепкий кофе или табак), но он легален.

Глава 82

Гюльбахар выскочила в коридор, захлопнула дверные створки и, повернув ключ в замке, дрожащими пальцами спрятала его в складках платья. Нужно было срочно найти Джамшида.

Женщина не бежала, а почти летела по бесконечным коридорам дворца.

Оказавшись во внутреннем дворике, Гюльбахар замерла. У ворот стоял одинокий стражник, кутаясь в промокший плащ.

– Где принц Джамшид? – выкрикнула она, перекрикивая шум ливня. – Мне срочно нужен мой племянник!

– Госпожа... Принц собрал отряд и направился в стан Арсалана-хана лично.

Земля ушла из-под ног Гюльбахар. Уехал.

– Аллах Всемогущий... – прошептала женщина, прижимая ладони к мокрым щекам.

Это была катастрофа. Махд-и-Муаззама очнётся в ярости, какой не видывал этот свет. Пощады не будет никому!

«А в леднике сейчас холоднее, чем в могиле.», – с ужасом подумала Гюльбахар.

Бегум Арсалана была беременна. Этот холод мог стать для неё приговором. Лихорадка вспыхнет быстрее, чем сухой хворост от искры.

Гюльбахар поняла, что осталась одна. Нужно было действовать без промедления. Женщина глубоко вдохнула сырой воздух, пытаясь унять дрожь в коленях. Страх отступал, вытесняемый холодной решимостью. Если Джамшида нет, значит, она сама станет той силой, что предотвратит беду.

– Где заброшенный ледник? – спросила Гюльбахар у стражника. – Старый яхчал?!

– Госпожа, он за северной стеной, в старом саду, – ответил тот, указывая рукой в пелену дождя. – Тропа ведет через кипарисовую аллею вниз, к оврагу…

– Если кто спросит, ты меня не видел, – прошептала женщина. – Ты меня понял?

Стражник кивнул. И, развернувшись, тётка принца бросилась в указанном направлении. Дождь усиливался, превращаясь в сплошную стену воды. Тонкая подошва дорогих туфель скользила по мокрой траве и грязи, подол тяжёлого платья намок и путался в ногах. Но Гюльбахар не замечала этого, устремляясь к заброшенному леднику. Кипарисовая аллея встретила её мрачной темнотой. Впереди, сквозь серую муть действительно показался покатый, почерневший от времени купол старой постройки.

Гюльбахар метнулась в густую тень разросшихся кустов. Ветки цеплялись за промокшую одежду, царапали лицо, но женщина упрямо пробиралась вдоль шершавой стены. На обувь налипла глина, каждый шаг давался с трудом. Обогнув купол, она увидела низкую, потемневшую от времени деревянную дверь. Пальцы Гюльбахар нащупали холодный металл. Массивный железный засов, покрытый коркой ржавчины, казался вросшим в скобы.

– Ну же! Открывайся! – шептала она, навалившись на него всем весом, чувствуя, как мышцы горят от напряжения. Засов неохотно, с противным скрежетом поддался. Ещё немного. Ещё одно усилие...

И в этот момент на её плечо легла тяжёлая рука. Сильные пальцы сжались, пригвоздив Гюльбахар к месту. Женщина медленно повернула голову. Очередная вспышка молнии разорвала небо, на долю секунды выхватив из темноты лицо того, кто стоял над ней. Рустам.

Дождь заливал его лицо, стекал ручьями по уродливым бугристым шрамам, превращая старые увечья в жуткую пульсирующую маску. Единственный здоровый глаз смотрел на Гюльбахар с холодным безразличием.

– Что вы здесь делаете, госпожа?

Рустам чуть сильнее надавил на плечо, и Гюльбахар вскрикнула. Женщина сглотнула комок страха, застрявший в горле, и посмотрела в единственный пугающе пустой глаз гиганта.

– Рустам, послушай меня. Женщина, которая за этой дверью, носит под сердцем ребёнка! Ты понимаешь? Ей нельзя там находиться! Она замёрзнет и погибнет! Аллах не простит нам смерти невинного младенца! Умоляю тебя, выпусти её!

Рустам даже не шелохнулся. Он смотрел на Гюльбахар, как смотрят на жужжащую муху. Гигант чуть склонил голову набок, и в сполохе молнии его лицо на миг стало похожим на демоническую маску.

– Я – рука Великой Госпожи. Рука не думает. Рука делает. Если Госпожа скажет убить, я убью. Если скажет умереть, я умру, – одним рывком Рустам отодвинул ржавый засов, после чего навалился плечом на дверь. Старое дерево, разбухшее от влаги, поддалось с протяжным скрипом. Из образовавшейся щели пахнуло таким могильным холодом, что у Гюльбахар перехватило дыхание.

– Идите, госпожа. Утешайте её.

Рустам схватил Гюльбахар за шиворот и втолкнул внутрь. Женщина полетела в кромешную тьму и, упав, больно ударилась коленями о мокрый пол. Дверь захлопнулась, железный засов с лязгом встал на место.

На Гюльбахар опустилась тишина, нарушаемая только её собственным прерывистым дыханием и тихим, едва слышным стоном откуда-то из глубины этого ледяного склепа. Женщина замерла, боясь пошевелиться.

– Нала-бегум? – шёпотом позвала она. – Вы здесь?

Где-то впереди что-то зашуршало. Гюльбахар поползла на звук, шаря руками по полу, пока её пальцы не коснулись мокрого подола платья.

* * *

Махд-и-Муаззама открыла глаза, и мир перед ней поплыл в кроваво-красном мареве. Первое, что она почувствовала, была невыносимая пульсирующая боль в затылке, отдающаяся в висках при каждом ударе сердца. Второе – унизительный липкий вкус бакерхани, застрявшей во рту. Она издала сдавленный хрип, пытаясь выплюнуть лепёшку.

В этот момент раздался глухой удар в дверь. Створки жалобно затрещали и распахнулись, впуская Рустама. Увидев свою госпожу на полу, он издал звук, похожий на рычание зверя. В два прыжка гигант оказался рядом и, упав на одно колено, подхватил Махд-и-Муаззаму на руки так бережно, словно она была сделана из тончайшего фарфора.

– Госпожа... – прохрипел Рустам, и в его единственном глазу вспыхнул опасный огонь.

Махд-и-Муаззама вцепилась в его могучее плечо.

– Рустам... Гюльбахар напала на меня...

– Она в леднике, Великая Госпожа. Я запер её там. Вместе с пленницей.

На губах Махд-и-Муаззамы заиграла улыбка.

– Молодец, мой верный пёс. Ты сделал то, что должен был, – она теснее прижалась к промокшему кафтану слуги, чувствуя под тонким слоем ткани перекатывающиеся стальные мышцы. Кольца с драгоценными камнями царапали кожу на его шее, но Рустам даже не моргнул. Для него эта боль была высшим благословением.

Великая Госпожа подняла голову, глядя в лицо слуги – месиво из шрамов и грубой плоти, которое приводило в ужас всех, кроме неё. В этом уродстве она видела своё самое совершенное зеркало. Он был её тенью, её зверем, её единственной истинной собственностью. Рустам сжал Махд-и-Муаззаму чуть сильнее, на грани дозволенного. Между ними не было места словам о любви – это была страсть, замешанная на крови и абсолютном подчинении. Он – изгой, которого она вытащила из грязи и сделала своим палачом. Она – богиня, которая только в его руках позволяла себе на мгновение быть просто женщиной, жаждущей грубой ласки и защиты. Разница в их положении была пропастью, но именно эта пропасть и создавала то невыносимое напряжение, от которого воздух в комнате казался наэлектризованным. Рустам одним движением мог сломать хрупкую шею своей госпожи. Одно слово Махд-и-Муаззамы, и его голову бросят к подножию трона. Осознание взаимной опасности пьянило их сильнее любого вина.

– В аду или в раю я буду у ваших ног… – прохрипел Рустам.

Она провела кончиками пальцев по его изуродованной щеке, медленно очерчивая контур самого глубокого шрама. Махд-и-Муаззама видела не раба, а хищника, который добровольно надел ошейник.