Текст книги "Последняя жена (СИ)"

Автор книги: Анна Лерн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 33 страниц)

Глава 77

Далат-хан влетел в свои покои, его пальцы не с первого раза справились с задвижкой. Заперев дверь, евнух, тяжело дыша, прижался к двери спиной. А потом принялся мерить шагами комнату.

– Кому довериться? Кому?! – шептал он, расхаживая туда-сюда. И вдруг резко остановился. Его словно молния осенила мысль: – Карим!

Брат Зейнаб единственный, кто мог помочь!

Далат-хан метнулся к ларцу с письменными принадлежностями. Руки дрожали, пока он разводил чернила, но как только калам коснулся бумаги, почерк евнуха стал твёрдым и чётким. Закончив своё послание, он посыпал письмо песком, свернул в тугую трубочку и спрятал в складках пояса. После чего, не теряя ни секунды, вышел из комнаты. Далат-хан старался идти быстро, но не бежать, чтобы не привлекать внимания. Вскоре он миновал стражу и, кивнув им с напускной важностью, свернул в сторону Малого Дивана.

Карим находился в личном скриптории* падишаха, который расположился рядом с кабинетом. Молодой человек сидел за низким столом, заваленном свитками. Было тихо, лишь слышался скрип его калама, выводящего сложные вязи. Услышав шаги, Карим резко поднял голову, и его рука инстинктивно накрыла написанное чистым листом бумаги, скрывая от чужих глаз.

– Далат-хан? – в голосе юноши прозвучало удивление и настороженность. – Что вы здесь делаете в такой час?

– Дело государственной важности! – выдохнул евнух, и его голос сорвался на свистящий шёпот. – Наш Повелитель в смертельной опасности! Нужно доставить ему послание, чтобы предупредить!

Карим замер. Он медленно отложил калам и тихо спросил:

– Что случилось?

Далат-хан склонился к уху молодого человека и заговорил, обжигая его прерывистым дыханием. По мере рассказа лицо Карима становилось всё бледнее. Закончив, евнух вытащил из складок одежды свиток и протянул его парню.

– Карим, жизнь падишаха и судьба Налы-бегум сейчас зависят от того, насколько быстро скачет твой конь!

– Я доставлю письмо! – молодой человек резко встал. – И отправлюсь в путь прямо сейчас!

– Слушай меня внимательно, мальчик! – Далат-хан поднял вверх указательный палец. – Не вздумай ехать через главные ворота. Используй малый въезд на южной стороне! Если что-то пойдёт не так, уничтожь письмо. Оно не должно попасть в руки персов. Помни: ты – единственная нить, на которой держится жизнь всей империи! Если падёт Повелитель, нас всех сотрут в порошок персидские каблуки! Храни тебя Аллах, мой дорогой!

Евнух вышел из скриптория и, спрятав руки в широких рукавах халата, медленно направился обратно в гарем. Но как только он переступил порог женской половины, прямо на него вылетел один из младших евнухов. Чалма бедняги съехала на бок, на щеке виднелась длинная красная царапина. Он прижимал к себе большой дёргающийся мешок.

– А ну стоять, поедальщик плова! – рявкнул Далат-хан, преграждая путь своим внушительным животом. – Что в мешке, я тебя спрашиваю?

– О, почтеннейший! Птицу поймали... павлина этого проклятого! Весь гарем на уши поднял, мерзавец пернатый! – воскликнул молодой евнух и встряхнул мешок. В ту же секунду раздался истошный крик, клюв павлина прорвал холщовую ткань и вцепился ему в руку.

– Ой-бай! Чтоб тебя! – взвизгнул евнух, подпрыгнув на месте. – Почтеннейший, этому исчадию место в чане с кипятком!

Далат-хан поморщился и нетерпеливо произнёс, взмахнув рукой:

– Давай его сюда и исчезни с глаз моих!

Молодой евнух, не веря своему счастью, сунул мешок в руки старшему и скрылся за поворотом быстрее, чем аромат свежих лепешек разносится по базару.

– Слышишь меня, горластое ты отродье? – прошипел Далат-хан, пытаясь взять мешок поудобнее. – Заткнись, а не то я лично выдеру из твоего зада все перья, как и обещал! Но если ты проявишь характер и как следует обтреплешь зад этой персидской выскочке, клянусь бородой Пророка, я завалю тебя отборным засахаренным миндалем и медовыми финиками!

Павлин на мгновение замер.

– Вот так-то лучше, шайтан! – пропыхтел евнух, ускоряя шаг. – Учти, Фирузе – женщина тонкой натуры! Если ты своим клювом попадёшь прямо в её расшитые золотом шаровары, я тебе тогда еще и гранатовых зерен дам!

Далат-хан свернул в галерею, ведущую к личным покоям принцессы, и хищно прищурился.

– Давай, мой золотой, не подведи своего благодетеля. Вцепись в персидскую розу так, будто она – последний червяк в пустыне! Если сделаешь всё чисто, будешь жить в саду, как падишах!

Затаив дыхание, евнух заглянул в приоткрытую дверь покоев Фирузе. Она лежала на кровати, обмахиваясь расшитым жемчугом веером.

– Сейчас ты у меня до небес долетишь, кошка драная, – прошептал Далат-хан, аккуратно опуская мешок на мраморный пол. Он развязал горловину, и павлин внутри затих, заподозрив неладное. Но евнуху некогда было ждать, пока птица соизволит выбраться на волю. Он прищурился, прикидывая, где находится хвост, и наступил на него.

То, что произошло дальше, не смог бы описать ни один поэт Востока.

Издав вопль, ошалевшая от боли птица ворвалась в комнату.

– И-а-а-а-а! – вопил павлин, держа курс прямо на кровать. – И-а-а-а-а-а!

Увидев несущуюся на неё огромную птицу, Фирузе скатилась на пол и попыталась заползти под столик, но жаждущий крови павлин не дал ей этого сделать, долбя клювом в мягкое место.

– Спасите! Убивают! – вопила персидская принцесса, пытаясь отбиться от птицы. Но разъярённый пернатый аристократ лишь усиливал атаку.

– Караул! На помощь! – тоже завопил Далат-хан, хлопая себя ладонями по бёдрам и изображая такой ужас, что позавидовал бы любой бродячий актер. – Беда большая! Беда-а-а!

Он призывал на помощь, а сам краем глаза продолжал наслаждаться зрелищем. Фирузе, чья задняя часть в шелковых шароварах мелькала из-под столика, визжала на ультразвуке. Павлин же, войдя в раж, работал клювом, как заправский плотник, вколачивающий гвозди.

– Где вы, сонные тетери?! – надрывался Далат-хан, едва сдерживая икоту от смеха. – Сюда скорее! Пока от нашей любимой госпожи не остались одни только сапфировые бусы!

Когда, наконец, появились евнухи, он начал размахивать руками, мешая им пройти и создавая ещё большую суматоху.

– Осторожнее! У этого монстра клюв, как ятаган, а глаза, как у самого Иблиса! – причитал Далат-хан, преграждая путь своим животом. – Ой, горе-то какое! Госпожа, держитесь за ножку стола! Не сдавайтесь этому демону!

Пока евнухи пытались накрыть разъярённого павлина покрывалом, Далат-хан засеменил по коридору, утирая слёзы смеха.

– Ну что, Фирузе-ханум, теперь у тебя на филейной части узоров больше, чем на самом дорогом ковре из Исфахана! Надеюсь, этот пернатый шайтан выклевал из твоей пустой головы хоть каплю спеси!

___________

*Скрипторий (лат. scriptorium от scriptor – «писец, переписчик») – мастерская по переписке рукописей. Термин применяется к мастерским по изготовлению рукописных книг разных исторически существовавших цивилизаций, включая восточные.

Глава 78

Пробуждение было тяжёлым, словно я всплывала из глубокого колодца с вязкой водой. В первые секунды взгляд блуждал по высокому сводчатому потолку с незнакомым орнаментом, и я не могла понять, где нахожусь. Но потом реальность обрушилась на меня ледяным душем.

Я медленно села, чувствуя, как кружится голова, и потянулась к серебряному кувшину, стоявшему на столике. Вода была прохладной, с лёгким привкусом розы. Но едва она коснулась желудка, как знакомый тошнотворный ком подкатил к горлу, напоминая, что внутри меня растёт жизнь.

В дверь постучали, и в комнату вошли служанки с подносами, наполненными блюдами с едой. Похоже, мне принесли завтрак. Я заставила себя поесть, и тошнота постепенно отступила, оставив после себя лишь неприятную тяжесть и горький привкус во рту. Еда была превосходной: свежий сыр, сочные фрукты, тёплые лепёшки и травяной чай из лепестков роз, витивера и гибискуса.

Я ещё наслаждалась чаем, когда пришла ещё одна девушка. Она принесла платье из плотного шёлка изумрудного цвета, и служанки мне помогли одеться.

– Господин пожелал видеть вас, – тихо сказала одна из них. – Мы проводим вас в сад.

Выйдя из покоев, я с интересом изучала всё, что окружало меня. Дворец Джамшида был меньше резиденции Арсалана, но не менее роскошен. Стены украшала мелкая мозаика из бирюзы и лазурита. Резные арки из белого мрамора напоминали застывшее кружево. Потолки украшали искусно нарисованные фрески, изображающие сцены охоты. Служанка, склонившись в поклоне, вывела меня в сад, вызвавший невольное восхищение. Клумбы, розарии, журчащие фонтаны… Было видно, что за растениями трепетно ухаживают.

Джамшид ждал меня в тени изящной беседки, купол крыши которой покрывала глазурованная плитка, сияющая на солнце всеми оттенками синего. Принц сидел на низком диване, заваленном подушками, и наблюдал за тем, как в небольшом фонтане плещутся золотые рыбки. Услышав мои шаги, он обернулся.

– Приветствую тебя, Нала-бегум. Ты хорошо спала этой ночью? – спросил Джамшид, жестом приглашая меня присесть напротив.

– Да, как ни странно, я спала очень хорошо, – поклонившись, ответила я, а потом добавила: – У организма есть удивительное свойство: когда его подвергают запредельным нагрузкам, он просто выключается, чтобы выжить. Тот путь, который благодаря вашей милости пришлось преодолеть беременной женщине, так изнурил меня, что я спала мёртвым сном. Видимо, усталость оказалась сильнее осознания того, в чьих руках я нахожусь.

Челюсть принца напряглась. Моя стрела попала точно в цель.

– Ты смела в своих речах… – произнёс Джамшид, и в его голосе прорезались холодные нотки.

– А чего мне бояться? – перебила я принца. – Вы не убили меня сразу, значит, я вам нужна живой. Ваша мать уже успела пообещать мне казнь, но вы пригласили меня в сад. Из чего я делаю вывод, что единодушия в ваших планах на мой счёт нет.

Я замолчала, и принц метнул в меня недовольный взгляд. Выражение холодного безразличия на его лице сменилось удивлением, смешанным с раздражением.

– Махд-и-Муаззама заходила к тебе? – переспросил Джамшид, пристально наблюдая за мной.

– Это было вполне ожидаемо, – я слегка склонила голову набок. – Ваша мать всегда делает только то, что хочется ей. Разве кто-то в этом дворце, включая вас, мог бы остановить уважаемую Махд-и-Муаззаму?

Я сделала паузу, наслаждаясь тем, как под его кожей заходили желваки.

– Великая Госпожа привыкла, что перед ней открыты все двери. Ведь Арсалан безгранично уважал и любил свою мать. Повелитель позволял ей всё, считая это долгом сына и правителя. И чем же она отплатила ему за эту преданность? Какое величественное проявление материнской любви, не находите?

Джамшид молчал, и эта тишина была красноречивее любых слов. Я дала понять принцу, что даже в собственном доме он не хозяин, если его мать разгуливает там, где держат пленников.

– Махд-и-Муаззама печётся о благе империи, – наконец выдавил он.

– О благе империи? – я не удержала смешок. – Великая Госпожа печётся о собственной власти. Для неё империя – это она сама. А вы с братом – лишь две руки, которыми она пытается ухватиться за господство. И одну руку ваша мать решила отсечь, потому что та перестала быть послушной.

Я видела, как гневно раздуваются ноздри Джамшида, но не отвела взгляда.

– Ты не смеешь так говорить о Махд-и-Муаззаме! – прошипел он, и его голос завибрировал от едва сдерживаемой ярости. – Никто не смеет! Даже будучи в шаге от пропасти, ты продолжаешь скалить зубы! Не зря мне говорили, что твой ум отравлен, а значит, полон коварства, проклятая бегум!

Несмотря на гнев Джамшида, я чувствовала его слабость. Он кричал, а значит, оправдывался. Признать мою правоту означало признать себя марионеткой в чужих руках.

– Разве называть вещи своими именами – это коварство? Вы боитесь, что я права. Боитесь, что когда уляжется пыль сражений, вы обнаружите себя на троне, на котором тень, кого вы предали.

Принц вскочил на ноги. Его грудь тяжело вздымалась.

– Хватит! Твой язык – твоя погибель! Если я услышу ещё хоть одно слово, порочащее мою мать или ставящее под сомнение мою волю…

Я посмотрела Джамшиду прямо в глаза. В этот момент я не была пленницей. Я была судьёй, которая выносит приговор. И мы оба это чувствовали.

– То что? Велите казнить меня? Так оборвите две жизни одним взмахом меча. Но станет ли от этого спокойнее в вашей душе?

Я тоже поднялась и сделала шаг к нему, несмотря на то, что принц всё ещё сжимал кулаки.

– Ради чего всё это? Вы помните время, когда Арсалан не был врагом? Наверняка, он любил вас той редкой, безусловной любовью, которую нельзя купить или завоевать. И гордился вашими успехами больше, чем своими… А теперь посмотрите на себя. Вы стоите в тени материнской злобы, желая украсть ключи от чужого дома. Трон, воздвигнутый на крови брата – это не величие. Вы никогда не сможете спать спокойно. Вы будете смотреть в зеркало и видеть не правителя, а человека, предавшего родную кровь.

Джамшид замер. Его лицо, до этого тёмное от гнева, вдруг стало неестественно бледным. Он смотрел на меня, но, казалось, видел не моё лицо, а те далекие тени прошлого, которые я так безжалостно извлекла на свет. Больше он ничего не сказал. Просто развернулся и пошёл прочь. Я смотрела в спину уходящему Джамшиду, пока его силуэт не растворился в тени кипарисов. Мои пальцы, сжимавшие край накидки, мелко дрожали.

«Ну, вот и всё, Люся. Ты либо только что спасла себе жизнь и остановила братоубийственную войну, либо сама накинула себе петлю на шею.», – пронеслось в голове.

Я опустилась на мраморную скамью, чувствуя, как ноги стали ватными. С точки зрения логики я совершила самоубийство. Пленница, полностью зависящая от милости захватчика, не имеет права вскрывать его душевные нарывы. Она должна льстить, молить о пощаде или молчать. А я, растравив воспоминания, заставила принца задуматься... Если в Джамшиде победила Махд-и-Муаззама, та холодная, властная часть его натуры, которую взрастила мать, то к закату за мной придут палачи. Принц не простит мне того, что я увидела его слабость. Мужчины такого склада убивают свидетелей своего позора. «Мы на краю, маленький мой, – подумала я, положив руку на живот. – Я поставила всё на то, что человечность внутри принца сильнее, чем его амбиции. Теперь нам остается только ждать, что победит в нём: жажда власти или невыносимая тяжесть предательства.».

Глава 79

Ночь опустилась на военный лагерь тяжёлым душным бархатом. Снаружи, за плотными полотнами императорского шатра слышалось редкое ржание коней, перекличка при смене караула да завывание горячего ветра, треплющего знамёна.

Внутри шатра царил полумрак. Масляные лампы отбрасывали длинные пляшущие тени на стены, обтянутые тёмно-синим шёлком с золотой вязью. Арсалан не спал. Он стоял над огромным столом, на котором была расстелена карта империи, прижатая по углам золотыми кубками. Но взгляд Повелителя скользил по линиям рек и гор, не видя их. Перед ним стояло лицо Налини. Образ жены преследовал Арсалана, накладываясь на планы сражений. Он чувствовал себя натянутой до предела тетивой, готовой лопнуть в любой момент.

Полог шатра откинулся, впуская внутрь запах костров. Вошедший стражник замер, не поднимая глаз.

– Повелитель, гонец из дворца.

Арсалан медленно поднял голову. Новости в такой час не бывают добрыми.

– Пусть войдёт.

Стражник нырнул за полог, и сразу же в шатёр вошёл человек в дорожном плаще, покрытом пылью. Он сбросил капюшон, и падишах удивлённо воскликнул:

– Карим?

Повелитель... – парень застыл в низком поклоне.

– Говори.

– Дело государственной важности, – Карим достал из-за пазухи свиток, запечатанный сургучом. – Это письмо от Далат-хана. Он велел передать его вам лично в руки. Сказал, что промедление подобно смерти.

Арсалан принял свиток, сломал сургуч и развернул бумагу. Глаза повелителя жадно впились в строчки, написанные рукой преданного евнуха. По мере того как он читал, кровь отливала от его лица. Гнев, холодный и страшный, поднялся в падишахе разрушительной волной. Пальцы сжали бумагу с такой силой, что захрустел пергамент.

Великий Могол подошёл к одной из масляных ламп и поднёс край письма к огню. Пламя жадно лизнуло бумагу, превращая её в пепел, который медленно осыпался на дорогой ковёр. Повелитель смотрел на огонь, и в его глазах плясали те же беспощадные отблески.

Когда догорел последний клочок, он подошёл к столу, взял чистый лист, обмакнул калам в чернильницу и начал писать. Закончив, Арсалан свернул свиток, капнул на него красным воском и, не дожидаясь, пока тот остынет, вдавил свой перстень-печатку. После чего падишах протянул свиток Кариму.

– Передай это Далат-хану.

– Слушаюсь, Повелитель, – Карим взял письмо и спрятал под одежду.

Арсалан на мгновение сжал плечи юноши и посмотрел ему в глаза.

– Поезжай. Пусть ночь укроет тебя своим плащом, а ветер даст коню крылья. Твоя жизнь сейчас важнее моей. Храни тебя Аллах, Карим.

Молодой человек поклонился и, откинув полог, растворился в темноте. В шатре воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском фитилей. Она навалилась на плечи Могола свинцовой тяжестью.

Он медленно опустился на парчовые подушки, бессильно уронив руки на колени. Взгляд падишаха устремился в пустоту, минуя стены шатра, туда, где в ночной тьме змеились интриги, куда более опасные, чем открытый бой.

Персы... Арсалан скривил губы в усмешке. Он всегда знал, что Сефевиды – мастера изящной лжи, но то, что они затеяли сейчас, переходило все границы. Значит, персы решили устранить его?

– Что ж, пусть попробуют, – прошептал Повелитель. – Пусть точат кинжалы. Они забыли, что охотиться на тигра – это не то же самое, что расставлять силки на зайцев.

Арсалан откинул голову назад, прикрыв глаза. Персы думают, что держат в руках сердце Империи Великих Моголов, заключив священный союз. Глупцы. Высокомерные слепые глупцы.

«Вы пьёте вино победы из кубка, у которого нет дна.», – подумал Арсалан, представляя лица персидских «союзников» в тот момент, когда правда выйдет наружу. Это будет не просто поражение. Это будет крах их чести. Когда он вернётся, реки позора потекут до самого Исфахана. То, чем сейчас гордится Шахрияр, что считает своим главным достижением и гарантом власти над Моголом, обернётся грязной шуткой, над которой будут смеяться на базарах. Величайший обман, который они приняли за чистую монету, станет клеймом…

Мысли падишаха прервал шорох открываемого полога. Мгновенно сбросив оцепенение, Арсалан открыл глаза. Перед ним снова стоял стражник.

– Что такое? – с лёгким раздражением спросил Могол.

– Повелитель, к вам снова гонец.

Брови Арсалана взметнулись вверх. Эта ночь, казалось, решила испытать его на прочность, швыряя одну новость за другой.

– От кого гонец? – спросил он, поднимаясь с подушек. Сердце ударило в ребра тяжёлым молотом.

– От раджи Манвара, мой господин, – ответил стражник.

В голове падишаха мгновенно вспыхнула единственная и самая страшная мысль: «Неужели что-то случилось с его бегум?».

– Зови!

Буквально через минуту в шатёр вошёл гонец. Это был высокий раджпут с пышными подкрученными усами, одетый в дорожную одежду. Он молча опустился на одно колено, достал из потёртой кожаной сумки свиток и протянул его Повелителю.

Взяв послание, падишах отпустил гонца коротким кивком. Свиток жёг ладонь. Почему-то именно сейчас Арсалану стало по-настоящему страшно. Он медленно, словно оттягивая неизбежное, сорвал печать и развернул бумагу. Глаза Могола пробежали по строкам, и с каждым словом мир вокруг него осыпался, словно песочный бархан.

«Приветствую тебя, Великий Падишах, Повелитель Мира.

Пишу тебе эти строки, как отец, чьё сердце разорвано на части. Горе пришло в мой дом. Тень его накрыла и твой престол. Моя дочь, твоя законная супруга и свет моих очей, Налини покинула дворец в окружении охраны и верных слуг. В ущелье на них напали. Это не были обычные разбойники. Мои люди нашли на месте побоища тела верных воинов, изрубленные с особой жестокостью. Среди мёртвых оказалась и бедная Фатима, верная служанка моей дочери. Но самой Налини там не было. Зять мой, я уверен, что это дело рук Сефевидов. Моя дочь исчезла, и я молю всех богов, чтобы она была жива. Да хранят боги твой меч и твой разум в этот тёмный час.

Раджа Кайрав Сингх Манвар».

Свиток выпал из рук Арсалана. Он пошатнулся, словно получил удар, и, тяжело дыша, опёрся обеими руками о стол. В шатре стало невыносимо тесно. Воздух казался вязким, как кисель. Яростный рык вырвался из горла Повелителя, и он одним движением смахнул со стола карту.

Первым порывом было желание вскочить на коня, вернуться во дворец и лично вырвать сердце из груди Шахрияра. Немедленная месть казалась единственным лекарством от той боли, что разрывала его изнутри. Но разум Арсалана ледяным душем остудил этот жар.

Повелитель сжал голову руками. Если он убьет Шахрияра – это будет конец империи. Персидский корпус, который сейчас числится союзником и стоит плечом к плечу с его воинами, мгновенно развернёт свои мечи. Дружеский стан превратится в кровавое месиво. Вместо того чтобы идти на врага, он получит гражданскую войну внутри собственного лагеря.

«Враг станет вдвое сильнее, – билась в его голове мысль. – Джамшид, мятежные эмиры и Сефевиды объединятся против меня. И тогда мою бегум уже ничто не спасёт.».

Могол поднял голову. Лицо его изменилось: черты заострились, губы сжались в тонкую линию. Глаза стали похожи на два тлеющих угля на пепелище. В них больше не было смятения, только страшная воля хищника.

– Они думают, что я сломлен, что я буду метаться, как раненый зверь… – Арсалан медленно выпрямился, расправляя широкие плечи. – Персы забыли, кто такие Великие Моголы. Проклятые Сефевиды – всего лишь мотыльки, летящие на пламя моей ярости…