Текст книги "Последняя мистификация Пушкина"

Автор книги: Андрей Лисунов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 28 страниц)

Большинство людей, едва соприкасавшихся с пушкинским окружением, получали оттуда отрывочные, зачастую противоречивые, сведения. Попытка объединить их, связать в единое целое, неизбежно приводила к появлению новых фантастических версий катастрофы, не лишенных внутренней логики, но далеких от реальности. Так, спустя почти две недели после трагедии, наслушавшись всякого о поэте, писатель-сибиряк И.Т.Калашников писал П.А.Словцову в Тобольск:

В течение двух прошедших недель здесь все говорило, спорило, шумело о смерти Пушкина. ...Дантес волочился за женою Пушкина. ...Как бы ни было, но Пушкин начал получать безымянные письма, где, предостерегая его насчет жены, злобно над ним насмехались. Наконец он выведен из терпения; едет к Дантесу; спрашивает его о причине частых посещений его дома; этот отвечает, что он имеет виды на сестру его жены; Пушкин ловит его за это слово; Дантес женится; но злоба и злословие не умолкает. Говорят, на бале графа Воронцова барон Геккерн позволил себе вслух сказать какую-то насмешку (о рогах); Пушкин вышел из себя и послал к нему громовый ответ, где, сказывают, назвал его, за то, что участвовал в интриге своего сына (усыновленного) и уговаривал жену Пушкина, назвал... само собою разумеется, как. Тогда завязалась дуэль.

Здесь все поначалу согласуется с мнением ближайших друзей Пушкина, например, Вяземского. Но вот описание бала у Воронцова уже принимает вольный характер, а последующее уточнение о соборовании поэта возвращает к Воейкову:

В ту же ночь он послал за священником, исповедался, приобщился, простил всех своих врагов, в том числе и убийцу – итак он примирился с Иисусом!.. которого некогда оскорблял жестоко.

Видимо, аукнулась «Гавриилиада»!

Достигая провинции, слухи о кончине поэта, и вовсе принимали характер небылицы. 12 февраля саратовский гимназист А.И.Артемьев записал в своем дневнике:

Здесь в Саратове получили известие о дуэли А.С.Пушкина, известного прекрасного поэта. Толкуют различно; среднее пропорциональное: какой-то гвардеец ездил к его жене; он подозревал, но гвардеец открылся, что он влюблен в его свояченицу, сестру жены А.С., и просил ее (жену А.С.), чтоб она поговорила своей сестре об этом. Что долго думать? Веселым пирком, да за свадебку …Но после свадьбы А.С. застал гвардейца у жены своей и вызвал его. Гвардеец убит; А.С. смертельно ранен.

В Москве рассуждали более трезво и взыскательно, не удовлетворяясь одной фантастикой. Хомяков, склонный философствовать, 1 февраля, по горячим следам, еще не владея всей информацией, писал Языкову в Симбирскую губернию:

Грустное известие пришло из Петербурга. Пушкин стрелялся с каким-то Дантесом, побочным сыном голландского короля. Говорят, что оба ранены тяжело, а Пушкин, кажется, смертельно. ...Причины к дуэли порядочной не было, и вызов Пушкина показывает, что его бедное сердце давно измучилось и что ему хотелось рискнуть жизнью, чтобы разом от нее отделаться или ее возобновить. Его Петербург замучил всякими мерзостями; сам же он себя чувствовал униженным и не имел ни довольно силы духа, чтобы вырваться из унижения, ни довольно подлости, чтобы с ним помириться. Жена вероятно причина дуэли; впрочем вела себя всегда хорошо.

Точка зрения известная, к Пушкину имеющая косвенное отношение – теоретическое! О любом художнике такое можно сказать! Правда, чуть позже, узнав детали трагедии, Хомяков разразился конкретной филиппикой:

Пушкина убили непростительная ветреность его жены (кажется, только ветреность) и гадость общества петербургского. Сам Пушкин не оказал твердости в характере (но этого и ожидать от него было нельзя), ни тонкости, свойственной его чудному уму. Но страсть никогда умна быть не может. Он отшатнулся от тех, которые его любили, понимали и окружали его дружбою почти благоговейной, а пристал к людям, которые его принимали из милости.

Ох, уж это проявление дружеского внимания, наполненное до треска самолюбием и ревностью! Чем же оно лучше завистливого злоречия врага, такого как, например, Булгарин, бойким пером черкнувшего Стороженке хамские строки:

Жаль поэта – и великая, а человек был дрянной. Корчил Байрона, а пропал, как заяц. Жена его, право, не виновата. Ты знал фигуру Пушкина; можно ли было любить, особенно пьяного!

Булгарин был неточен, а потому пошл: Байрон ведь тоже «пропал, как заяц» – ехал сражаться, а умер от болезни. У поэтов судьбы схожи – это трудно было признать литературному поденщику.

Иначе, более достоверно, хотя и скупо, передавали сведения те, кто опирался на правительственные источники или слышал мнение самого царя. Ф.П.Литке, мореплаватель и географ, воспитатель великого князя Константина Николаевича, писал 28 января в своем дневнике:

Пушкин давно ревновал Дантеса …месяца три назад глупая, гнусная история – безымянное приглашение Пушкина в общество рогоносцев. Дантес женится на свояченице Пушкина – говорят, что будто для соблюдения приличия и отклонения внимания Пушкина и что m-me Пушкина продолжала с Дантесом кокетировать. Кончается тем, что Пушкин пишет ругательное письмо на Дантеса, но не к самому Дантесу, а к Геккерну (нидерландскому посланнику), усыновившему Дантеса. Государь, читавший это письмо, говорит, что оно ужасно и что если б он сам был Дантесом, то должен был бы стреляться. – Дантес выстрелил первый и прострелил Пушкина в живот, подбежал к нему, но Пушкин велел ему стать на барьер, долго целил и прострелил Дантесу руку.

Услышав об этом, Пушкин, имевший всю причину считать свою рану смертельною, сказал: «Сожалею, что не убил его»[741].

Здесь нет ни одной фразы, которая могла бы вызвать улыбку. Наоборот, все говорит о подлинной осведомленности и серьезности собеседника Литке.

И все же свидетельства друзей поэта, петербургские сплетни, размышления провинциалов и клевета врагов – все это, так или иначе, было связано с мирским судом, отражало свободное течение общественной мысли. Но существовало ведь и официальное уголовное военно-судное дело, которое призвано было отделить правду от вымысла и успокоить общественность.

Судное дело

Судебное дело возбуждено было в день смерти поэта. Первое заседание комиссии военного суда состоялось 3 февраля и носило организационный характер. Судили «поручика Кавалергардского Ее Величества полка барона Геккерна, камергера двора Его Императорского Величества Пушкина и инженер-подполковника Данзаса» «за произведенную первыми двумя между собою дуэль а последний за нахождение при оной секундантом».

Пушкин – камергер?! Ошибка или все же состоявшаяся – лучше позже, чем никогда – милость царя? Военные чины могли просто ошибиться, но вспомним, что Воейков заметил ту же «небрежность» и в указе царя о милостях семье поэта, где Пушкин был назван камергером. Но камергер – не шутка, а высокое придворное звание! Имелся и знак отличия – ключ с голубой лентой. Его носили на шее, например, Жуковский и Вяземский. Не заметить трудно!

Пушкин, безусловно, стал бы камергером после успешного завершения «Истории Петра», но и как историограф империи он имел право на высокий титул. Возможно, чиновники, готовившие указ царя, действовали по заведенному порядку, приводя в соответствие должность и звание «увольняемого» по смерти поэта. Царь мог пропустить несанкционированное повышение. Но вероятнее всего другое – звание камергера с самого начала присутствовало в перечне царских милостей семье поэта. Николай сознательно подписал указ и лишь затем пошел на попятную. Почему? Об этом чуть позже. Царский указ ввел в заблуждение членов военного суда, и они едва ли не до конца своего разбирательства продолжали величать поэта камергером.

Пока Военная комиссия занималась утверждением состава суда, следователь Галахов тем же днем, 3 февраля, произвел первый допрос Данзаса и Дантеса – последнего, из-за ранения, по месту жительства. Кавалергард подтвердил самые общие сведения. Он дрался на пистолетах с камергером Пушкиным, ранил его в правый бок и сам был ранен в правую руку. Секундантами при дуэли были Данзас и Аршиак. Кроме них о дуэли знал лишь нидерландский посланник барон Геккерен. Данзас ничего нового к этому не добавил.

5 февраля комиссия вынесла решение об освидетельствовании Дантеса, и в тот же день полковой военный врач Стефанович, осмотрев кавалергарда, нашел, что, несмотря на ранение,

больной может ходить по комнате, разговаривает свободно, ясно и удовлетворительно... имеет обыкновенную небольшую лихорадку, вообще же он кажется в хорошем и надежном к выздоровлению состоянии.

На следующий день Дантес вместе с Данзасом был вызван в суд.

Первым допрашивали Дантеса. Сначала он отвечал на протокольные вопросы: как зовут, сколько лет от роду, каким наукам и где обучался, какой веры, когда был принят на службу, чем отличился и проштрафился. Из ответов явствовало, что Георгий Барон Д.Геккерен, уроженец Кольмор-Альзаса, 25-ти лет, воспитанный в Французском королевском военном училище, веры римско-католической, у Святого причастия был 7-го января этого года, в службу Его Императорского Величества поступил 8-го февраля 1834 года, присягу давал только в верность службы, у родителей было недвижимое в Альзасе, штрафов не имел.

Затем был задан главный вопрос:

– Комиссия просит Вас сделать объяснение... за что у Вас с Пушкиным произошла ссора ...не имеете ли Вы в доказательство Вашего объяснения сослаться на кого-либо из свидетелей, или же на какие документы?[742]

Дантес ответил на это перечнем хорошо известных фактов:

– Дуэль учинена мною ... причина же побудившая меня вызвать его (Пушкина – А.Л,) на оную следующая: в Ноябре м-це 1836 года получил я словесной и без причинной Камергера Пушкина вызов на дуель, которой мною был принят; спустя некоторое время Камергер Пушкин без всякого со мною объяснения словесно просил Нидерландского посланника Барона Д.Геккерена передать мне, что вызов свой он уничтожает, на что я не мог согласиться потому, что приняв без причинной вызов его на дуэль полагал, что честь моя не позволяет мне отозваться от данного ему мною слова; тогда Камергер Пушкин по требованию моему назначенному с моей стороны Секунданту находящемуся при Французском посольстве Гр. Д.Аршиаку дал письмо в коем объяснял, что он ошибся в поведении моем и что он более еще находит оное благородным и вовсе не оскорбительным для его чести, что соглашался повторить и словесно, с того дня я не имел с ним никаких сношений кроме учтивостей. Генваря 26-го Нидерландский посланник Барон Геккерен получил от Камергера Пушкина оскорбительное письмо касающееся до моей чести, которое якобы он не адресовал на мое имя единственно потому, что щитаит меня подлецом и слишком ниским. Все сие может подтвердиться письмами находящимися у Его Императорского Величества[743].

Из расплывчатого монолога Дантеса видно, что Геккерны решили прибегнуть к тактике, уже оправдавшей себя в ноябре: не говоря лишнего, представляясь наивными и обескураженными, они как будто добровольно отдавали инициативу в руки противника, в данном случае, судьям, ожидания с их стороны опрометчивых поступков. Отступали Геккерны не беспорядочно, а за спины авторитетных и влиятельных лиц. Даже имя царя, упомянутое к месту, создавало впечатление об их особом отношении с властью.

На последний вопрос – знал ли кто еще о дуэли между ним и Пушкиным – Дантес неожиданно «вспомнил» о Вяземском:

– К сему присовокупляю что реляция всего учиненнаго нами дуэля вручена вышеупомянутым секундантом моим при отъезде его из С. Питербурга камергеру князю Вяземскому, которой до получения оной о имеющей быть между нами дуэли ничего не знал.

С какою целью Дантес произнес имя Вяземского, если тот, по его же словам, никакого отношения к дуэли не имел? Зато ближайший друг поэта мог подтвердить, что поведение Дантеса не выходило за рамки приличия. Была ли у них об этом предварительная договоренность – страшно даже подумать?! И все же Вяземский поступил так, как этого хотели Геккеры.

8-го февраля князя вызвали в суд и задали прямой вопрос:

– Неизвестно ли вам за что именно произошла между камергером Пушкиным и поручиком борономъ Д. Геккореном ссора?

И попросили объяснить всё как можно подробнее.

Вяземский понес околесицу, что реляции, о которой говорил Дантес, у него нет, а есть известное письмо Аршиака «с изложением случившегося» (что, одно и то же – А.Л.). Объяснил, как и с какой целью оно попало к нему в руки. А вот на вопрос, способный прояснить существо дела, ответил с поразительной для него скромностью:

– Не слыхал я никогда ни от Александра Сергеевича Пушкина, ни от барона Геккерна о причинах имевших последствием cиe несчастное происшествие…

Вот и всё. Умыл руки. Надо ли говорить, в каком виде предстал вызов поэта после заявления Вяземского – ведь в уголовных делах немотивированная агрессия всегда рассматривалась как тяжкое преступление! И ни одного слова в защиту друга! Ни тебе упоминания об анонимке, ни одного упрека кавалергарда в нескромном поведении – ничего такого, что хоть как-то оправдало бы поведение Пушкина?!

Защищать поэта пришлось Данзасу, но его показания не имели особой ценности, поскольку участие подполковника в деле было кратковременным и явно случайным. Заметим, Провидение распорядилось так, чтобы Вяземский не застал последней минуты жизни поэта: в момент агонии друга князь «отлучился по делам департамента». Потом, как бы наверстывая упущенное, он театрально падал у гроба Пушкина и, наконец, придумал положить в гроб перчатку, чем привлек к себе внимание и вызывал разговоры о масонском характере своего поступка – лишний повод говорить о существовании тайной русской партии! Во время суда Вяземский, похоже, тоже стремился «по делам департамента», поскольку всю оставшуюся жизнь изображал ритуальное раскаяние при каждом упоминании имени поэта?!

9 февраля на заседании военно-судной комиссии были получены и рассмотрены два документа – пушкинские письма, которые, по утверждению Дантеса, были переданы царю: от 17 ноября 1836 г. к Аршиаку и от 26 января 1837 г. к Геккерну-старшему. В последнем особое внимание судей привлекла фраза: «Это вы, вероятно, диктовали ему пошлости, которые он отпускал, и глупости, которые он осмеливался писать».

Для объяснения этих самых «глупостей» на следующий день, 10 февраля, Дантеса вновь вызвали в суд и задали вопрос:

– В каких выражениях заключались письма писанные вами к г-ну Пушкину или его жене, которые в письме писанном им к нидерландскому посланнику барону Геккерну, называет дурачеством?

Дантесу не составило труда ответить на него:

– честь имею объяснить, что … посылая довольно часто к г-же Пушкиной книги и театральные билеты при коротких записках, полагаю, что в числе оных находились некоторые коих выражение могли возбудить его щекотливость как мужа, что и дало повод ему упомянуть о них в своем письме к барону Д.Геккерену 26 числа генваря, как дурачества мною писанные. …к тому же присовокупляю, что выше помянутые записки и билеты были мною посылаемы к г-же Пушкиной прежде нежели я был женихом[744].

Похоже, Дантес говорил правду, вернее ту часть ее, которая касалась самих записок. Но кавалергард просчитался: ему не надо было додумывать за Пушкина. Откровенность его была лишней – то ли он хотел расположить к себе судей, то ли не справился с трудностью русского языка (ему бы вместо «дало повод» сказать «позволило»), но когда пришло время определяться, судьи решили, что в этом откровении кавалергарда содержалось частичное признание вины. Не помогло уточнение, что записки посылались до женитьбы на Екатерине и прямого отношения к дуэли не имели.

Первым о существовании анонимных писем заявил Данзас. 11 февраля, спустя неделю после начала работы, судьи решили-таки узнать, о чем же говорили Пушкин и Аршиак при представлении Данзаса в качестве секунданта. Его попросили

объяснить противу сего подробно все те причины которые господина Пушкина были неудовольствием.

Данзас рассказал, что

Александр Сергеевич Пушкин начал объяснение свое у Г.Д. Аршиака следующим: получив письма от неизвестного в коих он виновником почитал Нидерландскаго Посланника, и узнав о распространившихся в свете нелепых слухах касающихся до чести жены его, он в ноябре месяце вызывал на дуэль г-на поручика Геккерна на которого публика указывала; но когда г-н Геккерн предложил жениться на свояченице Пушкина, тогда отступив от поединка, он однако ж непременным условием требовал от г-на Геккерена, чтоб не было никаких сношений между двумя семействами. Не взирая на cие гг. Геккерены даже после свадьбы, не переставали дерзким обхождением с женою его, с которою встречались только в свете, давать повод к усилению мнения поносительного как для его чести так и для чести его жены. Дабы положить сему конец он написал 26 января письмо к нидерландскому посланнику, бывшее причиною вызова г. Геккерена[745].

Ничего нового, чего судьи не могли бы узнать из письма поэта к Геккерну, Данзас, разумеется, не сказал, кроме, пожалуй, одного – в обоих документах, поступивших в суд, не было прямого указания на Геккерна, как автора анонимки. Данзас произнес в слух то, о чем говорил весь город, но что никакого документального подтверждения не имело и реально существовало, возможно, лишь в разорванной копии ноябрьского письма к Бенкендорфу. Действительно ли Пушкин открыто обвинял Геккерна? В своих воспоминаниях Данзас искусно обошел эту подробность, сославшись на то, что речь шла об известных читателю обстоятельствах дуэли.

После столь важного заявления Данзаса комиссия решила передопросить Дантеса. 12 февраля его вновь вызвали в суд и задали ряд, действительно, трудных вопросов:

– Не известно ли вам кто писал в ноябре месяце и после того к г. Пушкину от неизвестного письма и кто виновники оных, распространяли ли вы нелепые слухи, касающиеся до чести жены его, в следствие чего тогда же он вызывал вас на дуэль, которая не состоялась потому, что вы предложили ему жениться на его своячинице, но вместе с тем требовал от вас, чтоб не было никаких сношений между двумя вашими семействами. Несмотря на cиe вы даже после свадьбы не переставали дерзко обходиться с женою его с которою встречались только в свете, давали повод к усилению мнения поносительного как для его чести, так и для чести жены его, что вынудило его написать 26 генваря письмо к нидерландскому посланнику бывшее причиною вызова вашего его на дуэль[746].

Конечно, Геккерны были в курсе городских сплетен. Более того, кто-то из их высокопоставленных покровителей – вероятно, Нессельроде – показал посланнику анонимку – ту самую, что поэт передал царю в ноябре. Тогда, 1 февраля, и появился «воровской документ», в котором Геккерн на всякий случай объяснял Дантесу, как выглядит пасквиль. Так что у кавалергарда было время поразмыслить над ответом. На этот раз он не допустил оплошности – сказал, как отрезал:

Мне неизвестно кто писал к г.Пушкину безъименные письма в ноябре месяце и после того, кто виновники оного, слухов нелепых касающихся до чести жены его я никаких не распространял, а не согласен с тем что я уклонился от дуэли предложением моим жениться на его свояченице; что даже подтверждает письмо г. Пушкина к графу Даршиаку …что же касается до моего обращения с г-жею Пушкиной не имея никаких условий для семейных наших сношений я думал что был в обязанности кланяться и говорить с нею при встрече в обществе как и с другими дамами, тем более, что муж прислал ее ко мне в дом на мою свадьбу: что по мнению моему вовсе не означало, что все наши сношения должны были прекратиться. К тому еще присовокупляю, что обращение мое с нею заключалось в одних только учтивостях точно так как выше сказано и не могло дать повода к усилению поносительного для чести обоих слухов и написать 26 генваря письмо к нидерландскому посланнику[747].

Опровергнуть или подтвердить показания Дантеса мог только один человек – Наталья Николаевна Пушкина. Члены суда ничего не знали о семейной жизни поэта, а конфликт все же произошел между родственниками. Аудитор Маслов, следивший за соблюдением юридических формальностей, в рапорте от 14 февраля дал знать, что

считал бы не излишним по требовать... от жены камергера Пушкина объяснение в том именно:

– не известно ли ей какие именно безымянные письма получил покойный муж ее ...

– какие подсудимый Геккерен ...писал к ней Пушкиной письма или записки кои покойный муж ее в письме к барону Геккерену от 26 генваря называет дурачеством; где все сии бумаги ныне находятся, равно и то письмо, полученное Пушкиным от неизвестного еще в ноябре месяце ...

– из письма умершего подсудимого Пушкина видно, что посланник барон Геккерен… говорил жене Пушкиной, что сын его умирает от любви к ней и шептал возвратить ему его, а после уже свадьбы Геккерена ... дерзким обхождением с женою его при встречах в публике давали повод к усилению поносительного для чести их Пушкиных мнения?[748]

Каждый из этих вопросов попадал, что называется, не в бровь, а в глаз, и мог многое прояснить, вернуть суд в плоскость юридических решений, избавив его от необходимости путаться в шлейфе сплетен и поверхностных суждений. Но комиссия приняла довольно странное решение:

слушав вышеизложенный рапорт Аудитора Маслова об истребовании некоторых объяснений от вдовы камергерши Пушкиной, которые комиссия имела в виду при слушании дела, но дабы требованием оных не расстроить ее определила рапорт Аудитора Маслова приобщить к делу», но расследования не проводить[749].

Суд не хотел «расстроить» Наталью Николаевну! Объяснение странное, неубедительное. Оно только подчеркивало, что суд находился под давлением самых влиятельных сил и не ставил себе задачу разобраться в существе дела.

16 февраля в комиссию был доставлен документ, найденный после смерти Пушкина – утренняя переписка с Аршиаком – который подтверждал, что Данзас оказался случайно втянутым в дуэльную историю. Это, с одной стороны, усиливало доверие к показаниям Данзаса, а с другой – ставило под сомнение его осведомленность по делу. Но судьи предпочли на последнее не обращать внимание. На основании проведенного расследования была составлена Сентенция, суть которой состояла в следующем:

между подсудимыми камергером Пушкиным и поручиком бароном Д. Геккереном с давнего времени происходили семейные неприятности, так что еще в ноябре месяце прошлого года первый из них вызывал последнего на дуэль, которая однако не состоялась.

Наконец Пушкин 26-го генваря сего года послал к отцу Подсудимого Геккерена министру нидерландского двора барону Геккерену письмо, наполненное поносительного и обидными словами... Министр нидерландский барон Геккерен будучи оскорблен помещенными в сем письме изъясненными словами, того ж числа написал от себя к Пушкину письмо с выражениями показывающими прямую готовность к мщению для исполнения коего избрал сына своего подсудимого поручика барона Геккерена котоый на том же сделал собственноручную одобрительную надпись. Письмо cиe передано было Пушкину чрез находящегося при французском посольстве графа Д.Аршиака, который настоятельно требовал удовлетворения оскорбленной чести Баронов Геккеренов. По изъявленному на cиe Пушкиным согласно, назначена между ним и подсудимым Геккереном дуэль, в коей секундантами или посредниками избраны были со стороны Пушкина инженер подполковник Данзас, а от Геккерена помянутый граф Д.Аршиак… Дуэлисты и секунданты по условию 27-го генваря в 4 часа вечера прибыли на место назначения лежащее по Выборгскому тракту за комендантскою дачею в рощу. Между секундантами положено было стреляться соперникам на пистолетах в растоянии 20 шагов так чтобы каждый имел право подойти к барьеру на 5-ть шагов и стрелять по сопернику не ожидая очереди. – После сего секунданты зарядив по паре пистолетов, отдали по одному из них противникам, которые по сделанному знаку тотчас начали сходится: первый выстрелил Геккерен и ранил Пушкина так, что сей упал, но несмотря на cиe Пушкин переменив пистолет, который засорился снегом, другим, в свою очередь тоже произвел выстрел и ранил Геккерена, но неопасно.

…Комиссия военного суда соображая все вышеизложенное подтвержденное собственным признанием подсудимого поручика барона Геккерена находить как его, так и камергера Пушкина виновными в произведении строжайше запрещенного законами поединка, а Геккерена и в причинении пистолетных выстрелов Пушкину раны, от коей он умер, приговорила подсудимого поручика Геккерена за таковое преступное действие по силе 139 артикула воинского Сухопутного устава и других под выпискою подведенных законов повесить, каковому наказанию подлежал бы и подсудимый камергер Пушкин, но как он уже умер, то суждение его за смертию прекратить, а подсудимого подполковника Данзаса …по силе 140 воинскаго артикула повесить[750].

Отдельно были выслушаны и запротоколированы мнения командиров Дантеса и Данзаса, в которых они с большей непосредственностью и живостью определяли свое отношение к дуэльной истории. Командир Кавалергардского полка генерал-майора Гринвалъда писал:

подсудимый поручик барон Д. Геккерен в опровержение взведенного на него Пушкиным подозрения относительно оскорбления чести жены его никаких доказательств к оправданию своему представить не мог, равномерно за смертию Пушкина и судом не открыто прямой причины, побудившей Пушкина подозревать Барона Д-Геккерена в нарушении семейного спокойствия; но между прочим из ответов самого подсудимого Барона Д.Геккерена видно, что он к жене покойного Пушкина, прежде нежели быть женихом, посылал довольно часто книги и театральные билеты при коротких записках, в числе оных были такие: (как он сознается), коих выражения могли возбудить Пушкина счекотливость как мужа. Я соображая вышеписанное нахожу, что последнее сознание поручика барона Д.Геккерена, есть уже причина побудившая Пушкина иметь к нему подозрение, и вероятно обстоятельство cиe заставило Пушкина очернить барона Д-Геккерена в Письме к отцу его нидерландскому посланнику барону Д-Геккерену[751].

Командующий 1-ой гвардейской кирасирской бригадой генерал-майор Мейендорф, хотя и высказался еще более категорично, все же заступился за участников дуэли:

я нахожу виновным Геккерена в произведении с Пушкиным дуэли в причинении ему самой смерти за что он по строгости воинского Сухопутного устава артикула 139 подлежит и сам смерти, но соображаясь с милосердием Государя Императора ко всем впадшим в преступление я полагал бы достаточным лишив его чинов и Дворянства разжаловать в рядовые без выслуги и потом определить в Кавказский Отдельный Корпус. Подсудимый же подполковник Данзас судя по важности дела в которое он вмешался справедливо заслуживал бы понести определенное вышеизъясненным законом наказание, но принимая во уважение что он вовлечен был в cиe сколько из уважения к Пушкину с коим по собственному его чистосердечному пред судом объяснению видно имел товарищество и дружбу с детства, также, то что он прежде служил беспорочно был в походах и получил рану я полагал бы выдержать в крепости в каземате шесть месяцев[752].

Детально, в протокольной форме, выразил свое мнение начальник гвардейской кирасирской дивизии генерал-адъютанта Апраксин:

я нахожу, что …по соображению следственного дела, равно документов и ответных пунктов подсудимых открывается:

– 1-е, что еще в Ноябре месяце 1836 года, камергер Пушкин считая себя обиженным дерзким обращением с его женою порутчика барона Геккерен, вызвал его на поединок; вызов этот был принят Геккереном, но Пушкин узнав о намерении Геккерена жениться на его свояченице Девице Гончаровой, сам от такового поединка письменно отказался. Подсудимой барон Геккерен показывает, что этот вызов был без причины, но в ответах своих сам сознается, что некоторые из его коротких писем к жене Пушкина писанные при доставлении к ней книг или театральных билетов, могли возбудить его щекотливость как мужа, следовательно не отклоняет ни чем подозрений Пушкина.

– 2-е, по показанию барона Геккерена с этаго самого дня прерваны были между ими все сношения, кроме учтивости, по показанию же подполковника Данзаса оказывается, что Пушкин объяснял при нем графу д'Аршиаку, что Геккерен даже после своей свадьбы не преставал дерзким обхождением с женою его, с которою встречался только в обществе давать повод к усилению мнения поносительного как для чести Пушкина, так и жены его. Для приведении сего в ясность, следовало бы спросить удостоверительных сведений у жены камергера Пушкина, но как сего военно-судною комиссиею не сделано, то cиe остается на усмотрение начальства.

– 3-е, сверх того Пушкин имел подозрение на нидерландского посланника барона д,Геккерена в сочинении полученных им обидных, писем без подписи и в распространении слухов касающихся до оскорбления чести жены его, он писал 26 числа прошлого генваря к нидерландскому посланнику письмо, коим описывая неприличные поступки его сына вместе с тем, в обидных выражениях изъяснялся о самом посланнике. Следствием сего был вызов на дуель со стороны порутчика Геккерена.

– 4-е, самой поединок совершился 27-го генваря, на коем камергер Пушкин получил смертельную рану в грудь, от которой после умер, а Геккерен слабо ранен в руку и теперь находится под арестом.

Соображая все вышеизложенное, я нахожу Сентенцию военного суда… – казни виселицею – правильным; но соображаясь с Монаршим Государя Императора милосердием, мнением моим полагаю: поручика барона Геккерена, лишив чинов и дворянства, разжаловать в рядовые впредь до отличной выслуги; а инженер-подполковника Данзаса …продержать в крепости четыре месяца.[753]

Следующим высказался командир гвардейского кавалерийского корпуса генерал-лейтенант Кнорринг. Он также нашел, что

судя по показанию Де-Гекерена… Есть основание к заключению, что Пушкин вызывал Де-Геккерена на поединок по подозрению его в дерзком обращении с его женою, что «Из показания инженер-подполковника Данзаса видно, …что г.г. Геккерены сын и отец посланник нидерландский, даже после оной свадьбы не преставали, дерзким обращением с женою его в обществах давать повод к усилению мнения, поносительного для его чести и жены; сверх того присылаемы были к нему безымянные письма, относящиеся также к оскорблению чести, в присылке коих Пушкин так же подозревал Г.г. Де-Геккеренов[754].

Но все вышеперечисленное, по его мнению, выглядело неубедительным, поскольку

следствием и судом неоткрыто; и подсудимый Де-Гекверен в том не признался. Сама же Г-жа Пушкина по сему предмету совсем не была спрошена.

Вслед за другими командирами он просил для Дантеса «разжаловать в рядовые до отличной выслуги», а для Данзаса «оштрафовать его содержанием в крепости четыре месяца».