Текст книги "Последняя мистификация Пушкина"

Автор книги: Андрей Лисунов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 28 страниц)

Однако, почему Данзас так уверен, что шеф жандармов знал точное место проведения дуэли – ведь об этом стало известно лишь к часу дня? Кто сообщил ему? Ответ очевиден – только сами участники дуэли. Почему же друг поэта не говорит об этом? Почему не скажет, что сам донес правительству о месте дуэли? Не потому ли, что это было предательством и нарушало не только дружескую, но и дворянскую этику? Положим, мог сообщить Аршиак и Геккерн. Но тогда получается, что Бенкендорф сознательно принял сторону поэта, желавшего, во что бы то ни стало, драться с Геккернами.

Одно можно сказать с уверенностью: знал шеф жандармов, где состоится поединок, или не знал – в любом случае он не стал бы утруждать себя лицедейством, инсценируя неудачную попытку предотвратить гибель поэта. Ему откровенно была безразлична судьба человека, не оправдавшего надежды государя. Это уже после катастрофы, когда дело приняло политический характер, и потребовались объяснения, возникла «сказочка» фольклорного толка о заплутавших стражах правопорядка.

Друзья ехали на Черную речку молча. Две-три фразы поэта – не в счет. «Бог весть что думал Пушкин – вспоминал Данзас – По наружности он был покоен...»[616]. Но не спокоен был друг поэта:

Конечно, ни один сколько-нибудь мыслящий русский человек не был бы в состоянии оставаться равнодушным, провожая Пушкина, быть может, на верную смерть; тем более понятно, что чувствовал Данзас. Сердце его сжималось при одной мысли, что через несколько минут, может быть, Пушкина уже не станет. Напрасно усиливался он льстить себя надеждою, что дуэль расстроится, что кто-нибудь ее остановит, кто-нибудь спасет Пушкина; мучительная мысль не отставала[617].

На место дуэли противники прибыли одновременно. В письме, написанном по просьбе Вяземского буквально через день после гибели поэта, Аршиак точно указал временные и пространственные ориентиры:

Было половина пятого, когда мы прибыли на назначенное место. Сильный ветер, дувший в это время, заставил нас искать убежища в небольшой еловой роще. Так как глубокий снег мог мешать противникам, то надобно было очистить место на двадцать шагов...[618].

Данзас вспоминал, что

вышел из саней и, сговорясь с д'Аршиаком, отправился с ним отыскивать удобное для дуэли место. Они нашли такое саженях в полутораста от Комендантской дачи, более крупный и густой кустарник окружал здесь площадку и мог скрывать от глаз оставленных на дороге извозчиков то, что на ней происходило. Избрав это место, они утоптали снег на том пространстве, которое нужно было для поединка, и потом позвали противников.

Несмотря на ясную погоду, дул довольно сильный ветер. Морозу было градусов пятнадцать.

Закутанный в медвежью шубу, Пушкин молчал, по-видимому, был столько же покоен, как и во все время пути, но в нем выражалось сильное нетерпение приступить скорее к делу. Когда Данзас спросил его, находит ли он удобным выбранное им и д'Аршиаком место, Пушкин отвечал:

– Это мне совершенно все равно, постарайтесь только сделать все это поскорее (фр.)

Отмерив шаги, Данзас и д'Аршиак отметили барьер своими шинелями и начали заряжать пистолеты. Во время этих приготовлений нетерпение Пушкина обнаружилось словами к своему секунданту:

– Ну, как? Все ли кончено? (фр.)»[619]

В письме к отцу Пушкина от 15 февраля Жуковский несколько смягчил эту сцену:

снег был по колена; по выборе места надобно было вытоптать в снегу площадку, чтобы и тот и другой удобно могли и стоять друг против друга, и сходиться. Оба секунданта и Геккерн занялись этою работою; Пушкин сел на сугроб и смотрел на роковое приготовление с большим равнодушием. Наконец вытоптана была тропинка в аршин шириною и в двадцать шагов длиною; плащами означили барьеры, одна от другой в десяти шагах; каждый стал в пяти шагах позади своей[620].

Конечно, барьер был отмечен не плащами, а шинелями. Об этом писал Данзас, то же подтверждал и Аршиак:

Так как глубокий снег мог мешать противникам, то надобно было очистить место на двадцать шагов расстояния, по обоим концам которого они были поставлены. Барьер означили двумя шинелями; каждый из противников взял по пистолету[621].

В показаниях секундантов не говориться и о том, что в нарушение правил дуэли Дантес топтал снег, а Пушкин, сидя, торопил его. Интересная картина получалась у Жуковского! Почти анекдотическая. Думается, противники все же стояли в стороне, ожидая, когда секунданты пробьют тропу. Не исключено, что Дантес, разогреваясь, топтался на своей стороне барьера. Поэт мог сесть в сугроб, но вовсе не для того, чтобы демонстративно наблюдать за чужой работой. Кажется, он впал в состояние холодной невозмутимости, которое отмечал у него в минуты опасности Липранди. Жуковский не знал, как описать это пушкинское оцепенение и прибегнул к романтическому штампу, изображавшему героя перед битвой в предельной философской задумчивости.

Впрочем, не только он, но и А.Аммосов, подготавливая воспоминания Данзаса к публикации, беллетризировал их, щедро оснащая литературными штампами. Чего стоит ремарка: «Все было кончено»! Или описание мизансцены: «Противников поставили, подали им пистолеты, и по сигналу, который сделал Данзас, махнув шляпой, они начали сходиться».

Аршиак написал просто:

«Полковник Данзас подал сигнал, подняв шляпу»[622].

События развивались стремительно. Данзас вспоминал:

Пушкин первый подошел к барьеру и, остановясь, начал наводить пистолет. Но в это время Дантес, не дойдя до барьера одного шага, выстрелил, и Пушкин, падая, сказал:

– Мне кажется, что у меня раздроблено бедро[623].

Все зримо и предельно кинематографично у Данзаса! И все же «Пушкин первый подошел к барьеру» – неточные слова! Они не отражают динамику реального события. Аршиак выразился точнее:

Пушкин в ту же минуту был уже у барьера; барон Геккерн сделал к нему четыре или пять шагов. Оба противника начали целить; спустя несколько секунд, раздался выстрел. Пушкин был ранен[624].

Иными словами, поэт рванулся к барьеру и первым занял место на огневой позиции. Дантес двигался к нему навстречу, видя перед собой дуло пистолета и напряженный взгляд Пушкина. Спустя годы он опишет свое тогдашнее состояние в разговоре с сыном Д. Давыдова крайне взволнованно и в красочных выражениях:

будто бы он, Дантес, и в помышлении не имел погубить Пушкина ...когда соперники, готовые сразиться, стали друг против друга, а Пушкин наводил на Геккерена пистолет, то рассказчик, прочтя в исполненном ненависти взгляде Александра Сергеевича свой смертный приговор, якобы оробел, растерялся и уже по чувству самосохранения предупредил противника и выстрелил первым, сделав четыре шага из пяти, назначенных до барьера. Затем, будто бы целясь в ногу Александра Сергеевича, он, Дантес, «страха ради» перед беспощадным противником, не сообразил, что при таком прицеле не достигнет желаемого, а попадет выше ноги. «Lediable s'en est mile» (черт вмешался в дело) – закончил старик свое повествование, заявляя, что он просит Давыдова передать это всякому, с кем бы его слушатель в России ни встретился[625].

Полагают, что Дантес стремился обелить себя в глазах соотечественников поэта и сочинил это оправдание. Но зачем уважаемому французскому сенатору оправдываться перед далеким петербургским обществом? Нет, он не искал справедливости. Им двигала обида! Ведь бывший кавалергард говорил правду, которую никто не хотел замечать, а с этим трудно примириться.

Чтобы оценить справедливость слов Дантеса, необходимо ознакомиться с результатами медицинской экспертизы, проведенной В.И.Далем – близким знакомым поэта, писателем, составителем известного толкового словаря и военным врачом, хорошо разбирающимся в боевых ранениях. Он произвел вскрытие тела Пушкина:

По окружности большого таза, с правой стороны, найдено было множество небольших осколков кости, а наконец и нижняя часть крестцовой кости была раздроблена. По направлению пули надобно заключать, что убитый стоял боком, вполоборота, и направление выстрела было несколько сверху вниз. Пуля пробила общие покровы живота, в двух дюймах от верхней, передней оконечности чресельной или подвздошной кости правой стороны, потом шла, скользя по окружности большого таза, сверху вниз, и, встретив сопротивление в крестцовой кости, раздробила ее и засела где-нибудь поблизости[626].

Итак, Пушкин стоял в атакующей позе, для устойчивости развернувшись вполоборота правым боком к противнику – поэтому пуля попала ему не в верх бедра, а в низ живота. В свидетельстве говорится, что «направление выстрела было сверху вниз». По росту противники отличались: Пушкин -167 см.[627], Дантес – 182 см. Примем во внимание и то, какое расстояние их разделяло в момент выстрела – одиннадцать шагов, то есть семь-восемь метров. А теперь зададимся вопросом: как же должен был держать пистолет человек высокого роста, чтобы с такого ничтожного расстояния попасть в пах низкорослому противнику? Ведь Дантес стрелял не хуже Пушкина. Ответ напрашивается сам собой – кавалергард сознательно целил в ноги. И понятно: ему нельзя было убивать Пушкина ни по каким мотивам – ни по любовным, ни по политическим, ни по семейным. Смертельный исход дуэли ставил крест на его российской жизни.

Возможно, идея ранить поэта в ногу обсуждалась Геккернами заранее. Но Дантес не имел дуэльного опыта и не понимал сути поединка. Он испугался пристального, западающего в душу взгляда поэта и в последствие даже не скрывал этого, потому что не видел в том ничего зазорного. Для европейского, рационального сознания, не верящего в Провидение, так естественно было испугаться смерти.

Один из недавно ушедших от нас академиков считал, что поэт ждал, когда кавалергард выстрелит, чтобы затем вызвать его к барьеру и расстрелять в упор. Мысль чудовищная, особенно невозможная в устах культурного человека! Она выдает испуг нашего современника перед смертью, которая устанавливает решительную грань между материальным миром и незримой духовной беспредельностью.

Пушкин наблюдал за реакцией Дантеса, искал в глазах кавалергарда проблеск истины, внутреннего спокойствия, то есть всего того, что отличает достойного человека от вора. Вора в самом широком смысле, присвоившего себе лишнее – то, в чем он подлинно не нуждается, и к чему не была предназначена его природа. («Сказочка» Жуковского о волке и пастухе-стрелке по сути дела о том же). Но Дантес испугался. Испугался, что не попадет в относительно безопасную для ранения, но более узкую часть бедра. Испугался, что поэт затем убьет его, поэтому и выстрелил на опережение, не дойдя шаг до барьера, чуть повыше в стык туловища и ног. Потом он говорил, что черт, вмешался в дело, винил слепой случай. Кавалергард так и не понял, что черт сидел в его собственном холодном сердце.

Впрочем, Жуковский описал эту сцену весьма романтично:

Данзас махнул шляпою; пошли, Пушкин почти дошел до своей барьеры; Геккерн за шаг от своей выстрелил; Пушкин упал лицом на плащ, и пистолет его увязнул в снегу так, что все дуло наполнилось снегом.

– Я ранен (фр.) – сказал он, падая.

Геккерн хотел к нему подойти, но он, очнувшись, сказал: «Не трогайтесь с места; у меня еще достаточно сил, чтобы сделать свой выстрел (фр.)».

Данзас подал ему другой пистолет. Он оперся на левую руку, лежа прицелился, выстрелил, и Геккерн упал, но его сбила с ног только сильная контузия; пуля пробила мясистые части правой руки, коею он закрыл себе грудь, и, будучи тем ослаблена, попала в пуговицу, которою панталоны держались на подтяжке против ложки; эта пуговица спасла Геккерна. Пушкин, увидя его падающего, бросил вверх пистолет и закричал: «Браво» (фр.)[628].

Ответный выстрел поэта и чудесное спасение Дантеса – наиболее таинственные и необъяснимые моменты дуэльной истории. Они породили множество нелепых домыслов и спекуляций. Кроме того, им было посвящено письменное разбирательство секундантов, состоявшееся после дуэли в рамках военно-судного дела. Аршиак, бегло описав всю дуэль, не случайно замену пистолета осветил в мельчайших подробностях:

Пушкин был ранен. Сказав об этом, он упал на шинель, означавшую барьер, лицом к земле и остался недвижим. Секунданты подошли; он приподнялся и, сидя, сказал: «постойте!» Пистолет, который он держал в руке, был весь в снегу; он спросил другой. Я хотел воспротивиться тому, но барон Георг Геккерн остановил меня знаком. Пушкин, опираясь левой рукой на землю, начал целить; рука его не дрожала. Раздался выстрел. Барон Геккерн, стоявший неподвижно после своего выстрела, упал в свою очередь раненный[629].

В ответном письме Данзас вообще отказался обсуждать что-либо, кроме этой части дуэли, засвидетельствовав справедливость показаний Аршиака по всем другим обстоятельствам. Хотя, казалось бы, к чему возражать – в его воспоминаниях эта сцена была отражена сходным образом:

Секунданты бросились к нему, и, когда Дантес намеревался сделать то же, Пушкин удержал его словами: -

– Подождите! Я в силах сделать свой выстрел (франц.).

Дантес остановился у барьера и ждал, прикрыв грудь правою рукою.

При падении Пушкина пистолет его попал в снег, и потому Данзас подал ему другой. Приподнявшись несколько и опершись на левую руку, Пушкин выстрелил. Дантес упал.

На вопрос Пушкина у Дантеса, куда он ранен, Дантес отвечал:

– Мне кажется, что я ранен в грудь (франц.).

– Браво! – вскрикнул Пушкин и бросил пистолет в сторону. Но Дантес ошибся: он стоял боком, и пуля, только контузив ему грудь, попала в руку[630].

Вроде бы ничего принципиально нового к аршиаковскому описанию дуэли воспоминания Данзаса не добавляют. Почему же тогда, в первые дни после трагедии, секундант поэта стал возражать ему и в основном по мелочам или, скажем так, деталям, кажущимся нам не столь важными:

Истина требует, чтобы я не пропустил без замечания некоторые неверности в его рассказе. Г. д'Аршиак, объяснив, что первый выстрел был со стороны г. Геккерна (Дантеса) и что А.С.Пушкин упал раненный, продолжает: «Секунданты подошли: он приподнялся и, сидя, сказал: «постойте!» Пистолет, который он держал в руке, был весь в снегу; он спросил другой. Я хотел воспротивиться тому, но барон Георг Геккерн остановил меня знаком.

Слова А.С.Пушкина, когда он поднялся, опершись левой рукой, были следующие:

– Постойте! Я чувствую в себе еще столько силы, чтобы выстрелить (фр.).

Тогда действительно я подал ему пистолет, в обмен того, который был у него в руке и ствол которого набился снегом, при падении раненого[631].

Замена пистолетов – обстоятельство в дуэли самое щекотливое, хотя и оговоренное правилами. И это не какая-нибудь мелочь, недостойная внимания – здесь особенно важно запомнить, кто попросил о замене. Аршиак утверждал, что это был Пушкин. Данзас – что сделал сам. Казалось бы, какая разница – попросил поэт или его секундант? Разницы, действительно, нет. Но рассогласование мнений по столь важному вопросу настораживает. Создается впечатление, что между секундантами произошло недоразумение. Данзас, находясь под арестом и не имея возможности для личной встречи, через Вяземского как бы выговаривает Аршиаку:

Но я не могу оставить без возражения замечание г. д'Аршиака, будто бы он имел право оспаривать обмен пистолета и был удержан в том знаком Геккерна (Дантеса). Обмен пистолета не мог подать повода, во время поединка, ни к какому спору. По условию каждый из противников имел право выстрелить; пистолеты были с пистонами, следовательно, осечки быть не могло; снег, набившийся в дуло пистолета Александра Сергеевича, усилил бы только удар выстрела, а не отвратил бы его[632].

Последняя фраза особенно настораживает. Что же получается – Данзас действовал в ущерб Пушкину? Ведь противник не требовал замены пистолета, а ответный выстрел, по мнению самого секунданта, был бы вполне законным и более эффективным? Тут уж никакая пуговица не помогла бы. Почему же секундант поэта поспешил заменить оружие?

Чтобы ответить на этот вопрос, вернемся к пуговице Дантеса, «которою панталоны держались на подтяжке против ложки». Даже если оговориться, что Жуковский вновь ошибся, и пулю остановила не бельевая гарнитура, а латунная пуговица двубортного гвардейского мундира, то все равно объяснение чудесного спасения кавалергарда выглядит мало убедительным.

В начале семидесятых, при изучении обстоятельств гибели Лермонтова, была проведена экспертиза эрмитажных пистолетов системы Кухенройтеров, аналогичных тем, которые использовались в поединке. Экспертиза установила:

Пробивная способность этих пистолетов, как гладкоствольных, так и нарезных, оказалась весьма значительной и лишь немного уступала пистолету ТТ образца 1933 года»[633].

При этом сообщалось, что пуля из ТТ пробивала насквозь на расстоянии 25 метров пакет из шести-восьми сухих сосновых 25-мм досок. Мартынов же стрелял с расстояния в 16 метров, и пуля пробила Лермонтову грудную клетку, прошла навылет от одного бока до другого и прошила плечо.

Пушкин стрелял с расстояния вдвое меньше. Очевидно, что современное оружие, только что привезенное Барантом из Франции – пистонные пистолеты Ульбриха – при нормальном использовании не могли произвести столь невыразительное действие, описанное в рапорте лейб-гвардии конной артиллерии штаб-лекаря Стефановича:

Поручик барон Геккерн имеет пулевую проницающую рану на правой руке ниже локтевого сустава на четыре поперечных перста; вход и выход пули в небольшом... расстоянии. Обе раны находятся в сгибающих персты мышцах, окружающих лучевую кость... Раны простые, чистые, без повреждения костей и больших кровеносных сосудов. Больной... кроме боли в раненом месте жалуется также на боль в правой верхней части брюха, где вылетевшая пуля причинила контузию... хотя наружных знаков контузии не заметно... Вообще же он кажется в хорошем и надежном к выздоровлению состоянии[634].

Что же произошло? Пуля пробила правое предплечье Дантеса, поскольку после команды поэта, он повернулся к противнику правым боком, прикрыв грудь согнутой в локте рукой, затем резко потеряла скорость, отчего лишь ударилась о нижний край реберной дуги, не причинив никакого вреда, кроме легкого ушиба. А должна была, пробив мягкие ткани предплечья и ребро, нанести Дантесу тяжелое, если не смертельное ранение!

Столь же странным образом действовала и пуля Дантеса. Попав в низ живота поэта, она не прошла навылет, а, ударившись о крыло подвздошной кости, заскользила по его вогнутой поверхности и, в конце концов, застряла в крестце. Надо же – пуля заскользила!

Особенно анекдотично смотрятся на этом фоне утверждения о кольчуге Дантеса и снайпере, засевшем на крыше дачного сарая и стрелявшем в Пушкина![635] Надо ли говорить о том, что спрятать кольчугу под тесным мундиром невозможно и что точного снайперского вооружения, позволявшего применять его скрытно, то есть относительно бесшумно, тогда не существовало! Однако, многие до сих пор полагают, что эти сведения не помеха для их фантазий.

Впрочем, одно было бесспорно: оба пистолета действовали одинаково странным образом. И произойти это могло лишь при участии обоих секундантов. У них было время договориться о совместных действиях еще во французском посольстве – при первой встречи. Все поведение Данзаса по пути на Черную речку говорило о его готовности любым, более или менее благовидным, способом, если не предотвратить дуэль, то хотя бы отсрочить ее. Ясно, что он прибегнул бы к любой хитрости, чтобы сберечь жизнь поэту. Но по складу характера Данзас не был выдумщиком. Инициатива здесь, вероятно, принадлежала Аршиаку.

Из воспоминаний Соллогуба известно о способности секретаря французского посольства производить благоприятное впечатление и убеждать собеседника в своей правоте. Оставшись наедине с Данзасом, он мог говорить о значении Пушкина для русской культуры, о бессмысленности затеянной ссоры между родственниками, которая, однако, уже не может закончиться простым примирением – иными словами, обо всем том, что в действительности имело место и могло растрогать сердце друга. План Аршиака был прост и в данных условиях казался вполне уместным.

Пистолеты в те времена не имели стандартного заряда, а потому заряжали их по своему усмотрению в определенном порядке. Для данной системы порох отмерялся количеством от 0,5 до, примерно, 3,8 г. Естественно, что от этого зависела ударная сила пули. Однако, зарядить пистолет меньшим количеством пороха для ослабления удара, да так, чтобы это осталось незамеченным, было невозможно. Звук выстрела определялся величиной заряда.

Вместе с тем, существовал способ, позволявший обойти это условие. Известно, что при создании заряда важную роль играло не только количество пороха, но и величина пыжа, способствующего скоплению порохового газа. При желании можно было зарядить пистолет, наподобие пугача или хлопушки: насыпать нормальный заряд пороха и заткнуть ствол тонким пыжом. Тогда выстрел звучал бы достаточно убедительно, но пуля не имела бы соответствующей силы.

Сделать это тайком было невозможно, поскольку согласно дуэльным правилам секунданты обязаны были:

зарядить оружие со скрупулезным вниманием, и один перед другим. Каждый из них должен показать противной стороне величину своего заряда, сравнивая одним и тем же шомполом содержимое пистолетов[636].

Вероятно, Аршиак открыто предложил Данзасу воспользоваться, по сути дела, единственной возможностью как-то снизить вероятность смертельного ранения, снабдив заряды слабым пыжом. Естественно, друг поэта согласился. Безвыходность ситуации, ее очевидная нелепость позволяли прибегнуть к хитрости. Главное же было соблюсти равные условия – одинаковое количество пороха и величину пыжа у обоих противников.

Но когда пистолет поэта попал в снег, ситуация резко изменилась – естественный пыж из снега усиливал мощь пушкинского выстрела. Если бы заряд был полноценный, то это обстоятельство вряд ли кого обеспокоило. Но в данном случае пистолет следовало менять непременно. А как объяснить замену? До дуэли и на месте об этом не думали. Но после трагедии, в письме к Вяземскому Аршиак попытался договориться с Данзасом. Свое обращение к князю он сопровождал просьбой «передать это письмо г.Данзасу для его прочтения и удостоверения подписью».

Аршиак предлагал обычный для подобных случаев способ переложить всю ответственность на погибшего. Дескать, Пушкин попросил, а Дантес не возражал. Почему попросил, теперь уже никто не узнает. Прямолинейный Данзас не понял хитрость француза, а потому возмутился и написал сущую правду:

Никакого знака ни со стороны г. д'Аршиака, ни со стороны г. Геккерна (Дантеса) дано не было.

А затем принялся просто, как военный человек, выговаривать товарища по дуэли:

Что до меня касается, то я почитаю оскорблением для памяти Пушкина предположение, будто он стрелял в противника с преимуществами, на которые не имел права. Еще раз повторяю, что никакого сомнения против правильности обмена пистолета сказано не было. Если бы оно могло возродиться, то г. д'Аршиак обязан был объявить возражение и не останавливаться знаком, будто бы от г. Геккерна (Дантеса) поданным. К тому же сей последний не иначе мог бы узнать намерение г. д'Аршиака, как тогда, когда бы оно было выражено словами; но он их не произносил[637].

Настаивая на том, «что никакого сомнения против правильности обмена пистолета сказано не было», Данзас невольно выдавал себя. Выходило, что он самостоятельно принял решение об обмене пистолета, не спросив разрешения секунданта противника, что было грубым нарушением правил дуэли? Или же он действовал, зная, что это не вызовет возражений? Тогда его поступок выглядел вполне объяснимым: согласно предварительной договоренности он восстанавливал равенство сторон.

Закончил письмо Данзас в примирительном тоне, прекрасно понимая, что смерть поэта была роковым стечением обстоятельств:

Я отдаю полную справедливость бодрости духа, показанной во время поединка г. Геккерном (Дантесом); но решительно отвергаю, чтобы он произвольно подвергся опасности, которую мог бы от себя отстранить. Не от него зависело уклониться от удара своего противника, после того, как он свой нанес. Ради истины рассказа прибавлю также замечание на это выражение: «Геккерн (Дантес) неподвижный до тех пор – упал». Противники шли друг на друга грудью. Когда Пушкин упал, тогда г. Геккерн (Дантес) сделал движение, чтобы подойти к нему; после же слов Пушкина, что он хотел стрелять, он возвратился на свое место, стал боком и прикрыл грудь свою правою рукою[638].

И все же, почему рана Пушкина оказалась даже внешне более серьезной, чем рана Дантеса. Не последнюю роль здесь сыграла разность боевых позиций. Пушкин готовился к выстрелу, а потому стоял, слегка развернувшись к противнику. Дантес же, после выстрела, принял оборонительную стойку, то есть повернулся к поэту точно правым боком, укрыв грудь от прямого попадания. К тому же, военный мундир кавалергарда из плотного сукна, напоминающий легкую стеганую кольчугу, мог выполнить роль амортизатора. Пуля шла по касательной к плоскости груди и, столкнувшись с чем-то твердым – например, с той же пуговицей, рикошетом отскочила в сторону. Собрание условий редкое, но, похоже, они и были соблюдены.

Сама по себе пуговица, бельевая или латунная, не спасла бы Дантеса от лобового удара. Но в данном случае она лишь слегка отклонила траекторию ослабленной пули, а плотный мундир смягчил силу толчка. В результате, кроме простреленного предплечья на теле Дантеса спустя девять дней не нашли даже следов серьезных ушибов.

Считается, что падение обоих противников опровергает версию о плохо заряженных пистолетах, что слабые пули не опрокинули бы их на землю. Однако, поставьте человека в узкую, в аршин шириной, только что вытоптанную в глубоком снегу дорожку, а затем слегка толкните его и посмотрите легко ли будет ему сохранить равновесие?!

Еще одно важное замечание, подтверждающее справедливость предложенной версии, можно найти в очерке Д.А.Алексеева «Тайны гибели Пушкина»[639]:

Нигде потом секунданты не рассказывали, как... заряжали две пары пистолетов, и этот неприметный факт, собственно, и натолкнул нас на размышления.

Однако, размышления эти приняли слишком свободный характер. Автор решил, что Данзас все задумал и проделал самостоятельно при некотором попустительстве Аршиака. Только после трагедии, друг поэта сообразил, что ему следовало бы не уменьшать, а, напротив, увеличить заряд пистолетов, поскольку, благодаря сквозному ранению, Пушкин, возможно, остался бы жив. Утверждение спорное: раздробленный таз, в добавление к существующим разрушениям, вряд ли увеличил бы шансы поэта на выздоровление. А вот другая догадка Алексеева, вытекающая из его смелых рассуждений, кажется более справедливой:

Как знать, не эти ли мысли стали впоследствии для Данзаса источником горьких душевных терзаний?.

Правда, характер этих терзаний менялся со временем. Сначала Данзас переживал, что не дал Пушкину уничтожить Дантеса. Чувство мести и обиды за друга настолько овладело им, что он сам хотел стреляться с кавалергардом. Но поэт запретил мстить за себя, к тому же Данзас понимал, что дело решил случай.

Долгое время в заставке некогда весьма популярной передачи «Очевидное – невероятное» звучало пушкинское четверостишье «О, сколько нам открытий чудных готовят просвещенья дух...», по мысли организаторов, призванное подтвердить силу рационального, научного взгляда на природу вещей. Сила эта была настолько велика, что позволила авторам передачи исключить из стихотворения заключительную, по композиции чуть ли не самую важную, строку: «И случай, Бог изобретатель».

Конечно, Пушкин не мог убить Дантеса. Если бы он принадлежал только себе, то в момент ослепительной ярости, когда пуля обожгла ему живот, при невероятном желании убить противника, он непременно сделал бы это. Более того, он уже приветствовал смерть Дантеса шокирующим криком «Браво»! и брошенным вверх пистолетом – жестом как бы подчеркивающим торжество справедливости. И в этом порыве, выложившийся весь, поэт терял сознание.

Естественно, Вяземский не мог пройти мимо столь яркого свидетельства нравственного падения друга. Более того, в письме к великому князю он не постеснялся добавить и другую характерную подробность о Пушкине, услышанную, вероятно, от самого Аршиака:

Придя в себя, он спросил д'Аршиака: «убил я его?» – «Нет, – ответил тот: – вы его ранили». – «Странно, – сказал Пушкин: – я думал, что мне доставит удовольствие его убить, но я чувствую теперь, что нет. Впрочем, все равно. Как только мы поправимся, снова начнем»[640].

Вяземскому как рационалисту хотелось подчеркнуть, что поэт не управлял собой, и все его действия носили нечеловеческий, бессмысленный характер. Но Пушкин и не принадлежал себе. Он признавал силу Провидения, а, значит, представлял собой соединение реальной личности и невидимого, таинственного существа, исполненного Промыслом Божьим. Проще было бы назвать его христианином, если бы это слово не потеряло своей всеобъемлющей силы в конфессиональных спорах и интеллектуальных пересудах. Если плоть поэта и жаждала мести, то душа его искала истины, а значит, не позволила бы убить Дантеса. Верно и обратное утверждение – сам факт «чудесного» спасения кавалергарда свидетельствовал о духовной жизни поэта. На мгновение поэтом овладело желание убить кавалергарда, но Господь не попустил этого.

Даже Софья Карамзина, склонная к психологическим уточнениям, в письме к брату не стала повторять все слова князя, понимая их антипушкинский характер, и ограничилась финальной фразой:

Тогда Пушкин подбросил свой пистолет в воздух с возгласом: «браво!» Затем, видя, что Дантес поднялся и пошел, он сказал: «А! значит поединок наш не окончен!» Он был окончен, но Пушкин был убежден, что ранен только в бедро[641].

Секунданты сошлись на том, что «рана Пушкина была слишком опасна для продолжения дела – и оно окончилось». К тому же быстро темнело. Аммосов со слов секунданта поэта писал:

Данзас с д'Аршиаком подозвали извозчиков и с помощью их разобрали находившийся там из тонких жердей забор, который мешал саням подъехать к тому месту, где лежал раненый Пушкин. Общими силами усадив его бережно в сани, Данзас приказал извозчику ехать шагом, а сам пошел пешком подле саней, вместе с д'Аршиаком; раненый Дантес ехал в своих санях за ними.

У Комендантской дачи они нашли карету, присланную на всякий случай бароном Геккерном, отцом. Дантес и д'Аршиак предложили Данзасу отвезти в ней в город раненого поэта. Данзас принял это предложение, но отказался от другого, сделанного ему в то же время Дантесом предложения скрыть участие его в дуэли.