Текст книги ""Фантастика 2024-45". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Алия Якубова

Соавторы: Сергей Арно,Олег Аксеничев,Сергей Ковалев,Сергей Костин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 236 (всего у книги 351 страниц)

Наш отдел совершенно автономен. Раньше, когда еще Садовник находился не в психиатрической клинике, а на свободе, подчинялись ему. По сути, теперь мы никого с Баобабовой не слушаемся. Но по факту, если никому не подчиняться, то и работы не будет. Поэтому мы решили, что Угробов свой человек и, раз уж мы селимся на его территории, он имеет право знать, что творится в нашем кабинете. Нет-нет да и работку какую подкинет.

Угробов от предложения не отказался. И теперь посылает всех психов, всех “фьють-фьють” и прочих не в себе граждан прямиком к нам. Иногда, правда, и стоящие дела попадаются. Например, как с самолетом.

Бутерброды Баобабова делит поровну. Если у нее плохое настроение, тогда делит по-честному. Себе, как физической составляющей, больше, мне, как аналитическому центру, меньше.

– Когда займемся? – кивает на папку.

Осторожно наливаю в общепитовскую тарелку, найденную в бывшем Красном уголке, пол-литра чая. Старательно дую, боясь обжечься. Это только Машка может прямо из самовара черпать.

– Капитан сказал – дело срочное. И я с ним согласен. Представляешь, что творится в аэропорту? Все рейсы отменены, прибывающие самолеты отправляются на запасные аэродромы. А вдруг иностранная делегация? Да и пассажиров жалко. Им говорят, что погодные условия, но они-то видят, что все неправда. Самолет российской конструкции две недели над ними кружит.

– Кругом враги, – подытоживает Машка, опрокидывая двухведерный самовар и сливая остатки в кружку.

– Не враги, а подозрительные события.

– Точно. У меня тетка раньше стюардессой летала. Говорит, что для самолета две недели без дозаправки многовато. Я тетке верю. Кто посуду мыть будет? А я пока стол протру.

Не надо думать плохо. Мы с Машкой посуду по очереди, через день, моем. Впрочем, и обедаем мы через день, так что, выходит, мою я один. Еще один необъяснимый с человеческой точки зрения временной парадокс.

– Леш, мне оружие брать?

– Все бери. Пригодится, Ты же знаешь.

Баобабова знает. Когда работу поручает капитан Угробов, нельзя ничего сказать со всей определенностью. День может закончиться в степи, в лесной чащобе или в заснеженной тундре. Как, например, в тот раз, когда мы секретную базу в глухой и непроходимой тайге рассекречивали. Газеты о том случае не писали, но кто надо подробности знает. На самолете довезли, на парашютах сбросили. Поддержки никакой, инструкций никаких. Два дня плутали среди голодных медведей и одичавших туристов, пока разобрались, что к чему. Задание правительства выполнили, но каких это жертв стоило?

– Наручники брать?

– Нет, наручники, думаю, не понадобятся. В самолете никого нет, кого арестовывать?

– Были бы наручники, – ворчит Баобабова, – а преступник найдется.

Машка хлопает по бронежилету, проверяя, не звенит ли что плохо закрепленное. Поправляет на бедре складной полуметровый нож-мачете. Пистолеты, ясное дело, при ней. Все три. Или четыре? Амур на плече напарницы загадочно улыбается. Чуть слышно звенят колечки в ухе, предвещая отличный рабочий день. Шнурки армейских ботинок завязаны морским узлом и на всякий случай замотаны изолентой. Мария этому в спецотряде научилась. Чтобы шнурки не развязались и чтобы было чем рот слишком крикливому преступнику заклеивать.

– Я готова. Лесик, долго ковыряешься.

– Уже.

У меня вид вполне гражданский. Старенькие одесские джинсы, стоптанные китайские кроссовки, линялая майка и серый пиджачок. В кармане волшебная красная книжка. Оружия не таскаю. Машка на что?

Прихватываю папку с аэродромными делами. Выхожу вслед за Баобабовой.

В коридоре инспекторша по делам несовершеннолетних на личном практическом примере объясняет малолетним нарушителям общественного порядка, в чем разница между клеем “Момент” и таблетками. Инспекторша веселится, несовершеннолетние веселятся. Водят хороводы, изображают птичек. Угрюмы только два омоновца. Им не хватило двух часов строевой подготовки, чтобы доказать пацанам, как нехорошо попадать в милицию по пустякам.

– Поколение… – двусмысленно замечает Бао-бабова с высоты своего двухметрового роста. Она мне по секрету большому рассказывала, как целый год работала под прикрытием в местной малолетней банде. Банда специализировалась на попрошайничестве. Рассаживались на ступеньках гостиниц и выпрашивали у иностранных граждан банкноты крупного достоинства. Мне также известно, что Машку выгнали из банды из-за того, что она приносила в общий котел больше всех наличности. Жалели ее сильно иностранцы. А свои, видать, невзлюбили. Зависть человеческая не знает границ.

На улице издыхает жаркое солнце. Топится асфальт, от городской свалки несет польской “Шанелью” пятого номера, которую по акту вылили сотрудники контрабандного отдела. До речки донести не могли?

– На автобусе? Или на частнике? После того как мы угробили, да простит меня капитан за словоблудие, в тайге приписанный к отделу джип, начальство никак не желает пойти нам навстречу и выдать новое транспортное средство. Дядя Миша, наш завгар, уже полгода обещает собрать из ненужных запчастей что-нибудь на колесах. Но обещания на то и обещания, чтоб обещаться. А пока мы с напарницей разъезжаем по местам преступлений на свои кровные.

Решаем добираться до аэропорта на общественном транспорте. У Баобабовой никто и никогда не спрашивает билета или удостоверения. Верят на слово. Я же всегда плачу. Нет, корочками не пользуюсь. Мне их для других дел выдавали. Совесть потому что имеется. Простая старшелейтенантская совесть. Слово такое есть.

Автобус попадается пустой. По словам старенькой кондукторши, мирно дремлющей на задних сиденьях, народ в нынешнее время не торопится прописаться на вокзалах Аэрофлота, над которым кружит без устали страшный самолет.

– Почему страшный? – интересуется Баобабова, усаживаясь с кондукторшей. Собирать сведения не ее задача, но в нашем отделе инициатива ненаказуема.

Через громкоговоритель в разговор вступает водитель, пожилой дядечка в кожаной кепке.

– Потому что страну довели. Целый аэроплан круги нарезает вторую неделю, а им все по барабану. – Кому по барабану, водитель не уточняет. – Пассажирский грузопоток слабеет, заработки падают. Из аэропорта битком, обратно два-три идиота, вроде вас.

– Мы не идиоты, мы из милиции, – объясняю цель поездки, пока Машка не обиделась на идиотов. – Так почему страшный самолет-то?

Дядечка несколько минут молчит, сосредоточенно вглядываясь в дорогу. В задумчивости пропускает пару остановок. Обиженные пассажиры с чемоданами швыряются вслед камнями.

– Смеяться будешь, лейтенант. – Дядечка резко крутит руль, объезжая яму. – Утром диспетчеров вез. Со смены. Нехорошие вещи рассказывали. Если для работы нужно, поделюсь.

– Очень нужно. – Достаю блокнот. Ручку дает, а может, и дарит, дядечка.

– Про то, что в аэроплане том никого нет, знаешь уже?

– Чего ж тут страшного?

Дядечка бросает руль и хватает меня за грудки. Лоб его покрыт мелкими капельками пота.

– А песни кто поет?!

Дотягиваюсь до руля. Мы хоть и на отечественном автобусе, едущем по отечественной трассе, но рулить хоть немного надо.

– Кто поет?

– А вот это уже твоя задача, лейтенант, разобраться. Врать не стану, сам не слышал, но ребята говорят, как только ночь наступает, слышатся с неба песни разные. Все больше непонятные для уха настоящего русского мужика. А на небе в это время кто летает? То-то же. Других аэропланов нет. Чего я тебе, лейтенант, объясняю? Сам разберешься, чай, не младший, а старший уже. Значит, заслужил. Руль-то ровней держи, ровней. Молодец, лейтенант. Когда надоест преступников ловить, обязательно к нам на автобазу приходи. Руки у тебя золотые. А то некому уже, понимаешь, автобусы мыть.

Возвращаю руль, перебираюсь к Баобабовой. Машка, задружившись с кондукторшей, объясняет старушке, в каком ателье шьют такие прочные, а главное – модные топики. Назначение связки гранат объясняет просто – фенечки. Кондукторша чуть не пищит от восторга.

– Маш, тебя можно?

Баобабова пересаживается поближе.

– Слышала, что мужик сказал? Поет кто-то в самолете. Может, ошиблись диспетчера?

Машка задумчиво поглаживает голову.

– Напарник, не тереби мозги. Прибудем на место, все выясним. Лично я думаю, ничего серьезного не ожидается. Мы ж не в Копенгагене – в России. У нас одна правда и закон один. Разберемся. Расскажи лучше, когда ты у Садовника последний раз был.

Вопрос о Садовнике до недавнего времени считался закрытой темой. Человек, усилиями которого был создан отдел “Подозрительной информации”, человек, который, не жалея ни личного, ни обеденного времени на борьбу со всякого рода агрессией по отношению к Земле, восьмой месяц находится на излечении. Нет, не в кремлевской больнице. В обыкновенной психушке. Взяли его на порче общественных газонов. Ромашки собирал. У Садовника действительно бзик имелся: лепестки у ромашек окучивать.

Думаю, взяли его внезапно. Иначе с чего вдруг Садовник растрепался, что он чуть ли не единственный спаситель человеческого общества и представитель неофициального правительства Земли, занимающегося проблемами безопасности планеты. За то и лечится. Для психиатров такая история болезни достаточное основание для изоляции.

– Недели две назад ходил.

– Мне неприятно говорить о Садовнике. Необычный он человек. Слишком много знает и слишком мало говорит.

– Лесик, можешь отвечать более развернуто?

– Нечего отвечать. Самого не видел, не смог пробиться. Санитары говорят, что сидит на койке, пускает слюни. Нянечки на него жалуются. Совсем старушек загонял с уткой. Выпиской даже не пахнет.

– Да… – вздыхает Машка. – Был человек, и практически нет человека. А помнишь, какими делами ворочал? Генералы шапки каракулевые перед ним ломали. Угробов моргнуть не смел.

– Чего уж там. Подъезжаем вроде?

В окнах показываются приземистые очертания аэропорта. Стоянка личного транспорта пуста. На въездной эстакаде ни одного автобуса. Зато огромная очередь желающих покинуть вокзал.

– Лейтенант, видишь, что творится? – Дядечка водитель специально для сотрудников милиции говорит в микрофон. – Аэропланы не прилетают, не улетают. А народ, как из дыры черной, на остановки прет. Полными автобусами в город отвожу.

Пробираюсь к передним дверям.

– Ты, батя, вот здесь остановись. Незачем народ беспокоить.

– А его беспокой не беспокой, он все равно беспокойней не станет. Ему ж все до плафонов. Ты, лейтенант, разберись здесь по всей строгости закона. Если помощь потребуется, завсегда готов. Сам помогу и товарищам передам.

Выходим. Автобус, фыркнув, ползет к остановке. Очередь, с чемоданами, сумками и рюкзаками, волнуется, проверяя нумерацию по ладошкам. Люди ругаются, толкаются, проявляя недисциплинированность и зачатки общественного беспорядка.

Маленький мальчик, с бумажным самолетиком в руках, с укором смотрит на меня. Словно спрашивает, что ж ты, дяденька лейтенант, порядок не наводишь? Отвожу взгляд. Хочу, но не имею права. Для другого вызван.

Автоматические двери вокзала никак не хотят распахиваться. Баобабова, вскрывшая за свою жизнь больше дверей, чем я консервных банок, проделывает проход сквозь железо и стекло.

Внутри аэровокзала пугающая тишина. Пассажиров не видно. Ни спящих, ни ожидающих, ни читающих, ни отлетающих. Обращаю особое лейтенантское внимание на табло. В графе прибытия только черточки. Все рейсы задерживаются на совершенно неопределенное время.

Над головой раздается соловьиный перелив, даже вздрагиваю от неожиданности.

– К сведению вновь прибывшего старшего лейтенанта Пономарева и прапорщика Баобабовой! – Женский голос говорит почему-то шепотом. – Просьба срочно подойти в Вип-зал. Вас ожидают!

Кто ожидает, зачем ожидают – никакой дополнительной информации. Странно.

– Выпь – это птица? – не к месту шучу я.

– Выпь, Лесик, это зал для крутых и богатых. Для тех, кого отстреливают без лицензии. – На Баобабову пустой вокзал действует по-своему. Напарница нервно озирается, ее рука тянется к табельному оружию. Амур в памперсе недовольно морщится, грозя тишине острой стрелой.

– Плохо быть крутым и богатым.

– Жаль, что мало кто это понимает.

Отыскать в огромном здании необходимое место достаточно сложно. Тем более в обстановке постоянного напряжения. На указатели надежды мало. Единственные достоверные стрелки ведут вниз, к платным туалетам. Все остальное засекречено хитроумными знаками. Возле пустого газетного киоска Машка неожиданно наваливается на меня сзади и валит на холодный мраморный пол.

– Не дергайся! У нас гости.

Из-за стоек регистрации нам машет белым платком человек. Так как в руках его не видно оружия, Машка ставит пистолеты на предохранители. Судя по форме, это один из сотрудников таможенного контроля. Баобабова без лишних приветствий интересуется:

– Чего хотел, служивый?

Таможенник, глотая окончания, торопливо объясняет, что его послали, что его попросили, что его заставили, а он не хотел.

Есть только два способа успокоить слишком возбужденного таможенника. Или дать на лапу, или дать по физиономии. Прапорщик Баобабова, высокий специалист в своем деле и достаточно тонкий психолог, выбирает второй вариант. Таможенник мгновенно приходит в себя и достаточно связно объясняет, что нас, то есть меня и Машку, ждут представители оперативного штаба.

В зале для особо состоятельных и почетных пассажиров сумрак. Свет специально притушен, чтобы не привлекать излишнего внимания. Чьего? Это еще предстоит узнать.

На сдвинутых креслах спит укрытый полковничьими шинелями генерал. Тот самый, который наградил меня именным пистолетом, а Баобабову нагрудным знаком “Отличник патрульно-постовой службы”. Под щекой генерала греется каракулевая папаха. Вокруг кресел несут вахту три полковника из личной свиты. Не спят, но дремлют. Полковники тоже в своем роде солдаты. Способность дремать в любом положении впитана с первым солдатским компотом.

– Накаркали, – толкает в бок Машка, намекая на разговор о генерале в автобусе.

Чуть в стороне от спящего начальства и дремлющих полковников столы, составленные прямоугольником. За единым сборным столом несколько человек в гражданском. Изучают нарисованную шариковой ручкой приблизительную схему самолета. Крылья воздушного судна несуразно маленькие, пассажирские места обозначены крестиками. Здесь же на столе переносная рация. Растянутая под потолком проволока заменяет антенну. На карте следы от жирных бутербродов и разлитого кофе.

Сопровождающий нас таможенник с чувством выполненного долга укладывается рядом с генералом, отпихивая его к спинкам. Генерал не против. Старая солдатская истина гласит – там, где один генерал замерзнет под одеялом, два генерала не замерзнут никогда. Таможенник, хоть и не особый чин, но тоже греет.

Полковники, разбуженные нашим появлением, трут глаза. Нелегка полковничья служба.

Один из них, медведь в мундире, на цыпочках подходит к нам.

– Полковник Чуб. Исполняю обязанности начальника оперативного штаба во время кратковременного отсутствия товарища генерала. Как я понимаю, старший лейтенант Пономарев и прапорщик Баобабова из отдела “Подозрительной информации”? Рад видеть вас на боевом посту. Разрешите представить состав штаба. Полковник Куб, мой зам. Это полковник Дуб, зам зама. А это полковник Зуб…

– Зам зам зама? – опережает полковника Баобабова.

Чуб подозрительно прищуривается:

– Для прапорщика вы слишком много знаете. Служили в разведке?

– Интуиция, – отвечает Баобабова, нагло улыбаясь. Врет. Работала она в разведке. Два дня под прикрытием. Потом кого-то из окна выбросила, и прикрытие свернули.

Полковник продолжает знакомить с личным составом:

– Директор аэропорта, начальник охраны, начальник таможенной службы, начальник комнаты матери и ребенка, уборщица на всякий случай, врач, а может, и не врач, но говорит, что врач. Проверяем по нашим каналам. Чай, кофе, сигареты?

– Ничего у нас нет, – отмахивается Машка.

– Могли бы и подготовиться, – обижается Чуб, сглатывая слюну. – У нас тут голодуха. Все сожрали.

– Товарищ полковник Чуб, нам бы узнать, что и к чему, пока ваш генерал спит.

– Генералы не спят. Генералы отдыхают, – сквозь сон уточняет генерал, переворачивается на другой бок и томно чмокает. Таможенник чудом удерживается на краю сдвинутых кресел.

– Доложить можно. Чего ж не доложить. – Полковник Чуб приглашает к столам: – Начальник комнаты матери и ребенка, подвиньтесь. Я вообще не понимаю, что вы здесь делаете?

– А генерал? – обижается начальник комнаты матери и ребенка.

Полковник Чуб сопит, но не спорит. Не время для посторонних разговоров.

– Самолет, опознанный специалистами самолетостроения как “Ту-104” отечественного производства, появился над вверенным нам аэродромом одиннадцать дней назад. Три дня ушло на то, чтобы убедиться, что никто отвечать на посылаемые запросы не собирается. Еще два дня начальник вокзала боялся рассказать о происшествии товарищам. В частности нам. Четыре дня мы решали вопрос – ложный вызов или нет. Неделю наблюдали, пытаясь понять, с чем имеем дело.

– Долго наблюдали. А нас-то зачем?

– Мы послали на разведку перехватчики и обнаружили, что на борту “Ту” нет живых существ.

– Простите, – перебиваю я полковника. – Что значит, нет живых существ? Вы подразумеваете, там наверху могли быть не только люди?

– Принимая во внимание обстоятельства, можно предположить все что угодно. Мы давно работаем над проблемой неопознанных летающих объектов. В нашем случае вынуждены признать, что самолет над нами принадлежит именно к таким аппаратам.

– По инструкции неопознанные сбиваются, – шипит Машка, которой милее всего звуки стрельбы, вывихнутых конечностей и канонады победного салюта.

– Никак невозможно, прапорщик. – Полковник внимательно осматривает Баобабову, будто только что увидел. Особое внимание привлекают баобабовские серебряные колечки на пупе. – Министерство обороны весьма заинтересовано в приобретении образца. Самолета то есть. Новые технологии, позволяющие держаться в воздухе две недели, беспилотное управление: все это, хоть и секретно, но жутко любопытно. Перед нами поставлена задача – захватить летающий объект быстрее, чем это сделают иностранные службы. Скажу вам по секрету…

– Полковник Чуб – находка для шпионов, – отчетливо произносит спящий генерал, переворачиваясь на другой бок. Таможенник снова чудом остается на креслах.

– Не надо нам ваших секретов. Если в деле участвуют военные, не понимаю, зачем здесь мы, сотрудники отдела “Пи”? У нас другой профиль. Вот если бы настоящая тарелка летала, тогда с удовольствием. Мы уезжаем.

Полковник Чуб нерешительно топчется, оглядывается на спящего генерала.

– Я не все вам сказал. Существуют обстоятельства, которые указывают на то, что с самолетом не все в порядке.

– Конкретней? Отсутствуют крылья? Хвостовое оперение? Или летает задом наперед?

– Вы, товарищ лейтенант, шутник. Обстоятельства следующие. Кто-то внутри поет песни, и иногда слышится конский топот.

Это совсем другое дело. Топот по нашей специализации.

– Будем сотрудничать. – Пожимаю руку полковника, принимая предложение поработать вместе.

Голоса – это серьезно. Обычно все начинается с голосов. Сначала шепотом с народом общаются, потом песни горланят. За время работы отдела “Пи” бывали случаи всякие. Но чтобы с пустого самолета песни пели? Несомненно, расследуемое дело войдет в учебники. Возможно, в книжках эту странность обозначат как шумовой эффект Пономарева – Баобабовой.

Полковник Чуб приветливо распахивает руки:

– Не желаете ознакомиться с планами самолета? Или в натуре посмотрите?

Генерал со спального места четко проговаривает: “Первым делом, мням, мням, самолеты, а натура, мням, мням, потом”.

Естественно, переворачивается.

Все смотрят на таможенника. По правилам волшебного числа “три” он должен наконец свалиться с пригретого чужим генеральским телом места. Это должно быть смешно. Но таможенник плюет на законы чисел и продолжает с невероятным упорством цепляться за краешек кресел.

– Ну и ладно, – говорит полковник Чуб, отворачиваясь к схеме самолета.

– Рано или поздно, – поддакивают остальные замы, зам замы и мы с Машкой. Закон чисел неумолим, но случаются осечки.

Наваливаюсь грудью на стол и тщательно, под комментарии Баобабовой, тетка которой до стюардесс работала на секретном самолетном заводе главным конструктором по обшивке кресел, изучаю схему.

– Это что?

– Крылья. – Машка чувствует, что время шуток прошло, и работает четко и немногословно. – Хвост. Не знаю. Опять не знаю. Топливные баки. Салон. Подвал. Без понятия. Туда же. А черт его знает. Ящик черный. Ящик белый. Холодильник. Пакеты использованные. Кабина. Командирское кресло. Штурвал.

– Почему круглый?

Откликается полковник Дуб, ответственный за представленные схемы. Стирает круглый руль, пририсовывает половинку баранки. Так гораздо правдоподобнее.

– А колеса где?

Полковник Дуб подрисовывает и колеса.

– Без прицепа?

Полковник тянется к хвосту рисунка добавить необходимую деталь, но его вовремя одергивают гражданские. Мне же сообщают, что прицепы в данной конструкции технически нецелесообразны и не предусмотрены.

– Определенно надо сбивать, – не унимается Баобабова, протирая ладошкой свой любимый пистолет.

– Требуется осмотр места происшествия. Подхожу к большому окну, выходящему на взлетное поле. В целях безопасности все самолеты собраны в кучу у одного из ангаров и оцеплены пожарными машинами. Само взлетное поле чисто. Садись, не хочу. Только редко кое-где высунется голова солдатика из оцепления, которому надоело прятаться в редкой траве.

Подходит начальник штаба, склоняется поближе и, озираясь на гражданских, сообщает, что:

– Есть две кассеты. Последние записи песен с “Ту”. Хотите послушать? За тридцатку уступлю. Нет? Ладно, вы мне нравитесь. Даром отдам. Впрочем, если честно, нет там ничего интересного. Помехи одни.

– Сами же сказали, что поет кто-то.

– Разве это песни? Нытье. Да такое, что сердце пошаливать начинает. Кстати, если понадобится, у нас “Скорая помощь” круглосуточно дежурит. Даже спирт есть. Берете, значит?

– Я послушаю.

Полковник на цыпочках крадется к креслам, где отдыхают, обнявшись, генерал и таможенник. Вытаскивает из уха непосредственного начальника наушники и извлекает из-под шинелей плеер. Приносит добычу мне.

– Только долго не слушайте. В сон тянет.

– Генерал спит, служба не идет, – чеканно, не шамкая, произносит генерал, переворачиваясь на какой, я уже запутался, бок. Запоздало срабатывает магия чисел, таможенника ловят расторопные полковничьи руки в двух сантиметрах от пола. Баобабова в восторге.

– Это наша работа, – смущаются полковники, укладывая таможенника на металлическую лавку, принесенную с улицы.

Отхожу подальше. Втыкаю наушник в ухо. Он все еще хранит тепло генеральской ушной раковины. Надо признать и не бояться того факта, что у генералов горячие уши. Это от природы не дается, а приходит с годами. Включаю плеер на воспроизведение.

– Как хорошо быть генералом!..

– Извините, не та кассета, – полковник самостоятельно меняет вещдоки местами. – Нет, товарищ лейтенант, это из личной фонотеки товарища генерала. Он с этими песнями и в атаку ходит, и с подчиненными разбирается. Наслаждайтесь, не буду вам мешать.

Щелкает кнопка. В мозг впиваются чужеродные, явно нечеловеческие звуки. Через мгновение понимаю, это голос диспетчера с вышки, который не выдержал психологической нагрузки и слегка сорвался. Через какое-то время все приходит в норму.

– “Борт с неизвестным номером! Отзовитесь вышке! Борт! Назовите свой бортовой номер! Уроды! Всем, кто меня слышит на неизвестном борту! Отзовитесь. Если слышите, покачайте крылом. Можно двумя. Если не слышите, помигайте иллюминаторами”.

Диспетчер в ухе неожиданно замолкает, и слышно, как играют волнами эфира всевозможные помехи. Хрипят, посвистывают, жужжат и шипят. Но и эти звуки понемногу исчезают. В голове, так же как на кассете, возникает тишина. Никаких таких запрещенных песен не слышу.

Три длинных гудка. Щелчок.

– Лейтенант… ш-ш-ш…

Вздрагиваю. Голос у меня в голове. Или кажется? Оглядываюсь, может, полковники шутят во время служебно-боевых действий?

– Хи-хи-хи… – Это точно в голове. Полковники, на которых грешил, за столом. Обсуждают что-то. Баобабова тоже не в пределах видимости. Про генерала и таможенника не говорю. Спят. Отворачиваюсь ото всех.

– Кто это?

– Хи-хи-хи….

– Эй! Кто вы?

Мне совершенно не страшно. А по идее должно быть. Но я за время работы в отделе “Пи” видел не только разъяренную Баобабову и недовольного капитана Угробова. Приходилось бывать в переделках более серьезных. Если кто центральную периодику не пролистывает, могу напомнить про историю с обезвреживанием летающей тарелки, которая занималась контрабандной перевозкой иностранных гражданок на территорию нашего города. Воронка от тарелки вот такая, а мне хоть бы что. Небольшая пересадка кожи на некоторые опаленные участки тела. Или хотя бы тот случай, когда…

– Лейтенант!.. Не спи…

Поправляю ухо. Голос в голове отчасти прав. Я, когда хочу быстро заснуть, вспоминаю особо опасные случаи из служебной жизни.

– Я слушаю вас. Назовитесь. У вас есть имя?

– Значит, не узнал.

– Мне для протокола надо.

– А-а… Если для протокола только. Мое имя… Выключаю плеер. Если предположение верно, то голос в мозгах исчезнет. И я не сумасшедший. Голоса не слышно. Включаю плеер.

– …балуешь, лейтенант? Кому нужна информация, мне или твоему отделу? Если не перестанешь отсоединяться, то…

Отключаю плеер. Делаю десять приседаний, пару раз отжимаюсь. Больше настроения нет. Показываю стекольному отражению язык. За спиной затихают полковники. Им впервые приходится воочию наблюдать за работой сотрудников засекреченного во всех отношениях отдела “Пи”.

Голос не подает признаков жизни, из чего делаю вывод – я совершенно нормален. Ненормальна кассета. Генералу слышится одно, полковникам другое. Всем остальным третье. А мне везет больше. Со мной разговаривают.

Подключаемся.

– Старший лейтенант Пономарев на плеере!

– Ну ты сволочь, Пономарев. У тебя совесть есть?

– Здесь вопросы задаю я. Назовите себя и место, с которого вещаете. Але, вы меня хорошо слышите?

– Слышу, – отвечает после некоторого раздумья голос. – А ты, лейтенант, другим стал. Зазнался?

– Не понимаю вас. Если хотите сотрудничать со следствием, сообщите место передатчика. Прием!

– Место хорошее. Санитары, правда, звери. Но я не обижаюсь.

Кажется, я слегка ахаю.

– Догадался, наконец, кто? – Голос хихикает.

– Не может быть. Как же так? Вы?

– А ты думал – мозги запарились?

– Откуда вы…

– Оттуда же, откуда всегда. Подожди минуту, санитарки за неважно чем пришли.

В ухе слышится грохот металлической посуды, кряхтенье и женское ворчание.

– Я на месте. – Голос возвращается. – Какие новости, лейтенант? Судя по тону, очередные неприятности? Или задание слишком таинственное? Баобабова далеко? Привет передавай. Слышал от доверенных лиц – бронежилет новый прикупила?

– К черту бронежилет! – взрываюсь я. Полковники заслоняют грудью спящего генерала. Кто знает, что в голове у старшего лейтенанта, болтающего с пустотой. – Каким образом вы со мной разговариваете? До ближайшего телефона двадцать шагов и толпа полковников.

– Сие таинство мне неизвестно, – признается Садовник. – Звоню тебе в кабинет, а меня напрямую соединяют. Значит, так судьбой прописано. Лейтенант, у меня мало времени. Да и мелочь заканчивается. С мелочью в нашем департаменте тяжело. Боятся, что глотать и выносить будем. Давай о главном. О работе.

Упираюсь лбом в стекло. В том, что Садовник нашел меня в трудную для отдела “Пи” минуту, ничего удивительного. Он нам всегда помогал как мог. Денег, правда, не давал, но морально постоянно находился на нашей стороне. Другой вопрос, каким образом голос Садовника слышен только при включенном плеере? С той самой кассеты, на которую будто бы записаны так называемые песни с летающего над аэропортом пустого “Ту”.

– У нас довольно критическая ситуация. Самолет в небе неуправляемый. Команда отсутствует, пассажиров нет. На запросы не отвечает, садиться не собирается. Но ваше присутствие не требуется. Лечитесь на здоровье.

В голове шорох раздумий.

– Самолет? Тушка?

Я ничего не говорил Садовнику о марке аппарата. А газеты в психушках читать запрещают.

– Думаешь, откуда знаю? – В голове возникает вопросительный знак. – Забыл, лейтенант, кем я до больницы работал? Мне по штату положено все знать. Дело твое пустяковое. Сам разберешься. Верю в тебя и отдел, моими трудами созданный. Я ведь, собственно, по другому поводу звоню. Пономарев! – В ухе явственно слышатся тоскливые нотки. – Лесик! Вытащи меня отсюда! Надоели утки, санитарки, манная каша и придурки. Вокруг ни одного нормального человека.

– Вы ж такой всесильный, – намекаю на членство в неофициальном правительстве Земли.

– Мы можем многое, но не все. Ты ж сам мент, понимать должен. Психушка – учреждение неприступное. За взятки не выпускают, а по уму не лечат. В общем так, лейтенант, монетки заканчиваются. И время. Идут за мной.

В голове шум борьбы, пыхтенье, звуки укусов и лягания. В какой-то момент Садовник прорывается к телефону:

– С самолетом просто. Смотри вокруг, лейтенант. Внимательней смотри. Решение в твоих глазах. И не вся правда в голове. Что ж вы, гады, так больно…

Хруст костей и длинные гудки. На пятом гудке приходит тишина, и почти сразу в ухе возникает музыка. Нечто невозможно тягучее и всепроникающее. Тихие колокольчики, грустная волынка и очень неприятный голос, жалующийся на жизнь:

– Где же ты, где? Машенька ясная? Где же ты, где? Машенька прекрасная?

Не успевает нудная песня дойти до финала, где находится та, кого ищут, как музыка обрывается, и голос, не Садовника, а совершенно чужой и незнакомый, даже мороз по спине, с глубоким продыхом шепчет в ухо:

–Кто?

С трудом вырываю из уха наушник, швыряю плеер на пол. Трескается пластмасса, разлетаются детали.

– Генерал ругаться будет. – Полковник Чуб на корточках собирает остатки некогда рабочего музыкального приспособления. – Вы не волнуйтесь. Мы все прошли через это. Два музыкальных центра, восемнадцать плееров. Это последний. Хорошо по мозгам дает, да? Почище стрельбы в тире. А вам что прислушалось?

Ничего не отвечаю. Не могу прийти в себя. Все перемешалось: Садовник, Баобабова, музыка, генеральский плеер.

– Где мой напарник?

– Напарница? Прапорщик Маша на взлетном поле. Ведет стрельбу по низко летящим целям. Если точнее, пытается сбить преступный самолет. Хотите посмотреть?

Как стреляет Машка, я видел не раз. Но на самолет, о котором столько разговоров, взглянуть стоит.

– От меня не отставать, особо не высовывайтесь, геройствовать не торопитесь. У нас здесь снайперов полно. На всякий случай. Иногда постреливают, так что не обращайте внимания. Ребята пальцы разминают.