Текст книги ""Фантастика 2024-45". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Алия Якубова

Соавторы: Сергей Арно,Олег Аксеничев,Сергей Ковалев,Сергей Костин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 213 (всего у книги 351 страниц)

– Да, – ответил тот, неожиданно став серьезным. – Только на это и надежда…

– Как бы то ни было, – заорал огромный детина с поржавевшим молотом, по стати соответствовавшим хозяину, – хоть повеселимся напоследок! Что может быть лучше доброй драки! Только твоя задница, Фрейя!

Раздался звонкий шлепок, вскрик Фрейи. И грохот. По утоптанному полу святилища покатились и молот, и его хозяин.

Снова загрохотал хохот, и первым начал смеяться сам молотобоец.

– Тор, дружище, ты снова недооценил нашу сестренку, – криво ухмыльнулся Локи. – Надеюсь, следующую схватку ты не проиграешь так скоро.

– Ставлю бурдюк пива против плевка тролля! – кивнул Тор и, подобрав молот, шагнул к идолу.

– Битва богов, – Локи продолжал ухмыляться, – была предсказана, вот она и началась. Хотя не так, как было предсказано… Забавно.

Фрейя подошла вплотную к Миронегу, провела ладонью по его бороде:

– Ты совсем не смотришь на меня.

– Видишь ли, богиня…

– Вижу. Что любишь, вижу!

И, взмахнув ресницами, пошла за богами – на битву.

Ведь что толкает на битву, как не любовь? К славе, деньгам, иному… И какова цена за время битвы? Часто – смерть. Любовь и смерть для Миронега носили одно имя, которое он не решался произносить даже про себя, – Фрейя.

Назвать имя бога, что мертвеца, – накличешь! Миронег не хотел умирать. Хотел ли он любви?

Не спросить ли об этом самого Миронега?

Чтобы услышать в ответ: «Не знаю».

Святилище вмещало сотни две молящихся, да за алтарем, у идола, могли при желании разместиться еще человек пятьдесят, локоть к локтю. «Локоть к локтю плинфа в стене», – вспомнил вдруг Миронег. И откуда только эти слова, может, из любимых Кончаком мудрецов Срединной Империи?

В таком помещении невозможно проглядеть перемещение двух десятков тел, но Миронег так и не увидел битвы богов. И не потому, что свет факелов становился все тусклее, смола выгорала, огонь одевался саваном копоти.

Боги двигались так быстро, как могли только они. Человеческий взгляд мог заметить их только тогда, когда они останавливались передохнуть, утереть обильно текущий пот. Не мог Миронег разглядеть и противника богов, для него идол так и остался куском грубо обработанного камня, источенного веками.

Что там, за барьером невидимости? Скрещивающиеся мечи, удары молотов и секир, стук боевых топоров? Крики боли и ярости? Победный клич? И кто побеждает?

Прямо к ногам Миронега упал молот, за ним проявился Тор, обнаженный по пояс, потный, не замечающий пронизывающего холодного ветра с моря.

Откинув с грязного лба длинные волосы, он сумрачно посмотрел на хранильника, выцедил сквозь зубы:

– Бесполезно, он сильнее.

И пропал, как и не было его.

Все так же высился каменный идол, чадили факелы. Сражались боги. Хотя сражались ли, ведь Миронег не заметил, чтобы была потревожена хоть пылинка на земляном полу.

Как знак, что все-таки ему это не привиделось, появилась Фрейя, посмотрела на Миронега, проговорила устало и безнадежно, как никогда не говорила с ним:

– Мы бессильны, Миронег, бессильны… Чем бы все ни закончилось, знай – я любила тебя…

И пропала, словно устыдившись сказанного.

– Все смотришь на него? – спросил Кирилл. – Так чего же я не видел?

Миронег непонимающе посмотрел на священника. Казалось, что тот проспал все время битвы.

А может, так оно и было?

И Миронег в третий раз сказал:

– Пустое.

* * *

То, что сидело на постаменте, больше не было грубым каменным изваянием. Миронег не смог бы описать то, что увидел, но знал, что это ужасно и отвратительно. Сама мерзость сочилась изо всех щелей крошащегося камня, рвалась из-под земли, от пьедестала, подлетала с порывами ледяного морского ветра.

И перед этим склонился Богумил, забыв о своей вере?!

Неужели человек в душе действительно раб?

И чтобы доказать обратное, Миронег пошел прямо на оживающую тварь, подняв выщербленный в схватке с каменным истуканом меч.

Лезвие вошло в тело твари, как в кадку с квашеной капустой, скоро, чавкающе и тухло. Брызнувшая наружу отвратительно пахнущая жидкость залила плащ хранильника, но он даже и не поморщился. Не время показывать брезгливость, когда на кону судьба мира и, что было для Миронега важнее, его собственная судьба.

Еще несколько ударов понадобилось хранильнику, чтобы признать свое поражение. Тварь, по всему видно, просто не чувствовала лезвия меча.

– Да пребудет со мной сила! – выговорил Миронег старинный заговор славянских ведунов.

Ударил еще раз. Бесполезно.

Он продолжал бить, исступленно, не зная боли в истертой ладони, сжимавшей обмотанную кожаным ремнем рукоять меча. Пот струился по щекам, капли падали с бороды на заляпанный плащ.

Меч уже не лязгнул, простонал, и его лезвие обломилось у перекрестия рукояти.

Тогда Миронег и почувствовал силу, превосходившую все, к чему он когда-либо прикасался.

* * *

Священник Кирилл увидел, как хранильником овладело безумие. Он накинулся на и без того криво стоявшего на постаменте идола и стал рубить его мечом. Кирилл хотел крикнуть, образумить Миронега, но тут стал замечать, что идол меняется.

Нет, дело было не в кусках, отлетавших под ударами лезвия меча. Сам камень менялся, и на пьедестале возникала тварь, похожая на жабу, водившуюся в болотах Меотиды. Ее шкура, лоснящаяся и пупырчатая, была, видимо, очень прочной, раз оружейная сталь оказалась против нее бессильна.

– Не так надо!

В священнике проснулся охотничий азарт. Грех-то какой, Господи, но тварь на постаменте была так омерзительна, а Миронега было так жалко…

Кирилл оглянулся, ища, чем бы нанести удар.

Но святилище было пусто, если не считать валуна, бывшего алтарем, но в нем было весу, как в десятке толстяков.

Пальцы Кирилла нащупали висящее на груди распятие.

– Прости меня, Господи, ведь все, что делается, – во имя твое!

Стараясь не попасть под удар Миронега, Кирилл подошел ближе к идолу.

С хрустом отлетело лезвие меча, и Миронег в ярости взревел:

– Не так надо!

И сорванное с груди распятие вошло основанием креста в глаз чудовищной жабе.

Если можно видеть лишенное формы, то Миронег это увидел. Тварь поднималась, набираясь сил и уверенности в собственном всемогуществе. Ничто, казалось, не могло с ней справиться.

Но тут из ниоткуда – и как же однообразно появлялись гости в этом святилище! – возник человек средних лет в простом шерстяном хитоне, длинноволосый и худой. Он грустно посмотрел на растущий из пьедестала ужас, взмахнул рукой, и все кончилось.

Тварь пропала, будто и не было ничего и никогда.

Человек улыбнулся Миронегу, неловко, несколько робко пожал плечами и исчез, так и не сказав ни слова.

– Кирилл, я хотел бы увидеть икону с изображением твоего бога, – сказал Миронег.

Жаба дрогнула – еще бы, удар получился неслабый – и сгинула, растворившись в воздухе.

– Кирилл, – услышал священник голос Миронега, – я хотел бы увидеть икону с изображением твоего бога.

– Вот, – протянул Кирилл распятие, испачканное слизью. Священник уже ничему не удивлялся, даже таким просьбам.

Миронег повертел его, обтер полой рубахи, глянул и нехотя вернул:

– А побольше нет? Тут не разобрать черты лица…

– Спаситель был примерно твоих лет, худощав, с длинными прямыми волосами и с небольшой бородой…

– Ходил в прямом шерстяном хитоне до пят, – подхватил Миронег.

– Ты читал Писание?

– Мне много рассказывали о твоем боге, но дело не в этом. Я, кажется, видел его…

– Кого? – не понял Кирилл.

– Твоего бога.

Кирилл опасливо посмотрел на Миронега, потом – на опустевший постамент. Подумал, затем неуверенно спросил:

– Тебя так заморочила эта жаба?

– Жаба? – не понял Миронег.

– Ну… то, что появилось вместо идола.

– Ты видел жабу?!

– А ты – иное?

– Кажется, что да.

– Ты видел Иисуса?!

– Кажется, что да…

– Точно, наваждение. Там была просто большая жаба, странная, признаю, но не самое страшное существо на свете. У нее была плотная шкура, ее не брал меч, но глаза у всех уязвимые, даже у чудищ. Ты меня не слышал. Видимо, у жабы был дар внушать. Вот мне и пришлось ударить чем придется. Этим вот, прости, Господи, мой невольный грех!

Кирилл взмахнул распятием, как кинжалом.

– Странно, – сказал Миронег. – Я верю в пришествие твоего бога, а ты – нет.

– Господь, конечно же, вездесущ, но бороться с каждой жабой-переростком…

Священник неверяще покачал головой.

Они вышли из святилища на дорогу, ведущую к городу. Через разрывы в облаках проглянули звезды, тусклые в предрассветном сумраке. От моря снова задул ветер, теплый, как и положено в конце лета.

– Расстаемся, – сказал Миронег.

– Да. Куда ты теперь? А то, может, останешься у нас, в Тмутаракани?

– Зачем?

Кирилл подумал, а на самом деле – зачем? Хранильнику не место там, где некого защищать. Исполнил свой долг – ступай дальше, и так всю жизнь. Священник растерянно подумал также, что ему симпатичен этот убежденный язычник.

Задумавшись, Кирилл не заметил, как Миронег ушел.

Не простившись. Молча. Как привык.

Этим утром Тмутаракань была непривычно шумна. В крепости на острове командиры распекали своих подчиненных за запущенное оружие, перетянутые тетивы на луках, порченные ржавчиной мечи, нечищеные сапоги, заляпанные болотной грязью, словно все ромейские воины по ночам бродили в окрестностях города.

Купцы в тяжкой задумчивости столпились у кораблей, несколько дней стоявших неразгруженными у портовых пристаней. Перекупщики, забившие постоялые дворы, спорили у ворот, кто должен первым выехать по дороге в порт, удивляясь, как много купцов скопилось в Тмутаракани в эти дни.

Прихожане храма Святого Георгия негромко переговаривались у развалин церкви, кто-то показывал на темное святилище, выросшее, как по волшебству, на холме у города, и священник Кирилл отрицательно качал головой в ответ на вопросы, не знает ли он, что произошло, и просил помочь в восстановлении храма. Прихожане говорили, что, конечно, помогут, и Кирилл уже не верил сам себе, неужто это те самые люди, которые прошлой ночью толпились там, где приносились человеческие жерты.

И никому не было дела до одинокого всадника, не спеша выезжавшего из городских ворот. Стражники лениво проводили его глазами, даже не попытавшись остановить. В самом деле, что возьмешь с путника, у которого из добра – только чересседельная сума, да и та тоща, как ведьма после годичного отдыха в могиле.

Миронег покидал Тмутаракань, не оглядываясь. В конце концов, здесь ему ничего не довелось сделать – только наблюдать, как и что делают другие.

Святилище было безлюдно.

Идол исчез, и о нем забыли. Морок, наведенный Неведомым богом, пропал вместе с каменным истуканом, и тмутараканцы уже не помнили, как приходили сюда и приносили человеческие жертвы. Верховный жрец вернулся к привычному занятию, расхаживая по дворам и предлагая сушеные лекарственные травы по умеренным ценам. И удивлялся тому, как часто слышал один и тот же вопрос: «Не встречались ли мы с вами ранее?»

Завтра в святилище придут жители Тмутаракани, чтобы вернуть на место камни, выломанные из стен церквей, синагоги и мечети. Они будут обсуждать, куда подевались столько добропорядочных горожан и горожанок, еще прошлой ночью мирно спавших на своих постелях, а сегодня как будто растворившихся в просоленном морском воздухе.

Пыль и ветер еще не скрыли следов, оставленных на полу святилища Миронегом и Кириллом. Остались и глубокие царапины на основании постамента, словно идол перед пропажей оцарапал камень огромными когтями.

У алтаря зашевелилась длинная худая тень. Абдул Аль-Хазред, заброшенный во время битвы богов, проскользнул-таки к заветному камню и теперь озирался по сторонам. Рассветное солнце раскрасило стены святилища багрянцем, прибавляя мрачному помещению кровавых тонов.

За алтарем, свернувшись в трубку, лежал листок, на розыски которого безумный араб с упорством помешанного потратил не одну сотню лет.

Аль-Хазред протянул к нему руку. Листок, словно ожив, оторвался от пола и сам влетел в раскрытую смуглую ладонь.

– Аркхем. Лавкрафт, – услышал араб бесплотный голос.

Он знал, где ждать следующего явления своего господина. Знал он и кого искать в помощники. Не знал только, когда это произойдет, в какой стороне света.

Но для бессмертного ожидание – это образ жизни. Аль-Хазред был готов ждать, искать и надеяться.

Вместо послесловия

На одинокого всадника, покидавшего Тмутаракань, смотрели двое, мужчина и женщина. Они сидели на траве у холма и глядели в большую лужу у своих ног, где в зеркале воды виднелись картинки событий, происходивших за много миров отсюда.

– Он не услышал даже благодарности, – сказала молодая женщина.

– Обидно за любимого? – ухмыльнулся коренастый бородач. – Зря. Он ведь ничего не свершил, и его разума хватило на то, чтобы все понять.

– И весь его путь – ошибка?

– Ошибаться – чудесно, только так жизнь и становится интересной! А в том святилище все решилось именно так, как и должно было быть. Победил сильнейший, вот и все. Распятый показал, кто в доме хозяин.

– Вмешался бы он, если б не Миронег? Стоит ли защищать тех, кто отказывается сражаться?

– Зачем спрашивать о том, на что нет ответа? Что ты хочешь, Фрейя? Как заставить тебя рассмеяться?

– Награди его ты, раз остальным до него нет никакого дела.

– Тобой? Но ведь он уже отказался однажды…

– У него не было времени подумать!

– И сколько же времени ему понадобится?

– Много, Один, много… Как нам с тобой.

Хозяйка-Фрейя пристально поглядела на собеседника. Великого Одина, вождя всех богов, не часто осмеливались называть по имени. Проще и привычней – Мученик, так и говорили. Назови имя – призовешь хозяина.

Фрейя воззвала к могуществу верховного бога.

– Да будет так, – сказал Один. – Но сдается мне, что и этому подарку он не обрадуется.

Охота в Степи длилась третий день. Вернувшийся из похода на переяславские земли хан Кончак наконец-то мог спокойно отпраздновать свадьбу своей дочери, прекрасной Гурандухт, с сыном князя Игоря Святославича. Дочь была очень рада встрече с отцом, но на конную охоту ехать отказалась.

Недоумение хана разрешилось, как только юная княгиня нашептала несколько слов отцу на ушко.

– Когда только успели?! – проговорил Кончак, не пряча расплывающуюся по лицу улыбку. – Хотя – что удивляться, дело-то молодое!

Спохватившись, он спросил:

– Отец-то знает?

Гурандухт было еще непривычно сочетать два слова – муж и отец, но, заалев щеками, она кивнула.

– А побратим?

Еще кивок.

– Ну вот и погуляем! – решил Кончак.

Третий день гуляла вся Великая Степь. Всадники разогнали, казалось, всю живность на расстоянии двух конных переходов, но вертела и котлы переполнялись свежим мясом, а в чашах не иссякали меды и кумыс, так что шума хватало.

Днем князь Игорь Святославич удалился для отдыха в юрту, поставленную в центре охотничьего лагеря, рядом с ханской. Приказ для охраны был строжайшим – не беспокоить, но какой приказ нельзя нарушить?

Явившегося перед входом в юрту всадника пропустили беспрепятственно, словно это не человек был, а невидимка, проскользнувший мимо копий стражников. Всадник откинул полог юрты, вошел в просторное круглое помещение.

Князь Игорь еще не спал. Он лежал на медвежьей шкуре и лениво перелистывал украшенные цветными миниатюрами листы толстой книги в медном переплете.

Всадник кашлянул, обозначив свое присутствие.

– Овлур? – приятно удивился князь.

– Мир тебе, князь! Примешь гонца с радостными вестями?

– С другими тебя и не помню. Говори.

– Вчера после полудня князь Буй-Тур Всеволод со своими кметями отправился на родину, в Курск. С ним же отъехали и северские дружинники, которые изъявили на то желание.

– Скоро, значит, им и дома быть. Что ж, весть воистину счастливая, спасибо на добром слове, Овлур!

– С вестями и вопрос принес. Дозволишь ли, князь?

– Говори!

– Хан Кончак слышал, что княгиня Ефросинья Ярославна глаза проплакала, стоя на забрале путивльском…

Игорь Святославич усмехнулся, пытаясь представить плачущую жену. Нет, не получилось.

– Хан Кончак интересуется – доколе?..

Князь Игорь внимательно посмотрел на гонца. Овлур бестрепетно выдержал взгляд.

По законам Степи Кончак должен был не меньше полугода продержать у себя русского князя, пока не завершится обряд очищения. Отпускать – нельзя, но ведь сам-то Игорь Святославич не давал обещания жить у половцев, держал его только долг перед побратимом.

– Что, князь, прикажешь седлать коня? У юрты ждут десять солтанов…

– Прикажу, – заулыбался князь. – Еще как прикажу!

Недалеко от речного берега, где уже тянуло прохладой и влагой, Овлур придержал коня.

– Случилось что? – спросил князь Игорь, подъезжая поближе.

– Всадник на горизонте, – откликнулся половец, пристально вглядываясь вдаль. – И кто знает, один ли…

Игорь Святославич и не пытался спросить, послал ли Овлур солтанов на разведку.

Знал, что послал. Оттого и держался спокойно, не выказывая волнения. Чем ближе к северским землям, тем тягостнее было на душе, казалось, что между ним и Русью выросла стена, и нет в ней ворот, распахнутых перед князем, едва не угодившим в полон к своему злейшему врагу.

И этот всадник, так нежданно оказавшийся у него на пути, – не знак ли?

Знак, ведомо.

Оставалось только ждать и надеяться на то, что беда прошла стороной и высшие силы просто намекают на свое благорасположение. По доброте ли своей или с очевидным расчетом на ответную благодарность… Лишь бы только обошлось!

Даже самому себе князь Игорь Святославич боялся признаться, как устал от походов и ратей.

Солтаны вернулись с пополнением. Овлур заметил, что к ним прибавился еще один всадник. По тому, что тот ехал свободно и при оружии, половец заключил, что заметил, хвала Тэнгри, не врага.

Об этом же подумал и князь Игорь, а когда всадники подъехали поближе, узнал нежданного гостя:

– Здрав будь, Миронег!

– Сам по здорову ли, князь?

– Твоими молитвами, – усмехнулся Игорь Святославич, зная прекрасно, что Миронег не из тех, кто любит молиться, тем более за чье-то здравие. Хранильник не молит о здоровье, но дарует его, будь на то воля его богов.

Князь Игорь удивился, как изменился облик Миронега за те немногие недели, что они не виделись. Нет, хранильник не выглядел старше, и платье его было, по обыкновению, в порядке, даже не пропыленным, словно не было долгой дороги через степь. Но в глазах его застыл холод, тот самый, что исходит обычно от дамасского клинка, видевшего много смертей и не скупившегося даровать вечный покой всем, кто окажется на опасно близком к нему расстоянии.

– На Русь идем, – сообщил Овлур. – Присоединяйся к нам, лекарь! Вместе путь веселее!

– Верю, – откликнулся Миронег, но как-то безжизненно. – Но прошу простить меня, раз уж приходится отказывать. Вы – на Русь, я же – мимо нее… Не обессудь, князь!

– Хочешь оставить Русь без последнего хранильника? – спросил князь Игорь.

– Русь без хранильников не останется, ни сегодня, ни во веки веков, – серьезно и веско ответил Миронег.

– Кто же будет вместо тебя?

– Кто-то обязательно будет.

Миронег, кивнув, по обыкновению, не совсем почтительно, повернул коня прочь от княжеского отряда.

Игорь Святославич смотрел вслед удаляющемуся всаднику, гадая, оглянется ли он на прощание.

Не оглянулся.

В Холодной Пустыне на плоскогорье Ленг Старые Боги продолжали ждать своего часа. Старые Боги не любили жизнь, потому что не были жизнью. За свою гордыню Старые были обречены на изгнание. Изгнание обещало стать вечным, но что такое вечность для тех, кто сами суть пространство и время. Старые Боги ждали, когда живые сами прогонят своих покровителей. Тогда настанет время реванша и восстановления власти Старых, власти над жизнью, этой ошибкой природы.

Один из них, настолько древний, что утратил даже свое имя, попытался восстановить справедливость. Но что-то у него не сложилось, и у жизни на Земле появилась возможность просуществовать еще какое-то время.

Но время – лишь часть вечности.

Старые Боги умели ждать. У них еще будут попытки, и в итоге одна из них увенчается успехом.

Вечность победит любую жизнь.

Не правда ли?

Сергей КОСТИН
ЛЫСАЯ ГОЛОВА И ТРЕЗВЫЙ УМ

– Новенький?

– Новенький.

– Фамилия?

– Пономарев.

– Звать-то тебя как, Пономарев?

– Лесик…. То есть, Леша. Алексей.

– Лесик. Хорошее имя для новенького. Медаль хочешь заработать, Лесик?

Вопрос, если его рассматривать с профессиональной точки зрения, риторический. Кто ж не хочет заработать медаль? Тем более в первый день службы. Поэтому можно и промолчать.

– Тогда беги, Лесик Пономарев, к капитану. Быстро беги. Ждет, не дождется. И мыло не забудь.

– Зачем?

Глупый вопрос. От волнения.

– А ты подумай, Лесик. Подсказка. Руки мыть не надо.

Тетки из отдела кадров переглядываются, добродушно хихикают и указывают на дверь.

– По коридору прямо. Иди, иди, Лесик Пономарев.

Закрываю дверь. На секунду замираю, прислушиваясь. Не из любопытства. Из интереса. Смех в кабинете подсказывает, что я всем понравился. На ум приходят ответные слова, целые потоки язвительных и острых слов, но уже поздно. Не возвращаться же.

Полутемный коридор. Малолетние правонарушители, раскачивающиеся на скрипучих стульях. Полные банки окурков на подоконниках. Изодранный линолеум, с черной протоптанной дорожкой. Тусклые лампочки в железных футлярах.

Из ближайшего кабинета вываливаются суровые сержанты. Мощные кулаки и большие, на ширину плеч, подбородки. Вежливо интересуются, не угостит ли новенький сигареткой? В ответ на короткую лекцию о вреде курения, тщательно обыскивают карманы, добродушно заявляя, что так положено. Не обнаружив сигарет, просят в следующий раз быть внимательней и с пустыми карманами в отделение не являться.

Я не расстраиваюсь. Понимаю, ребята вышли в коридор не от хорошей жизни.

Дверь, обитая черным дерматином. Ржавые гвоздики пытаются создать видимость упорядоченных ромбов. На табличке серебром по красному. «Начальник». Чуть ниже еще одна, треснутая поперек, вывеска. «Приемная». Рядом с дверью, на покрашенной серой стене, нацарапанные острым предметом надписи, из серии “незаконченное среднее образование”.

Мне сюда.

– Можно?

Секретарша, коротко стриженая толстушка с развитыми ушами и ртом, воркует по телефону. Кивает на стул. Садись, лейтенант, коль пришел, в ногах, как и в жизни, правды нет.

– Да ты что!? А он? Ха-ха-ха! А вы? Хи-хи-хи! Ну, надо же!

Смотрит на меня. Прикрывает рот ладошкой, хлюпает от смеха носом. Где простыть успела? На улице самое лето.

Толстушка аккуратно возвращает трубку на аппарат, кладет руки, как первоклашка в школе, и теперь все внимание исключительно на меня.

– Вы Лесик?

Она только что разговаривала с отделом кадров. И все эти «Хи-хи-хи, а вы, а он?» относятся ко мне.

На поставленный вопрос не отвечаю. Во-первых, сам виноват. А во-вторых, прозвище, полученное в детстве, ухо не режет. Привык. Свое, как никак.

– Лейтенант Алексей Пономарев. Мне к начальнику.

– К капитану, – поправляет секретарша, – Вы же первый день у нас? Ну и как? Нравиться? А мне, знаете, очень. Вы не представляете, какие люди здесь работают. Золото, а не люди. И душой и телом. А почему у вас имя такое? Из-за рыжих волос? Или вас так девушки называют? А у вас есть девушка? Или, может, у вас другие интересы? Меня Лидой зовут. Но все называют Лидочкой. А что вы делаете сегодня вечером?

Вечером я намерен в одиночестве посмотреть телевизор.

– Мне к капитану, – я серьезен, я спокоен, и в первый день службы мне не до девушек. Как в песне. Первым делом правопорядок, ну а девушки в свободное от работы и отдыха время.

Секретарша Лидочка морщит нос, фыркает, поджимает накрашенные ярко-красной помадой пухлые губы. Широко распахнутыми глазами, в которых пляшут неопределенного цвета чертики, осматривает меня с ног до головы.

– Заходите, – официальный тон мне нравиться больше. А то развела тут бюро знакомств. – Только учтите, капитан Угробов сегодня не в настроении.

– Если бы у меня была такая секретарша, я, вообще, в петлю бы полез.

Умная мужская фраза, словно пуля в висок женщины. Рот Лидочки распахивается, глаза на выкат, кровь в лицо. Не спасает даже макияж.

– Да вы….

Но я уже открываю дверь, засовываю в щель голову и спрашиваю пустоту:

– Разрешите?

– Да.

Теперь можно подтянуть оставшееся туловище, прикрыть дверь, чтобы не было слышно возмущенных криков из приемной, и обернуться. Руки по швам, коленки слегка подрагивают, подбородок задран к потолку, глаза ищут тело капитана.

– Лейтенант Пономарев для прохождения службы прибыл.

Хорошо сказал. Мама бы мной гордилась.

– Расслабься, лейтенант. Не на параде.

У капитана широкое и волевое лицо, все в шрамах от бандитских пуль, в царапинах, полученных в схватках с криминальными элементами. В левой руке тлеет сигарета «Прима». В правой – дымящийся ствол пистолета «Макаров», нацеленный точно в мой лоб.

– Давай личное дело.

Чеканным шагом, от которого подпрыгивает засохший кактус на подоконнике, подхожу к столу и, не сводя глаз с черной дырочки пистолета, протягиваю тощую папку.

– Садись.

Капитан прячет «Макаров» в кобуру под мышку, тушит сигарету в бумажном кулечке, предварительно плюнув туда, раскрывает папку и замирает. Только глаза бегают по скупым буквам моей небогатой и не слишком героической биографии.

– Алексей Пономарев?

– Так точно! – вскакиваю с места, вспоминая слова устава. Командир, прежде всего, непосредственный начальник, а только потом друг, товарищ и все остальное.

– Лежать! – рявкает капитан, по привычке выхватывая из кобуры пистолет. Хорошо, что не стреляет, – Тоесть, сиди, лейтенант. И не дергайся, если начальство не просит.

Пока капитан, хмыкая и усмехаясь, изучает личное дело, рассматриваю на стене стенд « Они находятся в розыске».

Пять фотографий. Четыре жирно перечеркнуты красным фломастером. Под ними, на скрепках блокнотные листки с автографами тех, кого перечеркнули. «Век капитана не забуду». «Падлой буду, отомщу». «Спасибо капитану за счастливые зимы». «Встретимся на Колыме», «Позвони мне, позвони».

Рядом со стендом цветной календарь. Бритый улыбающийся бандит с сотовым телефоном и золотой фиской, в длинном черном пальто, на фоне заснеженного лесоповала. Внизу золотыми буквами: – «Сибирь-Москва. Льготный тариф».

Есть еще шкаф. На пыльных полках только одна книга. «Уголовный кодекс». На книге в трех местах пулевые отверстия, как раз там, где буквы "о". И следы от зубов. Пятый верхний кариес, четвертый нижний пломба, два передних отсутствуют. Есть еще фотография в богатой алюминиевой рамке. На снимке молодой капитан Угробов с лейтенантскими погонами в обнимку с улыбающимся товарищем. У товарища золотые фиски, наручники и длительный срок заключения.

– Это мой первый, – поясняет капитан, не отрываясь от чтения личного дела. – До сих пор переписываемся.

За спиной капитана Угробова карта района. То и дело загораются красные лампочки, но тут же гаснут. По сведениям, которые мне удалось получить при распределении, отдел реагирует на нарушения быстро и качественно. Правонарушителя арестовывают еще до того, как он совершает преступление.

Скашиваю глаза на капитана. Чтение личного дела, несомненно, доставляет ему истинное удовольствие. Щеки надуты, брови нахмурены, одна из бровей то и дело дергается. Скорее всего, контузия.

На вид капитану лет сорок. Ранняя лысина создает вокруг головы героический ореол, словно нимб, только сизый от витающего в кабинете дыма. Из-под ворота расстегнутой фирменной рубашки торчат пучки волос. На носу раскарябанный в минуты безделья прыщик. Когда улыбается, возникает непреодолимое желание поскорее покинуть помещение и добровольно сдаться первому встречному постовому с чистосердечным признанием о разбитой еще в детском саду вазе.

– Значит, старший лейтенант?

Вздрагиваю. Задумался ни к месту. Из головы моментально улетают только что сформулированные слова чистосердечного признания.

– Так точно, – уже не вскакиваю. Два раза в день может и не повезти.

Капитан Угробов, ласково поглаживая прыщик, сурово буравит глазами:

– Характеристики у тебя отличные, лейтенант. Отзывы преподавателей училища и вахтерш женского общежития самые благожелательные. Даже по физподготовке отличная оценка. Десять раз подтягиваешься?

– Одиннадцать, – смущаюсь от ложной скромности.

– Этого, лейтенант, не стыдятся, – капитан грозит пальцем. – Этим гордится надо. Значит, государство не зря деньги потратило. А то приходят на службу всякие такие, что на стул сядут и одышка на целый день.

Капитан задумывается, минут на десять, не больше. Я не мешаю человеку думать. Пистолет все еще в кобуре. Не заметил, чтобы его кто-то ставил на предохранитель.

– Что ж…, – капитан закрывает папку, смахивает ее в стол, вздыхает и откидывается в кресле, – Что ж, лейтенант. Люди нам нужны. В последнее время отстрел сотрудников превысил все допустимые министерством нормы. Свежая кровь, в хорошем смысле слова, конечно, не повредит. Нашатырь не нужен? Тогда добро пожаловать в отдел по борьбе с махровым бандитизмом. «Убойную силу» смотрел?

Три раза. Еще я смотрел сериал про крутого американского парня. И много чего другого. Но вряд ли это интересно капитану.

– Так вот, запомни, лейтенант, – лицо капитана превращается в холодную, беспощадную маску хранителя закона и общественного порядка, – Чушь это. В жизни все гораздо серьезнее.

Капитан, осознавая свою мощь и звание, поднимается из-за стола и расхаживает по кабинету, заложив огромные кулаки за спиной. Чтоб по бокам не стучали.

– Отдельные руководители народного хозяйства погрязли в коррупции. Прибирают к рукам все, что не успели разобрать честные граждане. Бандитизм с липкими паучьими лапами пригрелся на груди у трудового народа. Мафия свободно разгуливает по улицам Канарских городов. Олигархи обнаглели, строят сортиры из золота. Что мы, представители закона, можем противопоставить преступному разгулу? Кроме наших чистых рук, горячего сердца и святой веры в светлое будущее? Ничего.

Капитан останавливается против меня, кладет тяжелую руку на плечо и, пристально заглядывая в душу, спрашивает:

– Ты готов посвятить свою жизнь борьбе с преступными элементами? Готов умереть за наше дело? Готов не спать ночи напролет и есть бутерброды без колбасы?

Про колбасу мне не говорили. Это существенно усложняет дело. Я, например, «докторскую» очень люблю.

Под тяжелым взглядом капитана встаю.

– Если потребуется, буду мочить мафию в сортирах. Хоть в золотых, хоть общественных Канарских. Президент разрешил.

– Ну, это ты, лейтенант, перегнул, – капитан улыбается широко и довольно, наверняка вспоминая юношеский запал в свой первый рабочий день, – Наш президент не про мафию говорил. Но тоже правильно. Ловить, сажать, стрелять и воспитывать из криминала честных граждан. Вот наша задача. Медаль хочешь заработать?

Не дожидаясь ответа, капитан возвращается за стол, поворачивается на крутящемся стуле к сейфу, распахивает тяжелую металлическую дверцу, достает из железного нутра надкусанный сырок, ругается шепотом, чистую смену белья, снова ругается, и, наконец, вытаскивает красную папку.