Текст книги ""Фантастика 2024-45". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Алия Якубова

Соавторы: Сергей Арно,Олег Аксеничев,Сергей Ковалев,Сергей Костин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 189 (всего у книги 351 страниц)

Забор и дом за ним поросли многолетним коричневым мхом, и в лесных сумерках их очертания терялись даже вблизи. Только глиняные горшки на изгороди проступали в полумраке все лучше и лучше.

Горшки?

Черепа.

Истлевшие человеческие головы, насаженные на вертикально вкопанные жерди и тускло светившиеся, как гнилушки. Лекарю стало понятно, что живых в невысоком домике с двускатной крышей никогда не было. Здесь в стародавние времена нашли место последнего успокоения мертвые.

– Жальник, – выдохнул воздух Миронег.

– Кто? – не поняли кмети.

– Не кто, а что. Древний могильник. Странно видеть его здесь. Насколько я знаю, вятичи хоронят своих в курганах.

– В лесах полно всякой живности, – глубокомысленно заметил один из кметей. – Кто-то же протоптал тропиночку к этому… как его?.. жальнику…

– Возвращаться пора, посланник, – сказал другой кметь. – Плохое здесь место. Даже зверя с птицей и тех не слыхать! И для ночлега полянка… не того…

– Для ночлега – действительно не того, – откликнулся Миронег. – А вот молчание зверья и птиц меня успокаивает. Тут любой звук за десять перелетов стрелы будет слышен, никто не подберется незаметно. Мне нужно немного времени для осмотра могильника. – И он добавил просительно: – Не задержу, обещаю!

– Пора возвращаться, – твердили кмети. – Князь ждет!

– Хорошо, – сдался Миронег. – Тогда оставьте меня, поезжайте к князю. Скажите только, чтобы охранение не стреляло по звуку, а то видел я в Трубече, что ваши лучники вытворяют!

Кмети развеселились, но не от комплимента стрелковому мастерству своих товарищей, а от наивности Миронега, считавшего, что его могут оставить в одиночестве.

Наконец был найден компромисс. Один из кметей оставался с Миронегом у жальника, а двое возвращались обратно, чтобы рассказать Всеволоду о неудачном поиске ночлега. Только так удавалось избежать возвращения кого-либо из отряда в одиночку, что в незнакомом лесу могло привести к самому печальному исходу.

– Жди у забора, – попросил Миронег кметя. – Не ходи за мной, пока не призову.

– Отчего это? – обиделся воин.

– Все-таки кладбище, – на ходу сочинял Миронег. – Не стоит понапрасну тревожить покой мертвых.

Для кметя такое объяснение оказалось достаточным, и к забору лекарь подъехал один. Приглядевшись, Миронег заметил, что пустые глазницы черепов светились и бьющие из них прямые лучи упирались в скаты покрытой мхом крыши.

– Не молчи подолгу, – попросил кметь. – Тьма такая, что иначе я тебя потеряю.

Кметь не видел света, исходящего от черепов, и это уже не удивляло Миронега.

В размещении мертвых голов на заборе угадывалась определенная система. Все они были развернуты глазницами к дому, находившемуся в центре огороженного пространства, а лучи сходились посередине глухой стены, повернутой в сторону поляны.

Домик напоминал присевшего на корточки человека, застывшего на долгие годы в тщетной попытке распрямиться. Небольшая избушка была в неведомых целях поставлена на два могучих столба, тронутых резцом плотника, так что поднялась над землей на высоту забора. Нижний край стены приходился Миронегу на уровень подбородка, а макушка крыши темнела на фоне закатного неба саженью выше кончика шапки лекаря.

С внешней стороны дом не имел следов дверей или окон. Но трава была примята только до забора, и странно получалось – неведомый посетитель, казалось, доходил до изгороди и поворачивал обратно, словно желая только увидеть затянутую мхом стену.

Там, где жерди подгнили, забор давно рухнул, и Миронег осторожно подошел к открывшемуся проему.

СТОЙ

Голос, идущий со стороны дома, был неживым и равнодушным. Не было приказа, испуга или иных эмоций. Была – брезгливость.

ВОЗВРАЩАЙСЯ

Но дом был пуст! Миронег завертел головой в поиске говорившего.

И кметь не встревожился! Значит, снова морок?

– Что слышно? – проверился Миронег.

– Тихо.

Кметь говорил покровительственно. Конечно, он думал, что лекарь напуган, как хомяк в когтях совы, вот и спросил пустое. Лишь бы только услышать, что он не один.

Значит, голос того же происхождения, что и свет из черепных глазниц. Что ж, становится еще интереснее.

Миронег перешагнул через лежащие на влажной земле гнилые жерди и наступил носком сапога на ничем не потревоженную прошлогоднюю траву.

СТОЙ-СТОЙ-СТОЙ

Так не бывает, но в лишенном эмоций голосе Миронег услышал раздражение.

Или захотел услышать? Не любит человек, когда к нему равнодушны, лучше ненависть, чем безразличие!

НАЗАД!

Нет, не ошибка. Голос действительно вышел из себя, хотя это и похоже на бред какой-то! Голос – из себя вышел?

Неожиданно мох на глухой стене избы зашевелился, и лекарь увидел, как бревна раздвигаются, обнажая изогнутые внутрь мертвенно-синие клыки. Длинный змеиный язык ударил воздух на расстоянии вытянутой руки от Миронега.

– Что случилось? – спросил кметь, заметивший, как северский посланец пошатнулся на ровном месте.

– Ничего, – сказал Миронег. – Поскользнулся.

– Ты там поосторожнее. Углы бревен острые, темечком приложишься – свет белый невзвидишь!

– Постараюсь.

Чего постараюсь, думал Миронег. Темечком приложиться, что ли?

«КТО ТЫ?» – спросил Миронег своего незримого собеседника. Говорил он про себя, рассчитав, что именно так, скорее всего, будет услышан.

ХОЗЯЙКА

«ЧТО ТЫ ЗА ХОЗЯЙКА, ЕСЛИ ГОСТЯ НЕКОРМЛЕНЫМ НА УЛИЦЕ ДЕРЖИШЬ?»

ВХОДИ, КОЛИ ХОЧЕШЬ

Миронег был готов поклясться, что в голосе послышалось злорадство.

Клыки втянулись внутрь бревен с тихим отвратительным всхлипом; Миронег, зябко поеживаясь, прошел внутрь избы, настороженно глядя на хищный проем двери. Острия клыков неясно отсвечивали во влажно блестевших лунках на пороге, и Миронег не решился поднять голову и посмотреть на верхнюю челюсть избы. Лекарю пришлось кланяться низкой притолоке. Самое время захлопнуть пасть, подумалось ему некстати, да и внутри низкий покатый потолок давил и действовал на нервы.

В избе никого не было, зато в дальнем углу, перед гладко струганной лавкой, стоял стол, щедро уставленный блюдами с едой, которой хватило бы на хороший ужин для нескольких изголодавшихся обжор. Миронег, добровольно лишивший себя горячего ужина, принесенного в жертву любопытству и настоятельной просьбе путеводной нити из мира мертвых, невольно сглотнул слюну, разглядывая нагромождения овощей и фруктов, небрежно напластованных кусков мяса и запечатанных воском кувшинов с вином. В центре этого великолепия на деревянном поддоне красовался жареный лебедь. Искусный повар расправил ему крылья, словно пытаясь помочь птице подняться над страшной столешницей, ставшей местом посмертного надругательства над несчастным воздухоплавателем.

ЕШЬ

Миронег не собирался заставлять себя долго ждать и уже направился к столу, как неожиданно натолкнулся на невидимое препятствие. Глаза отказывались подсказать, что мешает проходу, и препятствие само решило прояснить ситуацию:

– Постарайтесь, пожалуйста, в дальнейшем быть несколько осторожнее!

Голос невидимки был непохож на отдававшиеся в голове Миронега гулким эхом холодные слова Хозяйки. Голос был эмоционален и доброжелателен, пушист так же, как нежная длинная шерстка, которую нащупал Миронег, пошарив перед собой руками.

Голос – был.

Миронег его слышал ушами, как было естественно за стенами этой странной избы. Слышал, а не воспринимал непосредственно внутри себя, как незваного и оттого опасного гостя.

– Будьте любезны, – продолжал голос, – сделать вид, что вы ничего не почувствовали и не услышали. Поверьте, так будет лучше для нас обоих, уверяю вас. И постарайтесь следовать моим советам! Прозвучит, может быть, несколько странно, но от этого в данное время зависит даже не ваша жизнь, а большее – судьба. Простите, если выражаюсь несколько выспренно, но таково полученное воспитание, а переступить через него сложнее, чем через Мировое Дерево.

Голос внушал инстинктивное доверие, и Миронег решил подчиняться, пока это не станет вызывать опасений.

САДИСЬ И ЕШЬ

Хозяйка справилась с собой и говорила ровно, без эмоций. Так на севере произносят последние напутствия живым их родичи, умершие во время полярной ночи. Давно, еще в начале своих странствий, Миронег видел у саамов обряд проводов покойников, проводившийся в первый день, когда солнце ненадолго появлялось после ночи над линией горизонта. На высоком берегу плененного льдом океана саамы ставили несколько чумов, куда приносили вымороженных до одеревенения за долгие недели полярной зимы трупы своих мертвецов. Хоронить ночью было нельзя, тогда души умерших попадали во власть темных сил, вот и росла на окраине стойбищ поленница из заледеневших тел, заботливо огороженная от набегов хищников стеной из нарубленного большими брусками слежавшегося снега. С первыми лучами весеннего солнца лед трескался, мертвецы размыкали губы, и родственники умерших в последний раз могли поговорить с ними, прежде чем старейшины поднесут факелы к шкурам, покрывавшим чумы, и жаркое пламя растопит лед и снег и превратит в пепел бренные останки.

Хозяйка говорила, как мертвец, и по телу Миронега пробегали волны отвращения каждый раз, когда он слышал звуки ее голоса.

– Не советовал бы вам есть находящееся на этом столе, – сказал голос пушистого существа, остававшегося, подобно Хозяйке, незримым для Миронега. – Будьте любезны, только делайте вид, что едите, и постарайтесь незаметно для Хозяйки опустить руку с куском мяса вниз, под стол.

Миронег так и сделал. Отломив кусок от жареного лебедя, он поднес его ко рту, словно собираясь откусить.

– Я же просил, – укоризненно начал пушистый голос, но замолчал, увидев, что произошло далее.

Не донеся кусок до губ буквально на волос, Миронег потянулся к кувшину с вином. При этом рука с зажатым в ней куском лебедя непринужденно опустилась вниз, под линию столешницы, как и просил незримый хранитель. Миронег надеялся, что эта хитрость останется не замеченной Хозяйкой.

Маленькие, немного шершавые на ощупь пальчики настойчиво потянули мясо из руки Миронега. Лекарь отпустил кусок, опасаясь, что шум падения тяжелого предмета на пол насторожит Хозяйку, но бренные останки лебедя словно растворились в воздухе.

– Разве можно потчевать гостей такой гадостью? – укоризненно спросил пушистый, деликатно чавкая и похрустывая костями. Миронег невольно сглотнул слюну. – Попробуйте это – пир для тела, отрада для души!

В раскрытую ладонь Миронега опустилось нечто увесистое. Скосив вниз глаза, лекарь заметил, как там сгущается воздух, и из ничего материализовался сочащийся жиром шмат беловатого мяса, ничем не отличавшийся с виду от того, которого лишился незадолго до этого Миронег.

– Кушайте на здоровье, – в голосе пушистого медовым пятном расползалось умиление, словно у хозяина харчевни, заполучившего богатого и щедрого гостя. – Не побрезгуйте.

Миронег не побрезговал. Долгий вынужденный пост только способствовал быстроте, с которой он расправился с аппетитной, хотя и несколько волокнистой грудкой лебедя. Совесть Миронега всполошилась, вспомнив о кмете, оставшемся на холодном ночном ветру, но тут же смешалась, получив неплохой удар куском мяса по губам. Через мгновение она уже забыла обо всем, чувствуя приятную сытость.

Сытое брюхо глухо не только к учению. Сытость заглушает и совесть, беспокойную только в голоде или переедании. Увы!

Миронег потянулся к вину, но неведомый хранитель тут же вмешался:

– Не трогайте! Это гадость!

Такое отвращение звучало в голосе, что Миронег не осмелился ослушаться.

Не сразу стало ясно, что изменилось в избе. Глаза Миронега обрели особую зоркость, словно раньше он смотрел на мир через пластину слюды или рыбий пузырь.

Появились тени. Странно, как Миронег не обратил раньше внимания на то, что невидимые, подобно самой Хозяйке, светильники прогоняли из избы любое пятно тьмы, уничтожив тени и зрительно сделав плоскими все предметы.

Теперь тени отыгрывались, проявившись даже там, где не было ни одного предмета, от которого они могли бы отражаться. Одна из таких беспризорных теней шевелилась на полу неподалеку от Миронега. Ее форма постоянно менялась, и тень походила то на огромную собаку, то на человека, то на неведомую птицу.

Кисть растворенного в воздухе маляра забелила часть пустого пространства у стола, так что Миронег мог видеть на струганом деревянном полу упирающуюся четырьмя широко расставленными ножками скамью, на которую вместо сиденья зачем-то прикрепили неровное сучковатое бревно.

Маляр сменил белила на краски, и скамья расцветилась радужными тонами. Выяснилось, что она была декорирована под сказочное существо; так, сиденье уподобилось собачьему торсу, отчего-то, правда, прикрытому лаково блестевшими соколиными крыльями. Тем же лаком на лапах существа обозначились длинные, немного втянутые в подушечки когти.

В последнюю очередь маляр принялся за голову существа, в которую собирался превратить подлокотник. Человеческое лицо, казалось, не могло иметь ничего общего со звериным телом, но странным образом гармонировало с ним и казалось совершенно естественным. Лицо обрамляла густая грива волос, но Миронег тотчас смешался, затрудняясь определить, волосы это или все-таки завивающаяся, как у овец, шерсть.

Веки на человеческом лице зверя открылись, и на Миронега посмотрели совершенно черные, влажно блестевшие глаза. Соколиные крылья плавно раскрылись, осторожно пробуя воздух избы, и снова улеглись по бокам собачьего тела.

Скамья ожила.

– Следите за своим лицом, пожалуйста, – попросило существо, и Миронег узнал голос. Пушистый. Видимо, столкнувшись с ним при входе, Миронег прикоснулся к широкому шерстяному ремню, шедшему по хребту этого странного создания.

– Следите за лицом, – повторило существо. – Не то Хозяйка раньше времени узнает, что вы не одиноки.

КАК УГОЩЕНИЕ

Голос Хозяйки ворвался в Миронега неожиданно, словно напоминая об опасности, которая чувствовалась в стенах избы. Хозяйка спрашивала, но даже не удосужилась показать это интонацией.

– Великолепно, – ответил Миронег, едва не поперхнувшись. – Простите, не могли бы вы показаться? Признаться, очень неловко общаться, не различая лица собеседника.

Лекарь поймал себя на том, что начинает изъясняться подобно пушистому существу, непривычно витиевато.

– Не дерзите ей, – испугалось существо. – Это опасно!

ВСЕ СЛУЧИТСЯ В СВОЕ ВРЕМЯ

Глубокая мысль, подумал Миронег и сжался, опасаясь, как бы Хозяйка не подслушала.

Тем временем существо приблизилось к столу и выронило из пасти в кувшин с вином небольшой зеленый шарик. Тот сразу же растворился, оставив после себя небольшую взвесь из крохотных хлопьев, быстро осевших на дно кувшина.

– Теперь можете пить, – сказало существо, обтирая губы темным узким языком. Раздвоенный, он очень походил на змеиный.

Миронег без колебаний налил себе вина в невысокий кубок, стоявший недалеко от несчастного лебедя.

Какая мерзость, можете подумать вы. Пить вино, в которое вывалилось что-то изо рта собакоподобного существа! Где же естественное отвращение, брезгливость, в конце концов?! Но о какой брезгливости, дорогие мои, можно говорить в то время, когда окончательно запачканную кухонную утварь отдавали вылизывать тем же собакам, а наши друзья-недруги половцы готовили мясо, положив его на день под седло коня. Брезгливость – признак цивилизации, отсутствующий в естественном мире.

Вино обжигало и холодило, его вкус мог описать только Гомер, поэт и слепец, а значит, человек с чувствами, обостренными вдвойне.

– Напиток богов, – искренно сказал Миронег.

– Угадал, – сказала молодая женщина, сидевшая, поджав под себя ноги, на лавке у стены напротив Миронега.

Серые глаза внимательно и откровенно рассматривали Миронега, и лекарь отвечал Хозяйке тем же. А поглядеть было на что. В жизни такая красота встречалась крайне редко, и только древние мраморные статуи, которые Миронег видел в Херсонесе, приближались к подобному совершенству. Скрытое свободным сарафаном тело распрямляло складки именно там, где это и должно было быть сообразно вкусу Миронега.

– Ты хотел меня видеть, Миронег, – сказала красавица. – За тебя попросили, и я вынуждена была пропустить тебя в дом. Вот я. Доволен?

– Красота всегда вызывает восхищение, – ответил Миронег.

Существо у его ног презрительно фыркнуло, и красавица недоуменно подняла брови:

– Как ты попал сюда, Пес Бога? Сорвался с привязи?

– Я не знал привязи, в отличие от тебя, Фрейя! – ответил Пес.

Зверь оскалился, и Миронег увидел обнажившиеся клыки, неведомо как скрывавшиеся за человеческими губами.

– Испепелю, – пообещала Фрейя, с ненавистью глядя на Пса.

– Не посмеешь, – заявил Пес. – Я не принадлежу вашему миру, и твоих сил не хватит, чтобы призвать мою смерть.

Струя красноватого пламени вырвалась из сложенной щепотью правой руки Фрейи и отбросила Пса к притолоке. Выскользнувшие оттуда изогнутые клыки клацнули с металлическим звуком на расстоянии вытянутой руки от взметнувшего земляной прах хвоста Пса.

Существо заворчало и, оттолкнувшись задними лапами от пола, взметнулось вверх. Соколиные крылья развернулись, со шмелиным гудением рассекая воздух. Несколько перьев сорвались с них и полетели к Фрейе. Если бы она не спрыгнула с лавки, то оказалась бы пришпилена к ней. Перья, как выяснилось, были тверже и острее ножа, глубоко впились в доски сиденья.

Пес изогнулся в полете и вытянул передние лапы к Фрейе, с искаженным лицом пытавшейся уклониться от навязываемых ей объятий. Миронег успел заметить, как на концах лап Пса проросли небольшие розоватые пальчики, которые в следующее мгновение сомкнулись на горле красавицы.

Пес и Фрейя упали на стол, разбрасывая вокруг себя почти не тронутый лекарем ужин. Миронег отскочил от летевшего в него деревянного блюда и крикнул неожиданно для самого себя:

– Фу! Назад!

Удивительно, но Пес послушался. Он оставил горло Фрейи в покое и отошел в сторону. Когти на концах лап процокали по доскам пола, оставляя небольшие треугольные вмятины. От пальцев на передних лапах не осталось даже следа, и Миронег засомневался, не почудилось ли ему все это.

При падении на стол сарафан задрался и открыл ноги Фрейи. Башмаки на них были под стать хозяйке – из мягкой кожи, расшитые бисером и украшенные золотыми бляшками, отлитыми в форме конских подков. Но выше башмаков Миронег увидел темные кости, покрытые мумифицированными иссохшими сухожилиями, удерживавшими ноги от распада на отдельные фрагменты. Нижняя часть тела Фрейи была безобразна в той же мере, как лицо – прекрасно.

– Не смотри, – глухо сказала Фрейя, натягивая рукой подол.

Миронег кивнул, но не смог отвернуться.

– Проклятая тварь, – прошипела Фрейя, сумрачно разглядывая Пса Бога, напрягшего мускулы в ожидании нападения.

– Ты первая начала, – с обидой и очень по-детски ответил тот.

– Проклятая тварь, – повторила упрямо Фрейя и повернула голову к Миронегу. – Что, хранильник, разонравилась я тебе?

«Отчего все вокруг лучше меня помнят, что я – хранильник?» – подумал Миронег.

– Вы, люди, все таковы, – говорила Фрейя, снова усаживаясь на лавку и откидываясь спиной на бревна стены. – Стремление продолжить род бросает вас на противоположный пол, как лисицу на хомяка; и никто в это время не желает вспомнить, чем все это закончится… Смертью и тлением, вот чем! Я – истинная любовь, что же ты отшатнулся от меня, человек?

– Всегда ли мы жаждем истины? – откликнулся Миронег.

– Всегда, – ответил на это Пес. – Иначе отчего ты здесь, человек?

Миронег почувствовал себя очень неудобно, оказавшись посредине между Фрейей и Псом, в точке, где перекрещивались их взгляды, от которых, казалось, дымился воздух. Ощущал лекарь и смену настроения странных обитателей избы, отчего-то явно решивших подчеркивать свое нечеловеческое происхождение.

– Какую же истину вы хотите открыть мне?

Миронег медленно отошел в сторону, к стене, так чтобы стол стал барьером между ним и сверхъестественными существами.

– Мы? – удивилась Фрейя. – Никакую. Ты сам должен узнать все, мне же приказано только помочь тебе в этом.

– А мне, – в тон заметил Пес, – проследить, чтобы все было без обмана.

– Твой хозяин, как всегда, недоверчив.

– И на то есть причины, не так ли, Фрейя? – Все-таки пес улыбался по-собачьи; и как это только удавалось ему при человеческом лице? – Одни перышки Локи чего стоят…

– Собака лает, – сквозь зубы выдавила Фрейя. – Ты, хранильник, должен увидеть одного Мученика. Он скажет то, что понадобится тебе в самый тяжелый миг паломничества.

– Какого паломничества? Я не христианин.

– Вся жизнь человека – паломничество, но только редким из вас удается разгадать его цель. Скажи, знаешь ли ты, ради чего живешь?

– А ты – знаешь?

– Я не живу, – невесело улыбнулась Фрейя. – Я существую.

– И не даешь жить другим, – проворчал Пес. – Знаешь, Миронег, что произошло бы, если бы ты попробовал еду и вино с этого стола? Дверь избы навсегда закрылась бы за тобой, и до конца мира ты остался бы здесь, в сенях обители мертвых. А конца мира здесь не будет никогда, поверь мне…

– Теперь ты понимаешь, отчего я так поступила, – сказала Фрейя. – Что может быть хуже вечного одиночества?.. Пойдем, хранильник, Мученик ждет тебя!

– А меня? – спросил Пес.

– Тебе это нужно?

– Нет, но все же… Приятно, когда тебя ждут.

– На нашей дороге не может быть ничего приятного, – сказала Фрейя. – Мы отправляемся в мир бесконечных смертных мук.

Миронег решил не спрашивать, что за Мученик ожидает его, рассчитывая все выяснить позже, на месте.

– Скажи, божественная, – вкрадчиво сказал Пес. – Что же все-таки хуже, испытывать вечные смертные муки или постоянно и безответно мечтать о мужчине?

– Тварь, – с чувством сказала Фрейя, поворачиваясь к стене напротив входа.

После зубастого входа Миронег ожидал от избы чего угодно, и разошедшиеся сами собой бревна уже не удивляли его и воспринимались как должно. Не взволновало и то, что при такой дыре изба неминуемо должна была сложиться внутрь и рухнуть. Словно неведомая рука придержала крышу, не позволяя ей похоронить под собой обитателей избы.

В помещение хлынул яркий солнечный свет, и именно ему удалось вывести Миронега из стоического спокойствия. На дворе уже должна была господствовать ночь, и дневной свет недвусмысленно указывал, что за стеной избы открылся иной мир.

Но должны же куда-нибудь вести сени? Ведь, кажется, так назвал Пес внутренности избы?

В ином мире царило лето. Трава, вымахавшая за весну чуть ли не в человеческий рост, потемнела на острых концах, мрачно встречая жаркие солнечные лучи. Стоявший на пригорке неестественно огромный и мощный ясень повесил съежившиеся листья и всем своим видом давал понять, как плохо ему без дождя.

Туда, к ясеню, и повела Фрейя Миронега. За лекарем бодро затрусил Пес, успевая по пути обнюхивать маленькие желтые цветки, выступавшие из высокой травы. Спеша за Фрейей, Миронег успел заметить, как Пес пытается пометить облюбованное место. Задрав ногу, он, для страховки и равновесия, расправлял крылья, превращаясь при взгляде издали в причудливую бабочку-переростка.

Фрейя шла достаточно быстро, пытаясь заставить Миронега вспотеть и запыхаться. Лекарь удивлялся, как легко она передвигается, невольно вспоминая задранный подол сарафана и гнилое мясо на потемневших костях.

Кора ясеня была неровной, и Миронегу показалось, что она шевелится. Вскоре стало ясно, что это не морок. Просто дерево от корней до нижних ветвей было покрыто сплошной массой отливающих гнилью зеленых навозных мух. Их гудение способно было заглушить шелест листьев.

Особо много мух было у земли, где темнела большая лужа, словно леший наносил воду из ручья или реки. От лужи ветер принес тяжелый сладковатый запах разложения, и Миронег узнал по зловонию, что это не вода, а кровь. Она натекла достаточно давно и от этого успела свернуться и протухнуть.

Фрейя обогнула ясень, Миронег – за ней и… замер. В ноги лекаря ткнулся Пес, глухо зарычавший при виде висевшего на дереве головой вниз страшно обезображенного человека. Его надежно прибили к стволу огромным копьем, древко которого торчало наружу у нижней границы ребер несчастного. Ноги человека были закреплены слабо блестевшей в лучах солнца тонкой, но, видимо, прочной цепью, свитой наподобие девичьей косы из серебряных полосок. У человека не хватало одного глаза; на его месте Миронег видел багровую выемку, сочившуюся сукровицей. Неспешно шевелившиеся на ветру волосы слиплись и превратились в твердый колтун от стекавшей на них, да так и застывшей крови.

Второй глаз человека был открыт и пристально смотрел на приближавшихся к ясеню гостей. Глаз был красен, как у взбесившегося быка, и печален, как у голодной коровы.

– Мученик, – с почтением сказала Фрейя и склонилась перед ним в низком поклоне.

– Его надо снять отсюда, и немедленно, – пришел в себя Миронег. – Помогите мне!

– Я тебе сниму!

Низкий сильный голос не мог принадлежать никому, кроме Мученика. И не было в нем боли и страдания, столь уместных в этих обстоятельствах. Была же – царственность и уверенность в себе, была сила воина, готовящегося победить в грядущей схватке.

– Мученик? – неуверенно спросил Миронег.

– Мученик, – согласился висящий на ясене. – Есть сомнения? Попробуй тогда повторить! Испытай, что мне довелось пережить!

– Не хочется что-то, – виновато отказался Миронег.

– И правильно, – неожиданно добродушно сказал Мученик. – Больно очень. Хотя и полезно…

– Это великий Бог, – зашептал Миронегу Пес. – Но он не знал всего на свете, хотя и очень хотел. Однажды он упросил хозяина Колодца Знаний позволить ему напиться оттуда, а за это отдал свой глаз. Вода из Колодца открыла Богу, что обрести всеведение невозможно, пока он не познает смерть. Тогда Бог приказал своим родственникам придумать самую долгую и мучительную казнь, какая только возможна. И они придумали. Настал день, и Бога прибили к стволу Мирового Дерева Иггдрасиль, он умер в страшных муках и сошел с дерева всеведущим. Да, это великий Бог!

– Но он же еще… висит? – тихо спросил Миронег, надеясь, что Бог не сочтет любопытство пришельца оскорбительным.

– Что же еще делать? – ворчливо откликнулся сам Мученик. – И висеть мне тут вечность, поскольку количество знаний бесконечно.

– Зачем нужны знания, если они достаются такой ценой? – не понял Миронег. – Если страдания вечны, а полученное никогда не удастся использовать?

– Ты просто не в состоянии понять этот мир, хранильник, – вмешалась Фрейя. – Здесь длится вечно каждый миг. Пройди на восход – и ты увидишь, как распинали Бога; пройди на закат – ты станешь свидетелем его смерти и воскрешения. Там, вдали, уже застыли мгновения Рагнарека, последней битвы перед концом всего. Наш мир уже погиб, просто мы никак не доживем до его конца.

– Мы погибли, – беспечно согласился Мученик. – Но мы еще поживем, и, уверяю тебя, поживем неплохо!

– Считай, что уверил, – решил не спорить Миронег. – Но скажи мне, Мученик, зачем тебе понадобился простой смертный?

– Я привык к своему дереву, – сказал Мученик. – И мне не хотелось бы лишиться его… Человек, знаешь ли ты, что будет после конца мира?

– Полагаю, что ничего.

– Ошибаешься. Мне открылось, что наш мир просто сменит иной. Даже мне не суждено узнать, лучше он будет, чем наш, или хуже, но его рождение неизбежно. Все исчезнуть не может, как невозможно и появление из пустоты. Только он способен пережить смену миров; мой ясень, великий Иггдрасиль! Но погибшие воины, пополняющие мою свиту в той грани мира, где я господин над богами, рассказывают в последнее время о неведомой силе, готовой все уничтожить, и корни священного ясеня переплетутся с кроной, и тогда Иггдрасиль умрет.

– Мне жаль…

– Молчи, человек. Переживать за бревно недостойно мужчины! Не дерево жаль мне – привычку! Абсолютное знание, данное мне, открыло, что только один смертный в состоянии помешать разрушению, но ему необходима встреча со мной. И вот ты здесь. Спрашивай!

– Извини, Мученик, но скажи тогда сам, о чем спросить?! В последние годы я не раз слышал о единоборстве с неведомым Богом, ждущим меня в будущем, и всякий раз говорили об этом достаточно необычные и могущественные существа. Но я так и не знаю, что мне делать, где и когда. Возможно, хоть ты сможешь открыть мне, что вам всем от меня нужно?

– Не смогу, человек. Твоя сила – в неведении, убивающем страх.

– Спрошу тогда о другом. Ответь мне, Мученик, кто будет моим противником?

– Помни, человек, сила – в неведении!

– Зачем же ты хотел видеть меня, Мученик, если не желаешь ответить ни на один вопрос?

– Не знаю!

В голосе Мученика звучала растерянность. Он пожевал губами, слизывая запекшуюся кровь, и повторил:

– Не знаю. Странно. Оказывается, абсолютного знания нет.

– Эллинский философ сказал: «Я знаю, что ничего не знаю!», – не очень разборчиво прокомментировал Пес, пытаясь разгрызть подобранную на земле кость.

– Он тоже висел на Иггдрасиле? – удивился Мученик.

– Он не мог, – сказала Фрейя. – Человек не перенесет этого.

– Человек перенесет все, даже Рагнарек, – поправил ее Мученик. – Я знаю это, я знаю, как родится грядущий мир. В ветвях священного ясеня спасется человеческая чета, и их потомки заселят землю. Клянусь копьем, воткнутым мне в брюхо! Богам не суждено пережить мир, отчего же люди смогут сделать это?!

Лицо Мученика исказила страшная гримаса. Но не боль прочел Миронег на лице пришпиленного к дереву Бога – досаду. И зависть.

– Я действительно не знаю, человек, зачем мне нужно было позвать тебя, – виновато сказал Мученик. – Может, чтобы Пес Бога запомнил твой запах. Может, чтобы Фрейя полюбила тебя или возненавидела… Может, чтобы ты свернул шею на обратном пути по чащобе… Не знаю… Но я выполнил свой долг, и это наполняет мои легкие воздухом Валгаллы и остужает печень! Значит, все сделано правильно, и я замолкаю, чтобы не шевелить более пронзившее меня древко.

Мученик закрыл единственный немигающий глаз и замычал что-то немузыкальное и воинственное.

– Оставим его, – сказала Фрейя. – Его дух витает в листве Иггдрасиля, и наше дыхание способно осквернить божественную чистоту.

Миронег подумал, что запыленные листья не чище человеческого или собачьего – тут он бросил взгляд на стоявшего у правой ноги Пса – дыхания, но, по обыкновению, промолчал. Зачем высказывать свое мнение, если оно никому не интересно?

От ясеня изба выглядела иначе, чем из леса. Покрытые прихотливой резьбой створки ворот глухого высокого забора были открыты настежь, приглашая пройти к уютному дому, увитому виноградными лозами. Слюдяные окна прятались за листьями, застенчиво осматривая путников. По краям неширокой дорожки, протоптанной в пожухшей на солнце траве, росли полевые цветы.

Дверь в дом была открыта, и Фрейя безбоязненно прошла внутрь. Сердце Миронега екнуло, опасаясь засады. Доверчивость была не в моде в XII веке, и за открытой дверью вполне мог скрываться злоумышленник с ножом или кистенем. Да и клыки, растущие из дверной притолоки, не забылись еще. Пес Бога обогнал лекаря и процокал когтями по твердым доскам пола.