Текст книги "Спокойные времена"

Автор книги: Альфонсас Беляускас

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 28 страниц)

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Вот как оно бывает, Бриг, и не в книгах, а в жизни, самой взаправдашней: было все – не стало ничего. А ведь кто-нибудь скажет: неправдоподобно, неубедительно. И слитком, пожалуй, жестоко – две смерти сразу, в один и тот же день, даже, может, в один час, не знаю; две, и обо абсурдны; неужели это правда? Или их смысл, Бриг, именно в том, в этой бесцельной, на первый взгляд, гонке жизни и смерти, в их бешеной игре; кто кого? В той обыденности, обращенной в миф, призванный поучать человека, которая движет всей нашей жизнью? В той иллюзии покоя, какой поддался я, сын бурной поры, еще тогда, когда на все махнул рукой и в тряском, тарахтящем вагоне тех лет из самого захолустного сувалкийского уголка двинул в столицу, княжий город Вильнюс, с намерением все на свете – всю свою жизнь – начать сначала. И начал, и вроде бы не так плохо; чему-то, кажется, научился у прошлого; теперь придется доучиваться. И опять начинать все заново… Ведь жизнь, Бриг, – сплошное начало, неважно, сколько тебе лет и что ты пережил, и сплошная надежда. Надежда на то, что все еще переменится, да-да, причем в нужную тебе сторону, хотя, может, и это мираж, иллюзия? Даже если и так, Бриг, даже если только надежда – цена человеческой жизни, – примем ее, ведь не будь того… Тогда, Бриг, не имело бы вообще смысла жить на свете, и быть, и что-то делать, предпринимать, к чему-то стремиться… Ибо какой, Бриг, может быть смысл без веры и надежды, зачем ночь, если не ждать утра? И даже тогда, когда, казалось бы, надеяться не на что, когда воочию видишь, что все осталось во вчерашнем дне и ничего нет для сегодняшнего, – даже тогда, Бриг, надежда выручает нас. Ибо, повторяю: если бы и ее отнять – – – – – – – – —

Засвербило пронзительно, где-то в самом мозгу, и Глуоснис не вдруг понял, где находится; почудилось, что это она… Она, Марта, о которой он думал все эти дни и которую повсюду искал с того самого часа, как решил: он пойдет. Пойдет и скажет: неправда. Что «заложник», что хотела придержать ради себя… Неправда! Все, что он выкрикнул там, в кабинете Шачкуса, много лет назад, там, на базарной площади, под теми, висящими на скрученных синих проводах, тоскливо раскачивающимися лампами… Он не такой…

«Ах ты!..» – услышал голос и оглянулся: где же он все-таки? В больнице, стоит на лестничной площадке, прямо перед палатой «116», и усталыми глазами невыспавшегося человека смотрит прямо на Сонату, это она сказала: «Обязательно». И, видимо, не забыла своих слов, даже, может, поджидала его. Иначе как объяснить, что вот уже вечер (Марта все не возвращалась, Эма тоже, где-то в груди что-то настырно ныло), темно, а она все на работе? Дежурит? «Ах ты!.. – кажется, она больше удивилась, чем обрадовалась, хотя он все же послушал ее и приехал. – А мы с Казисом тебя ждали!..» – «Когда? – спросил он. – Сегодня?» – «Вчера!.. – Она улыбнулась так, чтобы он видел, какие у нее красивые и здоровые, как крепкие орешки, белые, как сахар-рафинад, зубы. – На банкете, тогда… ты ведь мне обещал…» – «Что?..» – чуть не вырвалось сквозь плотно сжатые губы: а вдруг правда? Вдруг он правда что-то ей обещал? Но она сказала: «Обязательно», – и он здесь. И он скажет Оне, что тогда… в кабинете у Шачкуса… «Не понял… – Соната с грустью покачала головой, орешки или сахар-рафинад уже были убраны на место; она даже сделала шаг по направлению к нему, как бы заслоняя собой дверь. – Ты, мой друг, опять меня не понял… А ведь все еще можно спасти…» – «Спасти? – Он пожал плечами. – Да что именно?..» – «Хотя бы репутацию…» – «Репутацию?» – Да… Твое доброе имя…» Он недоуменно посмотрел на нее: «Соната, я, честное слово, не совсем…» – «Ты – не совсем?.. – Она не мигая смотрела на него в упор. – Ты совсем… – покрутила пальцем у виска. – Дался тебе этот роман Казиса, ей-богу! Ну, вздумал человек поиграть…» – «Вот как – поиграть?» – «А почему бы нет? Запретить ему, что ли? Ведь каждый, говорят, по-своему… – «Ты полагаешь? – спросил Глуоснис, хотя вовсе не хотел, чтобы Соната в таком духе – как бы желая ему угодить – говорила о своем Даубарасе. («У него есть геи… – вспомнилось. – Ген настоящего мужчины… И уже потому лишь я с ним…» Когда это? А, когда-то и где-то; весь этот разговор становился несносным.) – По-твоему, это… игрушки?..» – «Я уверена… Каждый пенсионер нынче пишет. Оправдывает себя, поучает, наставляет других… Что в этом плохого? Думаешь, водку пить – лучше?..» – «Ну, товарищу Даубарасу эта опасность как будто…» – «Как знать, – вздохнула она, – кому что суждено… Что будет завтра с нами… Как бы прочно мы себя ни чувствовали – придут другие… Сколько вас осталось – довоенных, послевоенных… Все ли могилы мы знаем?..»

Глуоснис закрыл глаза, словно пытаясь что-то припомнить: показалось, что перед ним не Соната, а Даубарас, все тот же Даубарас, но говорила Соната словами Даубараса, хотя и не его голосом; и все же Глуоснис физически – как когда-то в Каунасе, да мало ли где! – чувствовал у себя на плече тяжелую, зовущую к повиновению руку… «Правда, Соната, – проговорил он, поглядывая через прикрытое белоснежным халатом округлое плечо на номер «116», – а что, если Оне все слышит… если она все слышит и… Та нашла время… и, я бы сказал, самую подходящую тему для такого случая…» – «А ты думал! – повела она глазами – живо и даже со злостью. – Что я жива одними аллергиями да диабетами своих больных? Только тем и живу? И я, Ауримас, интересуюсь… как все… И о жизни задумываюсь, и о будущем… И поверь, не всегда мне хочется только петь и веселиться…» – «Тогда к чему весь этот разговор?» – «Не прикидывайся, Ауримас!.. – Соната покачала головой. – Ты лучше моего знаешь, к чему… Ведь не свалится с тебя корона, а тем более голова, если ты возьмешь да и напечатаешь… разве у вас не идут и похуже?» – «Соната! – Он слегка задумался. – По-твоему, это так просто… печатать или не печатать…» – «Да ну!.. – Она повела рукой; блеснул камень дорогого перстня. – Да ну уж!.. Укрепить положение не пометало бы и тебе…» – «Как это?!.. – Он поморгал глазами, запах лекарств разъедал глаза. – Ты, Соната, сказала…» – «И сказала! – Она высвободила вереницу зубов-орешков, сахар-рафинад, обращенный в широкую улыбку. – Стараюсь, как видишь, для тебя!.. Ведь тебе, Ауримас, еще жить надо… редактировать или писать, чтоб другие редактировали…» – «Но… – он хрустнул пальцами (волнуется). – Но… насколько мне, Соната, известно… звонила ты вовсе не для того… а потому что в вашей больнице… в сто шестнадцатой палате…» – «Конечно… – взмахнула она рукой, и снова резким солнечным лучом – а то и беспредельно сытым благополучием и ослепительным самодовольством – вспыхнул камень в ее кольце, и браслет, и часы на гладком мягком запястье. – Конечно же, конечно не для того… но, к сожалению, наша больная уже не хочет тебя видеть…» Ничуть не скрывая своего превосходства («Как Даубарас, как Даубарас», – подумал Глуоснис), Соната обожгла его дерзким и вызывающим взглядом; Глуоснис вспыхнул. Это было глупо, он знал, так внезапно краснеть, как девица, но что он мог с собой поделать? «Прости, Соната… – пробормотал он. – Еще раз прости, но…» – «Да что я могу?! – Она задрала подбородок, заблестели дрожащие серьги-капельки. – Скажи: что?.. Если больная отказывается? Пропала охота, понимаешь? Желание больного для нас закон… Конечно, если это не каприз какой-нибудь и не психоз…» – «Пропусти меня, Соната!.. – воскликнул Глуоснис; он сам не заметил, как повысил голос. – Знала бы ты, как это важно для меня!..» – «Для тебя – это я знаю!.. – Соната покачала головой вместе с этими серьгами-капельками. – А для нее, Ауримас… Не хочет она видеть ни тебя, ни сына… Корпит он тут в архиве… хотя, говорит, однажды заходила… проверяла крыс…» – «Как это – крыс?.. – Глуоснис вытаращил глаза. – Каких крыс, Соната?..» – «А, успокойся… К тебе это отношения не имеет… И ты знай; ничего ей от вас не нужно… ни от кого… ей бы только выздороветь и вернуться на работу… После того как у нее побывал Шачкус… и повинился…» – «Шачкус? Какой?» – Глуоснис пронзил ее острым взглядом. Шачкус! «Тот самый, – кивнула Соната. – Майор милиции… Они, говорят, земляки… и в юности… кто там разберет… Но ей теперь как будто полегче… И я даже думаю, что при желании ты бы мог с ней в городе… у нее дома или еще где…»

«Дурак, дурак, дурак!.. – чуть не вслух разносил он себя, сходя вниз по лестнице, в гардероб. – Зачем приперся? На что надеялся? На отпущение грехов? Катарсис? На что?»

Обескураженный, разбитый, выдохшийся без остатка, держась за перила (люди уступали дорогу), он спустился в подвал, подал старенькой гардеробщице номерок, надел пальто. Почувствовал странный, какой-то внутренний озноб; он встряхнулся, на ходу нахлобучил чуть не на самые глаза черный, основательно измявшийся в кармане берет, открыл наружную дверь. И здесь было сыро, накрапывал дождик, задувал колючий ветер; он втянул голову в жесткий воротник пальто, сгорбившись добрел до стоянки автомобилей. Машины не было… «Оттерли куда-нибудь в сторонку…» – решил он, вспомнив, что оставил свободной коробку передач и совсем не включил тормоза; пригляделся внимательней. На почти пустой стоянке в вечернем сумраке стояли все те же «Жигули» с поцарапанным крылом и желтый «Москвич»; ни одной «Волги». Глуоснис сунул руку в карман пальто и пошарил там в поисках ключей; их не было. Он понял и, кипя досадой на самого себя, громко и отчаянно скрежетнул зубами…

Телефон все трезвонил, Глуоснис снял трубку и со вздохом приложил ее к уху: не она… Не Марта, к сожалению… Конечно, надо было остановить, удержать, превозмочь эту дурацкую, обволакивающую сознание злость, – нет, нет, оскорбленное самолюбие, – и догнать ее, обхватить, привести назад, уложить в постель… Или на диван в «зеленой» комнате, не все ли равно где, лишь бы уложить, укрыть, закутать, – только бы никуда не уходила, не рвалась уходить, никуда, ни к кому, ни к какому Повелителю, ни даже к врачу, к этому Раиле… Ауримас сам отвез бы ее… на своей машине… они могли бы даже поехать куда-нибудь вместе… вдруг она согласится… хотя бы в Друскининкай… в Любавас…

Дурак! В Любавас! В какой еще тебе Любавас?.. Где начало всего… Дурак!

– Что с тобой, Глуоснис?! – услышал он и съежился, да и голос был откуда-то изнутри, как бы из него самого: жирный, всем на свете довольный голос. – Чего ругаешься?!

– Слушаю.

– Ругаешься как сапожник, а не слушаешь!.. Третий раз звоню, а ты все… Даубарас это, старик. Казис Даубарас, ты слышишь?

– А, здорово! Не разобрал…

– Понимаю… – вздохнули там, на другом конце провода; и вздох этот снова прокатился по всем нервным окончаниям – как ветер или эхо от взрыва. – Понимаю и, знай, сочувствую… Так и не вернулась?

– Нет…

– Скверный случай… Соната меня просветила… – Даубарас помолчал, в трубке что-то продолжало потрескивать. Почему он молчит? Начальничек его? Этот хрипловатый властный голос? Так долго… – А дипломы ты все-таки…

– Какие дипломы?

– Юбилейные… Ты забыл их, Глуоснис, на столе… около винегретов и яиц в майонезе… Алло, Глуоснис, ты что замолк? Что-нибудь случилось еще?

Еще? Что же могло случиться ЕЩЕ?

– Ничего… Можете их в унитаз…

– Что? Что ты сказал?

– Все.

– Как это – все?

– Ну, дипломы эти… Утопите в унитазе.

– Ну… дружочек… Такою цинизма и неуважения…

– Помогай вам бог!.. Привет Сонате!

И грохнул трубку, и мазанул ладонью по упавшим на глаза волосам, и огляделся – где же он? Как и несколько минут назад. И опять, как несколько минут назад, взрывая наступившую внезапно, тысячами реактивных самолетов, – нет, нет: мириадами вечно дрожащих, вибрирующих, воющих космических тел и частиц клокочущую тишину, – снова где-то, как бы внутри него, настырно и требовательно заверещал телефон —

…Но, может, то было не в один и тот же день, Бриг? Скажем, через неделю, две? Потому что я и жил, и не жил, и был, и не был, как когда-то в Любавасе, в землянке, хотя расхаживал, ел, разговаривал – больше сам с собой; говорил я и с Мартой, Бриг…

«Марта, – сказал я, и ты, Бриг, не смейся надо мной, – я не предал тебя, Марта… Хотя и мог… как могла и ты… За что же мне такая кара, Марта?»

«Нет, Ауримас, ты меня предал…»

«Когда, Марта?»

«Когда поехал в Вильнюс… когда согласился уехать…»

«Но ведь, Марта, тогда…»

«Да, это я тебя подбила, уговорила… увезла… Но если бы ты был настоящим мужчиной…»

«Ну, Марта…»

«Ты мог остаться! Не уезжать! При желании ты бы мог добраться до Вильнюса и без Любаваса…»

«Наверное, нет».

«Ну, без меня… Мог!»

«Да нет же… раз уж мы уехали оба… вместе…»

«Мог!.. Достаточно было попросить у Шачкуса автомат и доказать, что все это неправда… ложь…»

«Что неправда? О чем ты, Марта?..»

«Что ты трус! Что дрожишь только за свою шкуру! Думаешь только о том, как бы уцелеть…»

«Но я пишу книги!»

«Ты? Книги?»

(Ясно, что этого Марте говорить нельзя. Мете – можно, Винге – можно. Даже Сонате или Оне. А вот Марте… даже сейчас…)

«Какие еще книги, Ауримас? Ты о чем?»

«О жизни…»

«Какой и чьей?»

«Ну, человеческой… ну, Марта, сама знаешь…»

«Знаю… И потому говорю: ты должен был остаться… так было бы лучше… Может, там ты нашел бы то, чего тебе не хватает по сей день, а не хватает той соли, той начинки, без которой вся жизнь имеет пресный, даже противный вкус… как накипь, шум…»

«Я повторяю: это ты меня вытащила…»

«И я повторю: откуда, Ауримас?»

«Из Любаваса!»

«Может, просто от Фульгентаса, а?.. От этого жалкого пьянчужки! От стола, к которому ты когда-то прилип как муха?..»

«Как муха?»

«Именно. Был бы ты настоящим мужчиной…»

«Опять! Опять ты об этом…»

«И буду!.. Если бы ты, Ауримас, был…»

«Настоящим мужчиной, да?»

«Ты бы…»

«Остался там, что ли? Ты это хочешь сказать, Марта?..»

«Спроси у Оне… Не так уж глупа эта деревенщина, не так наивна, Ауримас… И, может, даже я… ничего не видя вокруг себя…»

«Ошибалась? Да? И ты? Даже ты?»

«Может… даже… Может, даже я, Ауримас… Хотя у женщин о таких вещах не спрашивают: ошибалась, говоря о другой, или не ошибалась… И ты не спрашивай… Не узнаешь… Особенно, когда на пути у обеих…»

«Понял… Но… даже сейчас? Ты не скажешь, Марта, даже сейчас? Когда…»

«Даже сейчас».

«Ладно… Но… Если бы ты, Марта, не вынудила меня… не пришла бы и не увела на вокзал – нам сегодня, может, не пришлось бы так разговаривать… Так не слишком весело… И, может, даже… Сказать?»

«Какие уж между нами тайны, Ауримас…»

«Может, Марта, сегодня ты была бы женой, счастливой супругой большого поэта… И ничего бы не случилось, Марта…»

«Ах, перестань! Не смей об этом! Что ты знаешь? Что ты понимаешь!»

«Знаю, что ты… Не сердись на меня, Марта!.. Я глуп, но… И дурак имеет право высказаться… особенно после всего…»

«Ну, говори!..»

«Ты ведь Ирке завидуешь, Марта!..»

«Что ты – я?!»

«Да, Марта. А почему?..»

«Переста-ань!.. Вовсе не соображаешь, что говоришь! Особенно в последнее время… Что говоришь и особенно – что делаешь… Вот почему твоя дочь Эма… потому и дочь твоя Эма…»

«Молчи! Молчи! О ней… опять ты разрываешь мне…»

«Ты не знаешь женщин, Ауримас… Слышишь: не знаешь!.. И если бы тебе пришлось еще когда-нибудь искать подругу жизни – —»

– Вам посылка!.. – воскликнул юный, бодрый голос, едва лишь он отпер дверь; из-за плеча почтальона – девушки примерно Эминого возраста – улыбнулось солнце; солнце?

Он нахмурился. Значит, время идет, идет…

– Спасибо, – сказал он. – Большое вам спасибо.

– Не за что.

Дверь захлопнулась, опять потянуло сыростью; он без всякого интереса взглянул на кое-как кинутый на диван не то фанерный, не то картонный ящичек…

Дзинь…

– Винга?!..

– Я… – Не спеша затворила дверь (вспыхнуло солнце), вытерла о коврик туфли на желтой каучуковой подметке и снова входящих в моду узких каблуках. Посмотрелась в зеркало на стене. – Не ждал?

– Кто бы, Винга, мог подумать…

– Что посмею, да?

– Что так получится…

– Да. – Она взглянула на Глуосниса. – Никто… – Зачем-то обвела взглядом комнату. – Можно мне присесть? На минутку?

– Что ты, Винга!..

– Я ведь не знаю… можно ли мне зайти… имею ли я право…

Она пожала плечами, но села, положила на колени сумку, щелкнула замком, что-то поискала… Сигареты?

Но не вынула, ждет…

– Не хотела раньше беспокоить… – сказала она, глядя ему прямо в глаза; от ее взгляда ему стало не по себе. – Тем более не стану упрекать, что не приехал в Каунас, ну… на Девятый форт…

– Но, Винга!.. – Он с трудом вспоминал: на форт? Обещал? Опять? Опять… сначала…

– Это глупо, я знаю!.. И пришла я не затем, чтобы высказывать обиды…

Он вопросительно поднял глаза.

– Хочешь спросить: зачем, да? – Винга поморгала глазами. – Зачем я здесь?

– Я не спрашиваю, но…

– Я всегда это знала… не ты один… – Она крепко сжала ручку сумки, будто держалась за какую-то спасательную веревку. – Он меня растил, потому что… ну, доктор и моя мать… Понимаешь?

Он закусил губу.

– Не понял?.. Знал… и не понял? Как же так?

– Нет, нет!.. – покачал он головой. – Не то!.. Не хотел верить тому, что знал…

– Странно…

– Странно… Знать и не верить?

– Да.

– Поэтому ты… верил? Знал; ложь, и молчал?

– Может, и так.

Она вздохнула.

– Для кого это имеет значение, Глуоснис, – проговорила она, – что именно человеку лучше? Даже он сам и то не всегда…

– И потому… – Он исподлобья взглянул на нее. – Ты ездишь… туда-сюда… чтобы забыться?.. Или оправдать себя… Успокоить совесть…

– Вижу, ты правда не понял… Глуоснис… – По Вингиному лицу скользнула тень. Разочарования? Не в нем ли?.. – Ты ничего не сообразил, Глуоснис… – («Она говорит только – Глуоснис, ты слышишь?») – Неужели я могла найти то, чего никогда не было? Хотя должно было быть… и именно так, как я себе представляла, не иначе… потому что за это уже заплачено… Ну, в детстве я, может, правда верила в это… в эту ложь, в этот удушливый обман… Нет, нет: в голодный мираж… он был так нужен мне, поверь… Что и у меня что-то есть, пусть я не знаю, как родилась, и что-то настоящее, может, получше, чем у других… А потом… сам знаешь… привычка и осмысленная иллюзия… Зато там, вдали от дома… никакого Абдонаса и никакой…

Она о Марте? Он вдруг побледнел. Винга? Как она смеет? Здесь и сейчас? Сейчас?..

– Что же ты еще скажешь?.. – выкрикнул он, и это было непривычно – таким голосом, в таком тоне он с Вингой никогда не разговаривал. И сейчас, конечно, не стал бы, если бы… если бы она сама… – Что ты, Винга, еще… Зачем пришла? Ты хоть знаешь?

– Что я еще могу сказать?.. – Она приподняла плечи и улыбнулась грустной улыбкой, как умела только она одна, такую Вингу он знал неплохо. – Что еще… Разве то, что у меня, наверное, родится…

– Родится? – Он изумленно раскрыл глаза. – Только что ты мне сказала… что твой Абдонас… и ты… что вы не…

– Сказала… – Винга кивнула – знакомое, решительное и вместе с тем изящное движение. – Сказала только, что и сейчас скажу: родится… Ну, не от тебя, к сожалению… И… не от Абдонаса, но все равно… И ему уж не придется в канализационном люке… будем надеяться, что не придется…

– Ему? Ребенку?

– Ну, и мне… его матери… какая разница?.. Судьба одна и та же…

Она быстро отвернулась и даже поднесла к глазам руку, хотя глаза у нее, Глуоснис видел, были сухие, только сверкали каким-то странным, не виданным прежде упорством.

– Ну, а он… Абдонас? – спросил Глуоснис опять же повышенным тоном. Почему? Разве ему не все равно теперь, после всего? Как он?

– Он?.. – На Вингином лице не дрогнул ни один мускул. – Он достал новые марки… Полинезийские или какие-то… Если тебе интересно, можешь ему позвонить… И не бойся, меня там не будет… Больше не будет…

– Не будет?

– Не будет, – кивнула она. – Если можешь, дай сигаретку… Я свои забыла…

Он подал – впервые за все время их знакомства, – нет, нет, дружбы. Хотя по давним его принципам, еще молодой поры, женщина, которая курит… которой ты сам предлагаешь сигарету…

Спичку она зажгла сама.

Он устало прикрыл глаза: кончится… Сейчас, Глуоснис, пройдет. Прошло. Уже… И я, Марта, тебя не предал….

– Все… – произнес он едва слышно.

– Ты это… мне? – она встрепенулась.

– Себе. Только себе, Винга…

– Никуда не годится, Глуоснис… Наверное, придется тебе переменить манеры…

– Не думаю.

– Надо будет – задумаешься… Еще как задумаешься, Глуоснис… увидишь!..

Она встала. Гуки дрожали. Сумочка ерзала. Губы дрожали.

Но не произнесла ни слова, старательно обмотала горло шарфом, надела пальто, шагнула к двери.

– Но думаю… – встал и он. Точно со сна. Точно не он.

«Где же ты будешь? Где тебя искать?! – кажется, порывался крикнуть тот, прежний. – У Юодишюса?» Это было бы страшно; тот, другой в нем зажал рот. Глуоснис отвернулся.

«Не предал… – Он вернулся к себе в комнату. – Не-ет!»

А она ушла… Легко, как кусок пенопласта, толкнув дверь (опять это солнце), так же легко переступая, спустилась под цементную кровельку-козырек… Размахивая рукой, в которой тлела сигарета… потом светлые каблучки протукали по асфальту…

Теперь он вспомнил о посылке – о ящичке, не то фанерном, не то картонном, что лежал на диване; осторожно, словно внутри находилась мина, открыл.

Кукла!.. Как это, Глуоснис, – кукла?! Почему?!

«А… Эрика!..» – вспомнил он, вот уж кого позабыл так позабыл. Эту фрау… нет, нет… мадам! Эрика Кох из Кельна, первая хиппи среди аристократов и – помню, помню, помню! – аристократка mammy среди хиппи; напомаженная, надушенная старушка Европа, чей вздох… шуршание крахмальных кружев…

«Обещала прислать маски… – писала она на карточке с позолоченными краями, которая зачем-то была вложена в ручки нарядной куклы с выпуклыми, точно вопрошающими глазками, – но они показались мне слишком страшными, не хочу тебя пугать… («Меня? Что теперь может напугать… меня?..») Посылаю подарок понежней – я привезла эту куклу с собой из Кельна, но здесь ее и подарить некому, а ты говорил, твоя дочка (по-моему, Эмилия?) все еще поигрывает в куклы… Назовите ее Бригитой… Ну, БРИГ, – хорошо?..»

А вот еще письмо, уже в конверте.

«Эрики больше нет… – прочитал он и почувствовал, как кровь отхлынула от его лица. – Посылаю вам то, что нашел в отеле на столе… Кое-что нашел еще, но это пусть останется мне. Я любил ее, понимаете?.. Кох».

«Любил?.. – подумал Глуоснис. – Ты, Кох, любил? Но, может, любил и он, этот самый Рахман?.. У меня тоже когда-то была любовь… Да, Кох, и у меня тоже… когда-то…»

В голове гремели, глухо перекатывались какие-то тяжелые болты, верещали телефоны, и он понял, что сегодня пока еще не сможет работать…

1980