Текст книги "Спокойные времена"

Автор книги: Альфонсас Беляускас

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 28 страниц)

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

– Ты, дорогая?.. Приду, приду, подожди меня! Полистай там журнальчики, пока я… Которые я принес тебе и оставил на столе… для тебя, для тебя оставил… Там про шахиню…

– Неинтересно…

– А я думал… как раз для тебя…

– Скучно всю ночь напролет с журналами…

– А сколько сейчас времени? Поздно?..

– Это я должна спросить…

– Дорогая, да ты… кажется…

– Не сержусь, нет, нет!.. – (Фу, этот голос, она не умеет им владеть, а женщина должна уметь, надо…) – Я жду тебя…

– Ну, еще часик… Еще не кончилось, и я, пойми, не могу…

– А я могу?.. Так?.. Ждать здесь? Когда моя маманя… быть может… опять…

– Да ничего с ней не стрясется!.. Как ничего не стряслось по сей день… Ты можешь ей позвонить… сказать, что у подруги…

– Ну тебя!.. Прямо сейчас уши горят, как вспомню…

– Виноват, виноват, дорогая!.. Как всегда, сдаюсь!.. Так что жди меня, Эми… Расскажу кое-что интересненькое.

Короткие гудки в трубке. Трубка еще в руке, но уже мертва. Без его голоса. Без дыхания. Без этого «Эми»…

А как могло быть иначе? Она с грустью взглянула на дверь; почудилось, будто там что-то шуршит. Нет, тихо, кому бы там шуршать – мышей нет, повывели, повытравили еще в прошлом году.

«Мышки есть?..»

«Какие мышки?.. – удивилась Эма, тогда она тоже была в квартире одна и, повязав миниатюрный немецкий передничек, мыла посуду. – Откуда у нас взяться мышкам?..»

«Ну, они сейчас плодовитые!.. – улыбнулась старушенция. – А хозяин ваш дома?..»

«Хозяин? Какой хозяин?..»

«Каугенас… Товарищ Каугенас… Квартиросъемщик…»

«Что-нибудь передать ему?.. – Эма почувствовала, как краснеет открыла дверь пошире; вот оно что, ее приняли за… домработницу… Ладно, ушла бы она поскорей, эта странноватая женщина, лицо все в морщинах, а тусклые глаза с какой-то тоской разглядывали коридор, пытались заглянуть в комнату; ишь, высматривает… – Насчет мышей?..»

Но женщина уже двинулась к выходу, зачем-то кивала головой и уходила – пятясь и пристально разглядывая обстановку квартиры, ее, Эму; Эма поспешила запереться.

«Ну, Эми, дорогая… И надо же тебе обращать внимание на какую-то глупую незнакомую тетку!..» – удивился он, придя из своего скучнющего архива (она по его лицу видела, что работа у него прескучная).

«Но ведь я не домработница, правда?.. Скажи быстрей: правда?..»

«Что ты, Эми!.. Ты у меня английская принцесса!..»

«Не хочу я быть никакой принцессой!»

«Тогда будь Эми. Моей крошкой, моей дорогой Эми…»

Эми, Эми, Эми…

Как всегда, все эти пять лет. Уже пять… Вирга, слышишь? У тебя Дапкус, да? Старая развалина, чучело в готическом стиле? А у меня Единорог! Ты, подкрашенная со всех сторон Лизи, и во сне не узришь такого – до чего хорошо я придумала. Уже пять лет назад придумала. И ты, father, понятия не имеешь, и даже ты, матерь моя скорбящая, даже ты!.. Какой у меня уникальный, недоступный вашему разумению мир… Какой мир создала я сама для себя… Я, Эма…

«Ты чудо, Эми… Ты прелестный цветок! Самый красивый в Вильнюсе!..»

«Да ну!..»

«Правда! Ты красивая, Эми!..»

Красивая?.. Он сказал: ты, Эми, красивая? Единорог? Слышишь ты, Лизи? Слышишь, Дайва, Чарли и вся кодла? Вот что главнее всего, для нее, для Эмы: «красивая». Не «способная» или «одаренная» (это знаем и сами), а «красивая», какой она всегда хотела быть и какой, она знала, действительно была. Он понял ее. Единорог! Ведь она только женщина, женщина в домашнем переднике, и только. И все. (Говорю только себе.) Слышишь, мамуля? Женщина. То, что не у себя дома, – неважно. Будет и у себя. Да, у нее будет дом. Свой. И даже, может, получше твоего, маманя. По крайней мере, уютнее. А сама она будет для своего Единорога самой красивой…

Но что же он сегодня так долго? Ведь сказал: «Всего один часик, Эми!..» – а прошло уже целых шесть, и стол, с таким старанием накрытый, уже как будто потускнел (что же ей, целый вечер сидеть и листать эти дурацкие журналы?), и кофе холодный, и творожники (то, что он любит!), и только две рюмки, широкие, дымчатые, в точности как в этих самых журналах, бодро торчат посреди стола рядом с коньяком «Камю» – французским чудом, как он выражается, – а его все нет, и она не знает, почему, и вид у нее самый дурацкий в этом пошлом передничке с белыми кружавчиками и мокрой тряпкой (чистила газовую плиту) в руке («А хозяина нету… нашего хозяина нет дома…») – фу!

Ей и смотреть не хотелось в тот угол, где высилась целая горка журналов, и томило ее не то, что его нет дома (бывало такое и раньше) – придет, – а то, что будет дальше. Возможно, впервые она так остро ощутила свое одиночество – здесь. В ЕГО доме, и впервые задумалась всерьез: что же дальше? Она встала и налила себе коньяка.

Тогда опять зазвонил телефон.

С самого утра ей казалось, будто кто-то за ней следит. Она не могла сказать, кто именно, – может, отец, – но была уверена, что так оно и есть; это было так же верно, как то, что нынче четверг и что она вот едет на троллике, да еще куда, – можно сказать, в милицию! Ну, не «по делу», не по повестке, а, как ни смешно, на свидание; конечно, не к тому (пропади он пропадом), а к… Смешно самой признаться: к этому Гайлюсу, из книжного, который изловил ее тогда, в Жирмунай; что-то он скажет ей сегодня? А ведь она хорошо помнит, как он крикнул: «А это оставляете?..» – про сумку… и как он смотрел – пристально и с удивлением – тогда, в милиции. И какого черта она к нему едет? Ну, не к нему в милицию (этого еще не хватало!), а к Опере, к каскадам, хотя уже и холодно, хотя и осень, как поет Сальваторе Адамо, – еще одна осень в недолгой жизни человека. Недолгой? А что вы думаете – полных девятнадцать, скоро будет двадцать, а когда человеку исполняется двадцать лет… Это поперечное сечение всего сразу, барьер, Эми, стена, за которой, приставив ладонь к глазам, на тебя глядит какая-то совсем иная, ни капельки не похожая на теперешнюю, жизнь; чуешь? Усваиваешь? Ты, ты, шобыэтта, ты, заводила, ЭВМ своей «кодлы», мозговой трест (кто первый это выдумал – Чарли? Тедди? Неважно), хотя все это никчемно и глупо, даже младенчески наивно – эта их игра в «кодлу», – ты Эма, вот и все, ты студентка Глуосните (заботами мамочки из института еще не выперли), таким вот, довольно странным, но единственным тебе доступным Способом мстящая ему… то есть им обоим, обоим родителям. За что? Сами знаете! Нет свободы, вот за что! Не понимаете вы нас! Лезете с этой учебой, с дурацкими зачетами, сессиями – больно нужно! Это главное… Что еще? Ага, скаредничаете, деньгу зажимаете, не даете пожить! Как?! Как нам хочется, вот как… Как нам в голову стукнет… Несолидно? А это уж, знаете, кому как!.. Мы ведь вас не контролировали, вот и вы будьте столь любезны и добры… Чего же ты, Эма, хочешь? Знаешь? Знаю, – чего-нибудь… Ну, понимаешь, чего-нибудь, только не того, что даешь мне ты, что вы все даете нам… попрятались по комнатам, как по чердакам – не с кем пообщаться, а хочется… вы и не представляете, как человеку хочется с кем-то общаться., разговаривать, быть, – понятно тебе, father? Быть!.. Ну и будь, пожалуйста, будь? С кем же father? С тобой, что ли? Илы с маманей? С нашей матерью скорбящей? Давай не будем трогать маму! А почему? Потому что она… наша мама… У, если бы вы знали, если бы кто-нибудь понимал, как меня гнетет ее бесконечная болезнь… как сковывает, давит, лишает всякой воли… если бы не болящая наша маменька, я бы, может, в этот наш дом… совсем не являлась… Ты губишь ее, Эма, убиваешь!.. Я?.. Такими разговорами, своим поведением. А что я сделала? Что плохого? Искупалась и читаю. Ничего я ей не сделала. (Двое суток не приходила, ну и что: мне было весело. И хорошо… Знал бы кто-нибудь, как мне было хорошо с тобой, Единорог!..) У мамы приступ?.. Старые дела. Таблетки. Успокоительные, снотворные, медицина… Тем и убиваешь, что ничего не делаешь. Ничего нужного. Хоть бы заглянула, показалась, хоть бы слово кинула… Мамане? А что я ей скажу? Что она уже не человек, а только своя собственная тень?.. Вернее, твоя тень… Серо-желтая… Страшно, Эма! Что ты говоришь!.. Такое о матери?! Ты даже представить не можешь, как там, на фронте, мы тосковали по дому, по своим матерям!.. И я по своей. Хотя ее давно не было… И все равно… Бывало, и побранит, и тычка даст – и все это потом казалось счастьем… Все, все, Эма!.. Это тебе, а не мне… То ты, а то я!! Я другая. И вообще зачем она меня родила такую?.. Зачем произвела на свет?.. Ну, какую, Эма?.. А такую: неприкаянную… никому не нужную… Никому. Никому – – – – – – – – —

И все-таки: неужели никому, Эма? (Это я себя спрашиваю, с утра, сегодня…) В самом деле: никому? А ему, Единорогу? Своей тайне, единственной радости. Коснись меня – и я стану сама собой, дотронься – и обрету цель… Ее нет, не было, не будет… но ты только дотронься, и я… Ведь я могу иметь цель… Ведь я не совсем еще дура? Как ты считаешь, Единорог? Ведь ты знаешь меня лучше, чем маманя или father, лучше всех. Мне скоро двадцать, ого, и мы вместе… Вместе, Единорог… мы с тобой, мы с тобой, мы… И цель… мы могли бы иметь, правда? Оба? Вместе? Одну общую цель… мы с тобой вдвоем… Об этом мы с тобой поговорим, обязательно, еще сегодня… именно сегодня, в день рождения предка, мы будем говорить как двое взрослых людей… которых свели звезды… вот…

И она улыбнулась – тут, в троллике, – не то ЕМУ, не то себе, а может, кому-то еще, может, например, Гайлюсу, этому симпатяге дружиннику, который – вот он, – озабоченно пригнувшись, шпарит мимо памятника Черняховскому; может, Эма появится раньше?

А что вы думаете! Из дома чем раньше, тем лучше (если не на фак), а сегодня тем более, сегодня же юбилейчик ее father’a, я сегодня маманя заявилась к Эме в комнату… даже без привычного разноса – накурено, мол, – ошеломила… Розы? Получше? После лекций? Нда, купит. Съездит к «Стене плача» на цветочный рынок и купит, гони монету. Не веришь? Увидишь: куплю и притащу. Охапку роз пааа-почке…

Ее прямо передернуло, когда она представила себе эту картину: примерная дочь в белом атласном воротничке, рот до ушей, с букетом роз – и купающийся в лучах семейного благополучия папаша (папулечка, папанчик, папарелло) в черном смокинге, белоснежной сорочке с антрацитово-черной праздничной «бабочкой» под подбородком, выскобленным до синевы, – где-то она такое видела, в каком-то фильме – сентиментальном и потому забытом; теперь не те времена! Теперь, father, благодари судьбу, если я вообще терплю тебя (если все еще – ты должен бы понять, Единорог, – живу с ним под одной крышей; неужели он думает: забыла?..). Ничего я не забыла, отееец, не забыла – ведь и ты ничего не забываешь, а я… Эма Глуосните… твоя Эма… все-таки я твоя дочь, и хотя тебе кажется, что со мной лучше всего раз-: говаривать таким путем, как тогда… как в тот раз, навсегда нас разлучивший… когда, потеряв терпение, я этой мусоркой… двухнедельным этим смрадом…

Она схватила розы, которые везла рядом с собой на пустом сиденье, сгребла их в охапку, как какие-нибудь дрова, и выскочила из троллейбуса чуть не на ходу; Эма спешила. Она и сама не знала, что ее так подхлестывало, не давало задуматься, собраться с мыслями, а те, как на грех, усиленно одолевали ее с самого утра; а может, нежелание, вернее, страх встречи с отцом, которого благополучно избегала уже целую неделю; что могла Эма ему сказать? Попросить прощения? Ну, по случаю дня рождения? (Но ведь это он должен просить прощения за ту пощечину!) Обещать исправиться? Фу!

Она громко закашлялась и сплюнула прямо на газон, какой-то прохожий оглянулся и недовольно покачал головой, тоже какой-то старикашка; пришлось прибавить шагу.

– Хелло! – крикнула она издалека, завидев Гайлюса на красном гранитном парапете у фонтана, разумеется опять пересохшего, задушенного илом; над ним, точно скала в медной зелени мха, нависло здание Оперного театра. – Я не слишком рано?

– По-моему, нет… – Он встал с парапета; Эма увидела, какой он высокий, как краснеет и как хорош собой. Волевой, выступающий вперед подбородок. – Такое никогда не бывает слишком рано…

– Никогда? Значит, все-таки бывает?

– Изредка… – Гайлюс улыбнулся уголками губ, взглядом зацепил букет, который она держала по-прежнему в охапке. – А это кому – мне?

– Захотел!.. Father’y!

– Кому, кому? – Он явно не понял.

– Отцу.

И опять пригляделась к нему: бровастый, быстроглазый, кажется, слегка надушенный, ничем не напоминает того парня, с которым довелось иметь дело при обстоятельствах не самых приятных; что ему нужно от нее сегодня?

– Отцу?!.. – переспросил он. – Эти розы – отцу?

Кажется, он искренне изумился и так пристально уставился на нее, что Эма заподозрила, что оговорилась, сморозила что-нибудь… Или он знает? Неужели знает, что Эма с father’oм?.. Со своим пааапочкой…

– А с чего ты взял… почему ты считаешь… – Она ухмыльнулась и спрятала эту ухмылку в розы, которые неловко прижимала к себе. – Я не могу розы… отцу?..

Она вовсе не то хотела сказать и не то все время думала – какой у нее отееец, – но, может, это все-таки ее личное дело? Только ее собственное. Потому что никто – даже Единорог – не поймет, не сможет понять, но вникнет, почему Эма так не любит своего father’a и почему из-за того – она знает, знает, знает! – так терзается; если бы ей не нужен был отец… Но она знает: нужен, и с каждым днем все больше, ей ведь ни посоветоваться не с кем, ни… Мы бегали по льду, папа, по только что замерзшей речке, жуть! И я боялась, отец, да, но бежала, как и все, не отстала, скакала по льдинам, потому что иначе было нельзя… потому что надо со всеми и именно так… Была ночь, звезды светили, кто-то орал: кончайте, дурные, назад, идиоты!.. Глупо, правда? Очень даже, папа, очень, но мы… Ребята предложили, ну и… Него-то нам хочется, отец! Интересного! Не серого, не пресного! Захватывающего чего-то, геройского!.. Чего именно? Если бы мы знали!.. Если бы знали… У старшего поколения была революция, подполье, война… Война против проклятого фашизма, которую мы знаем только по книгам да по фильмам… В Чили бы – вот это да! Во Вьетнам, Камбоджу! Намибию! Или Эфиопию! Или совсем на другие планеты… с астронавтами… там кухарить для них или… скрасить существование какому-нибудь смельчаку… помочь чем-нибудь… Если это возможно – в состоянии-то невесомости… Делать что угодно и где угодно, только не быть дома, отец, с тобой и маманей… не в институте у Накайте… а быть там, где все повое и все другое… и где нет, где не может быть этой преснятины… Я хочу, отец, пылать, сверкать, пламенеть… и всегда быть красивой… И я могу, поверь!..

Так или иначе, не имеет значения, – в ту ночь дома, когда она, как всегда, под утро вернулась из города и когда отец, в мятых, закрутившихся вокруг бедер трусах и оттого жалкий, пришлепал отпирать дверь, где-то глуховато-хрипло, как износившийся паровоз, покряхтывала маманя…

– Вовсе я так не считаю… – наконец услышала она и вернулась туда, где была, – к фонтану у здания Оперы, скалой нависшего над ними. Гайлюс шел рядом, держал ее правую руку в своей теплой, слегка шершавой пятерне и что-то говорил; левой рукой Эма принимала к себе розы – розы для пааапочки – и с удивлением отметила про себя, что выпал какой-то промежуток времени, будто незримые ножницы – раз – и вырезали его из памяти; она постаралась сосредоточиться.

– Тогда почему ты удивляешься?..

– Да нет, я так… – Он умолк. – Я ни роз, ни еще чего-нибудь такого… никогда… своему отцу…

– А почему? – Эма насторожилась.

– Потому что он… Потому что… нет у меня отца… Сидит…

– Как?..

– Да. За воровство. Хищение на заводе. И потому я… на его место к станку… после школы… Чтобы не думали, что мы все такие… Висмантасы… – Он чуть наклонил голову и заглянул ей прямо в глаза; это Эме понравилось. – Я очень рад… что ты пришла сюда… Все-таки я – это я, а ты… Твой отец…

– Молчи!.. – Она приподнялась на цыпочки и зажала ему рот ладонью; сама удивилась, как это легко и просто у нее вышло. – Ничего не говори! Много ты знаешь! О нас! Обо мне! Ничего не знаешь!

– Может, все-таки кое-что…

– Ничего!.. Думаешь, если сцапали там… в тот раз… так уж… А если я не могла иначе?.. Может, мне нужно было так… понимаешь? Ничего ты, парень, не разумеешь… ни черта!

– Что-нибудь я все-таки понимаю… Придумали развлечение…

– Ах, молчи ты, молчи!.. – Она резко отвернулась. – Развлечение! А если это прыжок, взлет! Если из этой серости…

– Какой серости? – Он выпустил ее руку, но тут же снова взял, гораздо крепче. – В чем серость, Эма?.. Ты умный человек, вот и скажи… Ведь ты умная, я знаю…

– С чего ты взял?!

– Ты много читала.

– Ну уж…

– Факт.

– А ты?.. Ты чего?.. – Эма остановилась; они уже не то второй, не то третий раз обошли округ Оперы – огромного стакана в медно-никелевом подстаканнике, пару лет назад возникшего посреди города; а еще это здание малость напоминало те прямоугольные дырчатые ящики, в которых по магазинам развозят пиво, и там сквозь металлические ячеи блестит стекло («Даже не знаю, как там, внутри», – пришло в голову); мимо, отбрасывая по сторонам желтые тополиные листья, проносились машины. – Зачем я тебе понадобилась, да еще так спешно?

Он, видимо, ожидал этого вопроса, так как нимало не растерялся, понимающе (привычка? стиль? свойство характера?) улыбнулся, едва шевельнув тонкими губами и даже зачем-то потерся своим внушительным подбородком о плечо – о лиловую с зеленым кантом куртку. И ответил не сразу, взвешивая каждое слово.

– Я?.. Чего я хочу?.. – Он свел брови, потом у него снова разгладилась переносица. – Просто встретиться… Встретиться и поговорить…

– Со мной?!..

– Да… а что?

– Ничего… – пожала она плечами («Ну, а этот… куда пригласит?..»). – Мы ведь уже встречались…

– Да, два раза… – кивнул Гайлюс. – А может, и больше… По-моему, все, кто читает одинаковые книги, как бы встречаются друг с другом… становятся вроде знакомыми…

– Оригинально… Тогда, выходит… у нас в городе сплошные знакомые? Целый Вильнюс знакомых?

– Почему бы и нет?

– Потому что нет!.. – Теперь засмеялась Эма. – Потому что это невозможно… Вот мы разговариваем, а незнакомы… Совсем!.. Хоть и живем в одном городе, ходим по тем же самым улицам… И, допустим, даже читаем одни и те же книги…

– Да… – согласился он. – Когда я услышал от тебя об этой дороге в Мексико…

– Мехико! В город Мехико государства Мексика!.. Мехико-сити!..

– Ну, в общем, об этом подонистом Мориарти…

– Подонистом?!.. Мориарти – подонистый?

– А по-твоему, нет? Золотой слиток? Гниль! По уши в тине…

– А мы?.. – вздохнула она.

– Ты что?.. – Он покачал головой. У него и волосы были красивые – черные, вьющиеся. – Только единицы. Взять хотя бы наш завод: на пять тысяч рабочих наберется… от силы… ну, я не считал…

– Я говорю о своей компашке…

– Плохо, что других не знаешь… Не таких, как этот ваш Дин…

– Дался тебе этот Дин!

– Не в том дело. Ведь это правда…

– Что – правда и какая?

– Самая обыкновенная… Что у них за душой – у такого вот Дина, ты подумала? Ну, буйствует, гуляет, шпарит по автострадам… Любит девок…

(«А отец!.. – дрогнуло что-то у нее внутри. – A father!..»)

– Странный вопрос…

– Нисколько! – Он опять качнул головой и снова, как он уже делал раньше, свел густые черные брови. – Вовсе нет, деточка!..

– Я тебе не деточка!.. И, учти, не «кадр»!..

– Учтем… ладно! – дернул он углами губ, кажется ничуть не смутившись. – Все равно послушай… Он за что-нибудь отвечает? Ни за что твой Дин Мориарти не в ответе, совсем ни за что… А мы… а наша молодежь…

– Так, так, я слушаю… – Она поджала губу, как это делала Накайте. – Торопись, время кончается. Академический час на исходе.

– Не сбивай, ладно? Все равно доскажу… В общем, мы отвечаем за все, слышишь? За то, что есть, и за то, что будет, поняла? Даже за то, что будет!..

– За все государство, что ли? – Эма улыбнулась. – За степи, горы и моря!..

– За все!

– Ишь ты!

Он как будто не расслышал иронии в ее голосе.

– И даже за других!.. В этом мире… Пока в нем столько несправедливости…

– Ты что, пророк?..

– Но в первую очередь отвечаем за себя… Зачем трудимся. Ради чего живем. Что делаем… Это самое главное: отвечать за себя самих!

– Аа… – она зевнула. – Вот зачем ты звонил: хотел прочесть лекцию о цели в жизни… Моральный облик нашего современника… А если мне ничего этого не нужно?

– Чего? Цели в жизни?

– Лекций этих. Если у меня дома и по такие профессора проживают… Послушал бы ты моего father’s! Или матушку! Но, уверяю тебя, мне все эти заповеди… как говорит один чувак, до фонаря. Тот, помнишь, патлатый такой, из Киртимай…

– Что ж, образец красноречия… – улыбнулся Гайлюс.

– Зато верно!.. И я бы попросила о моих друзьях… конечно, если можешь…

– Могу, могу!.. – согласился он. – Но все-таки скажу: жаль, что ты не знаешь других!

– А я стараюсь!.. – Эма насмешливо посмотрела ему в глаза. – Не видишь, стараюсь вовсю… Только услышала твой голос – цап розы и бегом… ха-а!..

Она так резко захохотала и до того громко, что он почему-то оглянулся и посмотрел по сторонам, – но, может, ей только показалось, что оглянулся, так как обернулась-то она, иначе разве она увидела бы Чарли? Да, да, их доблестный тарабанщик по клавишам прохаживался по противоположной стороне улицы и без всякой определенной цели изучал витрину магазина детских игрушек; на черта ему игрушки?

– Может, все-таки поговорим серьезно, Эма?.. – сказал Гайлюс, когда она так же вдруг умолкла, как раньше засмеялась, и, точно загипнотизированная, уставилась на Чарли, на сгорбленный силуэт с головой, глубоко упрятанной в капюшон куртки. – Возьмем и поговорим… Долго надоедать не буду…

– Ах, мне пора!.. – Она вся сразу как будто встряхнулась; а ведь какое ей дело до Чарли!.. У нее ключ от… – Так можно закоченеть… решая мировые проблемы…

– Тогда, может… – он показал глазами на переулок, за которым, он знал, было кафе. – Конечно, если оно открыто…

– Что ты!.. Там только с часу… – Она покачала головой; хотелось закурить (Гайлюс, как ей казалось, не курил) и глотнуть кофе. – Так что… пока…

Но он все не отпускал ее руку, и Эма опять повернулась лицом к витрине игрушек; Чарли там не было. И вдруг ей стало страшно.

– Ты дрожишь, Эма!.. – сказал Гайлюс, схватил обе ее руки и начал их растирать; пальцы ощутили тупую боль, Эма попыталась вырваться.

– Ну, не надо, не надо!.. Я пошла! Мне пора! Пойду!

И опять посмотрела туда, через дорогу: никого…

– Нет, нет! – продолжая держать ее пальцы в своих ладонях, покачал он головой. – Не пущу! Никуда!..

– Как это?

– Очень просто! Не отпущу, и все! Не забывай: я милиция! Народная дружина! Гром и молния!

– Я пошла!

– Не пущу, пока вот эту книгу…

Он и вправду вынул из-за пазухи книгу – прямо-таки выхватил, – потертую и без суперобложки, без этой глянцевой бумажки, но очень знакомую; она сообразила, что это последняя книга ее отца.

– Ты бы не отказалась, а? Своему отцу… Может, он сделает надпись… или просто автограф… это будет у нас первый такой экземпляр… Наша бригада…

– Бригада?

– Ну да, электриков-монтажников… Двенадцать человек… Мы договорились собрать общую библиотеку… Узнаем, когда в какой магазин поступят новинки, бежим в очередь и… А потом книги, которые прочли, приносим в бригаду, чтобы другие прочитали. Обсуждаем, каждый высказывает свое мнение… Интересно, знаешь!.. А… когда вот познакомился с тобой… ведь ты дочь Глуосниса… я решил… то есть мы все решили просить тебя, чтобы ты… попросила у отца… сделать нам надпись на книге…

Эма вдруг покраснела и удивленно взглянула на него: вот оно что! Отец! Father! Опять! Мало того, что сегодня она с этой дурацкой метлой… с этими розами, со всей этой сентиментальной бутафорией в английском стиле!.. А этот тип в самом деле полагает, что Эма со своим милым папочкой… гм, с father’oм… душа в душу…

– А вот бы вам… – протянула она, – самим, а? Тебе, например, самому?..

– Мне? Не пойду же я к вам в дом!

– Почему? У нас, в общем-то, ни холеры, ни чумы…

– Брось, не шути!

– В чем же дело? Боишься?

– Да, боюсь… – кивнул он.

Он вроде правда растерян?

– Ты что… серьезно?

– Боюсь, честное слово. В таких семьях я никогда…

– Ха-а! – Эма искренне расхохоталась. И протянула ему назад эту книгу – отцовскую. – Нашел кого бояться… пааапочку…

– А то кого же… Тебя, что ли?

– Меня?

– А в общем… По-моему, я действительно начинаю тебя…

– Ты?.. Славная народная дружина?

– Иронию оставим на потом. Вдруг пригодится.

– Думаешь?

– Надеюсь. Я всегда надеюсь, Эма… Может, тем и примечателен…

Он снова – и достаточно иронично – дернул уголками губ.

– И на что же?.. – Эма не замечала иронии. – Как по-твоему, какое оно будет, это «потом»? И кто может быть уверен, что будет это самое «потом»?!

– Ну, деточка!.. – Гайлюс широко улыбнулся – уже не только губами, а, казалось, всем лицом; это была широкая и добрая улыбка человека, знающего, чего он хочет; Эме нравились такие лица. – А как же иначе? Ведь иначе мы бы никогда из своих допотопных клумп… Если бы, Эма, мы на заводе думали иначе, разве тогда…

– То на заводе, а то…

– Но ведь люди везде есть люди. И ведь нам, Эма, многое дано. Все, что нам нужно… А чего нет, то… надеюсь… будет, да, – все, чего пожелаем!.. Мне двадцать два, а тебе?..

– Сколько-нибудь и мне…

– Ну, не имеет значения… Но ты учти: если я когда-нибудь соберусь с духом… и как-нибудь под вечер к вам… к тебе… и к твоему отцу… Передай ему…

– Прощай! Прощай! Прощай!.. – крикнула Эма. Она опять увидела Чарли: тот, по-прежнему в низко нахлобученном капюшоне, в широченных затрепанных джинсах, поглощенный, казалось, одним лишь собой, сосредоточенно шагал в переулок, где кафе. Но Эма поняла: видел! Чарли, тарабанщик, только что видел ее с «кадром», и посему… – Пока! Чао!.. Ча-ао!..

И чуть не одним прыжком подскочила к затормозившему неподалеку такси (хорошо, хоть валюта была); Гайлюс помахал ей рукой.

– Привет отцу! От всей бригады! – крикнул он вдогонку. – Поздравь с юбилеем! Мы знаем! Ты не сказала, а мы знаем… Жди меня!.. Эма, слышишь: жди!..

И вот она ждет. Здесь, в Лаздинай, куда прикатила на такси (выложила всю сдачу от покупки роз), здесь в ЕГО жилище, у ЕГО окна (ожерелья огней змеились к реке), на ЕГО диване… листает ЕГО журналы… ЕГО… Единорога…

А ЕГО нет… Хотя уже два, три, четыре, хотя и розы в кувшине (те, пааапочкины) уже утратили свою первозданную росистую свежесть и матово-красным пятном чуть высветляют сумрак в углу над журнальным столиком, хотя… А, спать хочется, больше ничего, совсем ничего больше, – слышишь, Единорог: спать. Так долго ждать – ну, час, от силы два, но не целую же ночь… Авария? Хулиганы? Разве можно не приходить так долго! Он же знает, что Эма здесь, что Эма ждет его, – как всегда в последнее время, у нее и ключ есть, – что ей больше некуда податься, особенно среди ночи и особенно сегодня, в такой день (прошу прощения: ночь); ее можно было бы понять, ее, Эму… Мамуля, можно не сомневаться, лежит на своем диване и пьет свои любимые таблеточки, а отец… ее прославленный пааапочка… Каково ему сейчас?.. У этих старцев празднички иногда удаются не хуже, чем у них, у кодлы, – с той лишь разницей, что у тех с финансами получше…

Да какое ей дело сейчас до этого – до их праздников и финансов? ЕГО нет… Кофе остыл, нервы на взводе, розы, которые ты как последняя дурочка приперла сюда и поставила в кувшине на столик (не у отца, нет, нет!), рассеяли свой аромат по всей ЕГО квартире, задрапированной в желтые портьеры, устланной коврами, – где она вроде домработницы, – засела, видите ли, такая-сякая-разэтакая, в сущности никому на свете не нужная Эма, студентка не студентка, бродяжка не бродяжка, человек не человек… для одних – шобыэтта, клевая чувиха с Заречья, для других – для такого вот Гайлюса… Какого? – она тряхнула головой. – Какого все-таки?.. Кому ты можешь рассказать о нем – Чарли, да? Или Единорогу? Которого ночь напролет поджидаешь… которого тебе, говорят, сами звезды… эти тяжеленные, беспорядочно растыканные по небу микрорайона звезды Эмы Глуосните – —

Звонок прозвучал так неожиданно и грозно, что она как ужаленная вскочила с дивана, где вроде задремала, и стремглав кинулась к двери: ОН! Не успела даже взбить рукой растрепанные, упавшие на глаза волосы.

– Кто? – негромко спросила и опять услышала звонок – теперь уже совершенно отчетливо в ЕГО кабинете; спотыкаясь, бросилась туда, к телефону; не успела даже свет включить.

– Будьте любезны, Алоизаса, – услышала она мелодичный и какой-то властный альт где-то там, в ночи. – Пожалуйста, позовите к телефону товарища Каугенаса…

– Его нет… – ответила Эма безучастно, как автомат; она все еще чувствовала себя как во сне; значит, крепко уснула. Алоизаса? – Его нет дома…

– Нет? – альт удивился. – Как это нет?.. Не вернулся?..

– Нет, сударыня, не вернулся… – Рука с трубкой свесилась вниз. – Так что, сударыня, смею доложить…

Глупости! Глупости!.. Тот самый голос!.. Тот, который она уже знает, – как-то было, когда Эма тоже сидела здесь одна… по сегодня… среди ночи… даже под утро…

Ей все казалось, что она спит: сидит за столом, сжимает в руке телефонную трубку, а сама спит; звонят? Сейчас? ЕМУ? Она уже не только слышала, она видела ее, эту женщину, выплывающую невесть откуда среди ночи, – ее толстые, жирно намазанные (именно толстые и жирно намазанные) губы и пышную грудь; неужели все это правда? Вдруг только сон? И она, эта женщина, – тоже?

Непроизвольно оперлась на край стола.

– А жаль… – протянул на другом конце провода повелительный альт. – Очень и очень жаль… Впопыхах забыла ему кое-что сказать…

Она? Впопыхах? ЕМУ? Эма даже зубами клацнула.

– А кто это звонит?.. – спросила она, окончательно проснувшись, и сама различила в своем голосе нескрываемую злость; лихая шобыэтта могла бы и не проявлять такой заинтересованности. А тем более – домработница. – В такое время… гм…

– А это уж я выбираю… время… – улыбнулся альт (да, Эма видела: именно улыбнулся). – Извините. Спокойной ночи, деточка.

И щелк рычажком – там, в ночи, на конце провода; Эма вернулась к столу, будто нечто обдумывая, погладила бутылку «Камю».

«Чокнутая! Пыльным мешком ударенная! Идиотка! – напустилась она на себя. – И это ты – Глуосните?!..»

Теперь она отчетливо расслышала возню у двери; живо юркнула в комнату, где только что была, бросилась на диван, отвернулась к стене и накинула на ноги плед; ОН долго возился с замком. Возможно, искал ключ и не попадал в скважину, дрожали руки, – наверное, бывает такое, когда совесть нечиста или если под мухой; Эма боялась дохнуть.

Но и Он, судя по всему, ничуть не спешил ее увидеть; управившись наконец с замком, ОН снял в коридоре плащ и туфли, в одних носках на цыпочках пробрался к себе в кабинет, где стоял еще один диван; вскоре оттуда послышался негромкий, но довольно размеренный храп усталого человека…