332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Александр Лавров » Россия и Запад » Текст книги (страница 22)
Россия и Запад
  • Текст добавлен: 15 октября 2016, 06:22

Текст книги "Россия и Запад"


Автор книги: Александр Лавров


Соавторы: Михаил Безродный,Николай Богомолов



сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 39 страниц)

Единорог, присутствующий в заглавии, распространяет свои качества на все стихотворения раздела. Мир лежит во зле: «Грядет на ны Сын Бездны семирогий![663]663
  «Семирогий» встречается еще один раз, в положительном контексте: «И семирогие кометы / На пир бессмертия закличем» («Товарищ» [ «Революцию и Матерь света…»], 1918).


[Закрыть]
» («Громовые, владычные шаги…»). Единорог противостоит – как противоядие, как противоборствующая сила – семирогому бесу и другим «многохоботным» чудовищам: «Страсть многохоботным удом / Множит пылающих чад» («Неугасимое пламя…», из цикла «Спас»).

Необходимо духовное преображение, которое осуществляется посредством единорога. Единорог выступает как оплодотворяющая сила и соответствует главной теме «Долины Единорога» – проникновению божественного начала в материю (человека или природы). Душа – дева, ждущая Жениха небесного (образом которого является единорог) и соединения с ним: «Милый, явись, я – супруга, / Ты же – сладчайший жених» («Неугасимое пламя…»).

Долина – это весь мир, по которому ходит единорог. Но долина (женского рода) есть и нива (36 раз употребляется у Клюева), лоно матери и Матери-Земли, готовое для приятия семени: «Лавой семя вскипит, изначальным хотеньем / Дастся солнцу – купель, долу – племя богов» («Будет брачная ночь, совершение тайн…»). Долина может истолковываться также в плане «геоантропографических» автоописаний клюевской плоти: «Есть берег сосцов, знойных ягодиц остров, / Долина пахов, плоскогорье колен» («Четвертый Рим»)[664]664
  Ср.: «„Я здесь“ – ответило мне тело…», стих 15-й.


[Закрыть]
. Противопоставляя своего Христа Христу А. Белого (у него он «только монада <…> только лилия, самодовлеющая в белизне»), Клюев пишет:

…Для меня Христос – вечная, неиссякаемая удойная сила, член, рассекающий миры во влагалище, и в нашем мире прорезавшийся залупкой – вещественным солнцем, золотым семенем непрерывно оплодотворяющий корову и бабу, пихту и пчелу, мир воздушный и преисподний – огненный[665]665
  Клюев Н. Словесное древо / Сост. В. П. Гарнина. СПб., 2003. С. 53 (Запись 1922 г.).


[Закрыть]
.

Фаллическая символика единорога очевидна, но речь идет о «духовном фаллосе», о духовном оплодотворении, о «безмужн[ем] зачат[ии]»[666]666
  «Влетит в светелку ярый Гавриил / Благовестить безмужние зачатья» («Громовые, владычные шаги…»). На ряде западноевропейских картин XV–XVI вв. единорог заменяет собой архангела Гавриила (см.: Caroutch Y. Le livre de la licorne. Paris, 1989. P. 34–48).


[Закрыть]
, о «духовн[ом] зачат[ии]» («Поддонный псалом») – это неосуществимый идеал для Клюева, певца как скопчества, так и исступленных соитий, которые могут быть инфернальными. Плуг является эквивалентом рога единорога: «Здесь Зороастр, Христос и Брама / Вспахали ниву ярых уд, / И ядря – два подземных храма / Их плуг алмазный стерегут» («„Я здесь“ – ответило мне тело…»). Единорог – фигура не столько андрогина, сколько девственности (см. картину Рафаэля «Дама с единорогом», 1505–1506), сублимированной, эсхатологической сексуальности. Единорог связан с хлыстовством (боговоплощение должно осуществиться в каждом человеке) и скопчеством, «когда безудный муж, как отблеск Маргарит, / Стокрылых сыновей и ангелов родит!» («О скопчество – венец, золотоглавый град…»). Единорог ассоциируется еще с луной[667]667
  См.: Пчелов E. B. Эмблематическая пара «лев и единорог» в русской культуре и солярно-лунарная символика // Календарно-хронологическая культура и проблемы её изучения: К 870-летию «Учения» Кирика Новгородца. Материалы научной конференции. М.: РГГУ, 2006. С. 138–141 (http://kogni.narod.ru/time2.htm). Примечательно, что следующий за «Песнословом» стихотворный сборник назван Клюевым «Львиный хлеб». Лев уподоблялся солнцу, Христу. Ленин в одноименном цикле – «Багряный Лев».


[Закрыть]
, но было бы натяжкой устанавливать связь андрогинного единорога с «Людьми лунного света» В. Розанова.

Единорог символизирует и синтез противоположностей: Востока и Запада, Христа и Брамы, Часослова и Корана, Вологды и Багдада, медведя и телицы (см.: Исаия 11:6–8), мужика и пролетария – мотив, кульминация которого придется на «Красный рык» и сборник «Львиный хлеб» (1922).

Вот почему Сезанн и Суслов, / С индийской вязью теремов, / Единорогом роют русло / Средь брынских гатей и лесов.

(«Мне революция не мать…»)

Стада носорогов в глухом Заонежьи, / Бизонный телок в ярославском хлеву…

(Из цикла «Ленин»)

Гулы в ковриге… То стадо слонов / Дебри пшеничные топчет пятой: / Ждите самумных арабских стихов.

(«Суровое, булыжное государство…»)

В заключительной поэме «Песнослова» – «Медный кит» – виртуальный образ единорога принимает космические черты:

 
Бодожёк [посох] Каргапольского Бегуна – коромысло весов вселенной,
И бабкино веретено сучит бороду самого Бога: —
Кто беременен соломой, – родит сено,
Чтоб не пустовали ясли Мира – Великого Единорога.
 

Итак, хотя единорог, собственно, и появляется (с большой буквы) только в последней поэме «Песнослова», виртуально он присутствует во всех разделах второго тома, коннотируя стихотворения с символикой Христа (Боговоплощение в «Белой повести»), девственности, противоядия, синтеза. Он также присутствует на фонетическом уровне, в виде рифм (рок, рожок, сорок, дорог/Бог, пророк, отроги, пороги) или анаграмм (Егорий, гор[668]668
  Ср.: «Он придет! Он придет! И содРОГнутся ГОРы» («Братские песни»).


[Закрыть]
, косогор, гроз, гром, горох, рогожи)[669]669
  Существительное рог (костный вырост, музыкальный инструмент) встречается всего 46 раз.


[Закрыть]
.

Проецируя смысловые мотивы на стихотворения разделов, единорог придает им в конце концов значение цикла. Внутри цикла стихотворения приобретают дополнительное значение благодаря объединяющей и синтетизирующей функции единорога. Клюевский единорог – более многозначный образ, чем «красный конь» революции[670]670
  См.: Базанов В. Г. К символике Красного коня // Русская литература. 1980. № 4. С. 21–33.


[Закрыть]
.

В конечном итоге единорог – это сам поэт (как и кит: «Я – Кит Напевов», «Четвертый Рим»[671]671
  Семантика кита разнообразна. См.: Киселёва Л. A. На «Медном ките» – к «Четвертому Риму» (заметки о логоцентричности художественного мира Н. А. Клюева) // http://kluev.org.ua/academia/medn_kit.htim.


[Закрыть]
), который родил в себе Христа («Я родил Эммануила – / Загуменного Христа») и стремится воплотить Слово в творение, в Красоту былую и будущую.

В поэме «Мать-Суббота», где продолжены мотивы зачатия, рождения (Бога, хлеба, поэзии) из «Долины Единорога», зачатие стихотворения уподобляется духовному соитию с конем-мерином (кастрированным)[672]672
  Об ассоциации коня с фаллосом см.: Панченко А. Христовшина и скопчество: фольклор и традиционная культура русских мистических сект. М., 2004. С. 378–380.


[Закрыть]
:

Радуйтесь, братья, беременен я / От поцелуев и ядер коня! / Песенный мерин – багряный супруг / Топчет суставов и ягодиц луг, / Уды мои словно стойло грызет, / Роет копытом заклятый живот, / Родится чадо – табун жеребят, / Музыка в холках и в ржании лад.

Рождаются «духостихи»:

Духостихи – златорогов стада, / Их по удоям не счесть никогда, / Только следы да сиянье рогов / Ловят тенета захватистых слов.

Поэт сам аттестует себя как «первый / Гуртовщик златорогих слов» («Меня хоронят, хоронят…») и утверждает свою самобытность: «Не будет лаковым Клюев, / Златорог – задорным кутёнком!» («Четвертый Рим»),

Единорог – типичный синтетический клюевский образ, вмещающий библейскую, эротическую, эсхатологическую символику, но больше всего – олицетворяющий то, что для Клюева составляет сущность жизни и ее преображение: поэзию.

____________________
Мишель Никё

Стефан Цвейг глазами Григола Робакидзе

ПРИМЕЧАНИЕ К ТЕМЕ

В 2004 году мы с Костей Азадовским подготавливали к печати письма грузинского писателя Григола Робакидзе к Стефану Цвейгу. Сами письма, написанные по-немецки, Костя обнаружил в архиве Цвейга, перевел и прокомментировал, а я написала биографическую статью, название которой – «Триумф и трагедия Григола Робакидзе» – тоже предложил Костя.

Наш материал появился в тематическом номере журнала «Звезда», посвященном немецкой культуре[673]673
  Никольская Т. Триумф и трагедия Григола Робакидзе; Робакидзе Г. Листки из Европы / Прим. Т. Никольской; «Я всегда буду помнить Зальцбург…»: Из писем к Стефану Цвейгу / Публ. и пер. К. Азадовского. Прим. К. Азадовского и Т. Никольской // Звезда. 2004. № 9. С. 123–158.


[Закрыть]
. Объем журнальной публикации не позволил включить все письма и комментарии; в том числе не попали в нее комментарии, связанные с историей личного знакомства писателей, которое состоялось в Москве в сентябре 1928 года, в дни столетнего юбилея Льва Толстого.

Предлагаю вниманию читателей небольшой отрывок из написанного в форме дневника очерка Гр. Робакидзе «Дни Толстого» (очерк опубликован в 1928 году на грузинском языке в тбилисском журнале «Мнатоби»[674]674
  Робакидзе Г. Дни Толстого // Мнатоби. 1928. № 8–9. С. 207–215; № 10. С. 184–188.


[Закрыть]
). Приводимая ниже дневниковая запись датирована 13 сентября[675]675
  Мнатоби. 1928. № 10. С. 183–184, 186.


[Закрыть]
. В первую половину этого дня участники торжеств возвращались на поезде в Москву из Ясной Поляны, а затем знакомились с культурной жизнью столицы. Текст печатается с небольшими сокращениями. Всемирно известные имена не комментируются.

Сентябрь 13. Четверг.

Едем в Москву. Устал от бессонницы. Цвейг хорошо выспался и теперь добродушно подшучивает: «Ну, что, утомились, грузин?» Что на это ему ответить? Цвейг начинает капризничать, как европеец: «Оказывается вчера могли в пять часов уехать из Ясной.

Поезд был. Если б только знал. Теперь весь день пропал. Сколько времени потеряно». Американский профессор Дан[676]676
  Гость юбилейных торжеств американский филолог Гарри Дан.


[Закрыть]
улыбнулся. Он не теряет времени. Как должно быть, так и будет.

Держит в руках раскрытую тетрадь и записывает все интересное. Перс[677]677
  Персидский участник торжеств Стефеви.


[Закрыть]
считает, что перешел в нирвану и потерянного времени не существует.

Цвейг переходит из купе в купе. В вагонах много дам из дипломатических кругов. Беседует, развлекает. В этом он неподражаем. Иногда и в наше купе заглядывает. Достает портсигар и угощает египетскими папиросами. Изредка литературная беседа. Цвейг не любит говорить о литературе, возможно, потому, что переполнен новыми впечатлениями. Однако иногда все же возвращается к этой теме. Делится своими взглядами на писателей.

Выше всех ставит Ромена Роллана. Благоговеет перед его именем. Пленен его нравственным гением: «Удивительно, – размышляет Цвейг, – тех, кто горит борьбой, природа лишает физической силы. Роллан такой и Барбюс тоже больной – борятся и горят, истлевают». Марсель Пруст, по мнению Цвейга, замечательный писатель. Его психологический анализ неподражаем. Разлагает мир на пласты и освещает завесы познания. Тут я добавляю: «Подчас, однако, это вызывает неприятные ощущения». Цвейг улыбается: «О, это верно. Часто Пруст слишком много внимания уделяет деталям». Я спрашиваю: «Нравится ли Вам Мигуэль де Унамуно[678]678
  Мигуэль (Мигель) де Унамуно (1864–1936) – испанский писатель, философ.


[Закрыть]
, испанский писатель родом из басков?» Цвейг поводит бровью: «Интересно, если Вам угодно, очень интересно, но не более того». Беседа переходит на современную французскую литературу. Я интересуюсь, кто сейчас самый интересный из молодых писателей. Цвейг задумчиво говорит: «Сейчас во Франции много хороших писателей, но, за исключением Роллана, ни одного выдающегося». Говорим о стиле. Я выдвигаю Андре Сюареса[679]679
  Андре Сюарес – Исаак Феликс (1868–1948) – французский писатель.


[Закрыть]
как последнего отшлифованного представителя латинского гения. Сюарес товарищ Роллана по школе. Цвейг со мной согласен, но от себя добавляет: «Как стилист, сильнее Дюлте»[680]680
  Какого писателя имел в виду Цвейг, нам неизвестно.


[Закрыть]
. Фамилию я плохо расслышал. С этим писателем не знаком. Коснулись романа-биографии и в связи с этим Андре Моруа: «Не нравится, – сказал Цвейг, – Дизраэль[681]681
  Дизраэли Бенджамин (1804–1881) – английский государственный деятель, герой романа-биографии А. Моруа «Карьера Дизраэли» (1927).


[Закрыть]
не получил у него драматического величия». Да и как человек Моруа не нравится Цвейгу.

Восхищается своим товарищем Джеймсом Джойсом, автором «Улисса», называет эту книгу гениальной. Я не соглашаюсь: «Прочел эту книгу, точнее, отрывки из нее в немецком переводе. Ничего гениального не нахожу». Цвейг объясняет: «Джойса надо читать по-английски. У него гениальный язык. И вообще это произведение хаотично». Я подумал, что было бы хорошо, если бы Цвейг со стороны языка мог узнать Андрея Белого. Андрей Белый, однако, тоже был отмечен. Из современной русской литературы Цвейг в первую очередь назвал «Серебряного голубя»[682]682
  Этот роман Робакидзе упоминает и в письме к Цвейгу от 15 января 1934 г., см.: «Я всегда буду помнить Зальцбург»… С. 158.


[Закрыть]
. И несколько раз повторил: «Великолепно, великолепно». Из других современных русских авторов похвалил Фадеева[683]683
  Александр Александрович Фадеев (1904–1956) – писатель.


[Закрыть]
и Пильняка[684]684
  Борис Андреевич Пильняк (Boray) (1894–1937) – писатель.


[Закрыть]
.

Тот же день 13 сентября. Первый час пополудни.

Уже поклонились Москве. Обедаем. Цвейг пошел осматривать музеи. Последующая справка. В Третьяковской галерее он увидел Пиросмани. Одна картина художника ему очень понравилась. Я попросил в Государственном издательстве в Тбилиси, чтобы Цвейгу послали монографию о Пиросмани[685]685
  Имеется в виду сборник «Пиросманишвили». Тбилиси, 1926.


[Закрыть]
. Издательство отправило последний экземпляр. И последняя справка. На днях получил письмо от Цвейга. Очень благодарен за альбом. Называет художника «великим Пиро», его работы – изумительными: «Мне кажется, для Европы он будет открытием», – добавляет в том же письме.

В тот же день. Уже в Москве.

Цвейг должен встретиться с Горьким. В газетах было объявлено, что Горький по болезни уехал из Москвы. Это, возможно, сделано для того, чтобы его не беспокоили посетители. Свои, однако, знают, что Горький в Москве. Цвейг умудрился договориться с ним о встрече. Назначена на восемь часов вечера[686]686
  Подробнее об этом см.: Азадовский К. <Вступительная статья> // Цвейг С. Письма в издательство «Время» // Ежегодник РОПД на 1975 г. Л.: Наука, 1977. С. 222.


[Закрыть]
.

Я пошел в Камерный театр. После встречи с Горьким туда должен был подойти Цвейг. Шла пьеса «Любовь под вязами»[687]687
  Пьеса Ю. О’Нила «Любовь под вязами» была поставлена А. Таировым в 1926 г.


[Закрыть]
.

Через час пришел Цвейг. Играла Алиса Коонен[688]688
  Алиса Коонен играла роль главной героини Эбби.


[Закрыть]
. Она знала, что в зале будет присутствовать известный австрийский писатель – и не повела головой. Цвейг взволнованно шептал: «Великолепно, замечательно». После спектакля режиссер А. Таиров устроил небольшой ужин. Его квартира там же, в здании театра. Алиса Коонен и Стефан Цвейг беседовали о европейском театре и артистах[689]689
  А. Коонен относит свое знакомство с Цвейгом к более позднему периоду. См.: Коонен А. Страницы жизни. М.: Искусство, 1975. С. 332.


[Закрыть]
. Тут же присутствовал один француз, живущий в Советском Союзе, который читает где-то курс то ли французского языка, то ли литературы. Он объявил: «Недавно в одном институте заполнялись анкеты, кого из иностранных писателей больше всего читают. Наибольшее количество голосов получил Стефан Цвейг». Цвейг покраснел. Стесняясь, сказал: «Надеюсь, что такой счет долго не продержится».

Цвейг устал. Вскоре уходим.

____________________
Перевод с грузинского Т. Никольской

Кювилье, Иванов и Беттина фон Арним[**]**
  Пользуюсь возможностью сердечно поблагодарить A. Л. Соболева за неоднократную дружескую и профессиональную помощь, а также Е. Э. Лямину, щедро помогавшую мне в расшифровке и проверке французских текстов, и М. Ю. Кореневу, проверившую немецкие цитаты и их перевод.


[Закрыть]

Около двадцати лет назад, атрибутируя материалы из архива Вяч. Иванова в Пушкинском Доме, я работал с единицей, обозначенной в описи как «Неизвестная. Дневник»[691]691
  ИРЛИ. Ф. 607. № 325.


[Закрыть]
. На поверку оказалось, что это фрагмент писем М. Кудашевой (Кювилье) к поэту, охватывающий несколько октябрьских дней 1915 года. В том же ивановском фонде столь же анонимно хранится подборка ее стихов на французском языке[692]692
  ИРЛИ. Ф. 607. № 333.


[Закрыть]
. Поскольку в ее письмах, принявших форму дневника, упоминалась Беттина фон Арним, этот материал с моих слов был упомянут и тем самым введен в научный оборот в статье К. М. Азадовского[693]693
  Азадовский К. М. Цветаева, Рильке и Беттина фон Арним // Marina Tsvetaeva: One Hundred Years. Papers from the Tsvetaeva Centenary Symposium Amherst College, Amherst, Massachusetts, 1992. Berkeley, 1994. C. 75.


[Закрыть]
. С тех пор этот сюжет не получил дальнейшего развития, хотя интерес к личности Кювилье у исследователей возникал[694]694
  Укажем на содержательную статью: Аракелова М. П., Городницкая А. А. «Очарованная душа»: М. П. Кудашева-Роллан // Российская интеллигенция на родине и в зарубежье: Новые документы и материалы. М., 2001. С. 161–175. На использовании архивных материалов основана публикация: Жуковская Т. Н., Снежкова Е. В. Майя Кювилье: образ, возникший из писем // «Серебряный век» в Крыму: взгляд из XXI столетия. Материалы Четвертых Герцыковских чтений в г. Судаке 6–10 июня 2005 года. М.; Симферополь; Судак, 2007. Однако, отдавая должное этим пионерским работам, насыщенным важными сведениями и наблюдениями, нельзя не отметить их предварительный характер. Например, авторы первой считают, что в феодосийском альманхе «Ковчег» Кудашева поместила свои французские стихи (С. 167); публикаторы второй букву «ять» в фамилии художника Н. Досекина (значительного лица в жизни Кювилье) из-за внешней схожести письменного начертания прочли как «ю» и, соответственно, таинственного Досюкина никак откомментировать не смогли (С. 88). Кроме того, закрались и фактические неточности. Например, к числу мифов относится ее знакомство «уже в 14-летнем возрасте» с Бальмонтом, Волошиным и Ивановым (С. 79). Если даже отнести неверную последовательность этих знакомств к числу придирок, то уже первое письмо к М. Волошину ясно говорит о возрасте корреспондентки: «Я кончаю гимназию в этом году – Зовут меня Майя Кювилье – скоро мне будет восемнадцать лет» (письмо от 12 января 1913 г. (в документе ошибочно проставлен 1912); ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 3. № 1032. Л. 1 об. – 2, 36 об.). Отметим попутно, что с информации о своем возрасте Кювилье начала также свое первое письмо к А. Блоку 22 августа 1914 г.: «Александр Блок, – меня зовут Майя, мне 19 лет, я пишу стихи (по-французски – я наполовину француженка, – по матери) и люблю самое безумное, святое и страшное сердце в мире» – (РГАЛИ. Ф. 55. Оп. 1. Ед. хр. 302. Л. 1). Обращение к незнакомому человеку по имени и фамилии является особенностью французской эпистолярной культуры (указано В. А. Мильчиной).


[Закрыть]
. Задавшись целью прояснить контекст появления имени знаменитой немецкой писательницы в этих письмах Кювилье, я понял, что передо мной – роман, случайно раскрывшийся на середине, причем (возможно, неслучайно) в его кульминационный момент. Чтобы понять смысл происходящего, потребовалось заглянуть в начало.

* * *

Фигура Марии Павловны Михайловой, или Мари (Майи) Кювилье, в первом замужестве Кудашевой и во втором – Роллан (1895–1985), не раз становилась объектом так называемых журналистских расследований. Их авторов интересовали либо пикантные подробности ее романов и «государственного брака» с французским писателем, другом СССР (как Б. Носика), либо, наоборот, ее добродетельные отношения со вторым супругом (как Г. Медзмариашвили). Деятельность Кювилье по изданию и подготовке переводов произведений Р. Роллана на родине и за границей была чрезвычайно обширной и интенсивной, в то время как свою русскую юность, судя по всему, она решалась обсуждать далеко не с каждым. Неординарные, хотя и не чрезмерно экзотические, обстоятельства своей биографии она сама порой подавала под острым соусом. Так, во втором письме А. Блоку (не ответившему на ее первое послание), от 23 декабря 1914 года, она рассказывала, что запомнила его имя с детства:

Если так тянет к Вам, – а я так осторожно и молитвенно слушаю всегда каждое биение своего сердца, – значит нужно это, значит, что-то есть? Я помню, мне было 8 лет, я только что приехала из Франции, жила в Крыму, в Ялте, с матерью в одной очень богатой и англизированной семье, где меня бранили за сказки и шалости, капризы и фантазии, – и раз, за обедом, мать семейства завела речь о новых поэтах – Год после этого был убит мой отец на войне, я видела его портрет в газетах, – и имя его я не запомнила! – А Ваше имя, которое в тот день, за обедом сказали, я запомнила и когда, по выходу из католического пансиона, в 16 лет вновь услыхала его, – я вспомнила. – [695]695
  РГАЛИ. Ф. 55. Оп. 1. Ед. хр. 302. Л. 4–4 об. Е. Герцык вспоминала, что «у нее были какие-то основания думать, что отец ее мичманом погиб в Цусиме, но мать – с юности гувернантка в разных русских семьях – почему-то не соглашалась назвать его имя. В те годы желание раскрыть эту тайну преследовало Майю» (Герцык Е. Лики и образы. М., 2007. С. 143).


[Закрыть]

Однако реальные подробности своего происхождения Кудашева узнала гораздо позже. В письме от 22 октября 1917 года она сообщала В. Иванову:

Я этой весной узнала о своем отце некоторые вещи, – многое мне объяснившие. Приезжала моя старшая тетка, которую я только в самом раннем детстве видела, и с которой мама в ссоре была. И рассказала мне о нем. Он был другом ее мужа, – Оскара Тибо-Бриньоль (он в Петербурге был известным архитектором)[696]696
  О. И. Тибо-Бриньоль (1850–1903) происходил из рода обрусевших французов, в 1880–1890-х гг. спроектировал ряд зданий в Петербурге (в том числе жилой дом Государственного банка, где он служил архитектором, ныне здание Университета экономики и финансов).


[Закрыть]
– имя его Евгений Яковлевич Максимов[697]697
  Легендарный герой бурской войны, воевавший в составе «европейского легиона» и ставший фехтгенералом бурских войск, Е.Я Максимов (1849–1904) на самом деле вышел в отставку уже в 1875 г., но принимал участие в сербской борьбе против турок; в русско-турецкой войне в качестве представителя Красного Креста заведовал эвакуацией русских госпиталей из Болгарии; участвовал в туркестанских походах генерала М. Скобелева и знаменитом штурме Геок-Тепе, где командовал санитарным отрядом; в итало-эфиопской войне; работал военным корреспондентом «Нового времени» и пошел добровольцем на Русско-японскую войну, где и погиб при битве на р. Шахэ в качестве подполковника 36-го Орловского пехотного полка. Из сведений, сообщаемых Кювилье, не соответствуют действительности место учебы Максимова (он учился в технологическом институте и на юридическом факультете Петербургского университета) и, возможно, информация о его семейном положении (Исторический вестник. 1904. Кн. XII. С. 1196–1197). Учитывая характеристику, данную ему Кювилье, по-иному можно взглянуть на фразы из этого некролога, например: «в мирное время занимался исследованием мало известных стран – Абиссинии, Персии, Афганистана» (С. 1196), т. е. территорий, пользовавшихся повышенным интересом русского правительства.


[Закрыть]
. «C’était l’homme le plus distingué du monde». «Il parlait toutes les langues à la perfection»[698]698
  «Он был человеком в высшей степени утонченным». «Говорил на всех языках в совершенстве» (франц.).


[Закрыть]
. Он кончил Академию штаба «très brillamment»[699]699
  «блестяще» (франц.).


[Закрыть]
, – и начал «карьеру». Был с кем-то послан в какую-то экспедицию в Абиссинию и что-то там делал. (Тёмная история!) Но какой-то скандал случился, – не то «juifs», не то «Allemands»[700]700
  «евреи… немцы» (франц.).


[Закрыть]
замешаны; он какие-то дела раскрыл, и его карьера рухнула. – Он тогда же говорил о «немецком засильи». – Играл в карты страшно. Дрался семь раз на дуэли. Был на бурской войне, – «фехт-генералом бурских войск». Любил старинные вещи. Когда он был на этой войне, меня мама отдала младшей своей сестре и та увезла меня во Францию. Вернувшись, он искал меня и не мог найти. Мама его «ненавидела». Он был женат, но не жил с женой и других, кроме меня, детей у него не было. – Хотел меня «узаконить», – но до этого пошел добровольцем на японскую войну. Был подполковником 36-ого Орловского пехотного полка, – и под Мукденом был убит. – Ужасно я хочу о нем узнать, я уверена, что многие его знали. – Думаю, знал его Александр Бенуа, ибо этот тоже был другом Тибо-Бриньоля. Я достану адрес Бенуа и напишу ему письмо. – Но боюсь «нехорошее» что-нибудь узнать, он страшный «скандалист» был, – и его дуэли «ont été au limite de scandale»[701]701
  «были на грани скандала» (франц.).


[Закрыть]
. В последней он убил одного из личных друзей Николая II и был арестован. Но Николай, узнав его имя, захотел его видеть, – и отпустил; и после этого даже, – после другой дуэли, отец был ранен, – и Николай прислал ему денег на излечение! —

– Все это тетка рассказала, но она мало что-то знает, или не умеет. «Vas à l’Académie d’Etat, – il у a un tableau sur lequel est écrit son nom et tout ce qu’il a fait» – (Темная история!)[702]702
  «Пойди в Государственную Академию – там есть доска, на которой записано его имя и все, что он сделал» (франц.); НИОР РГБ. Ф. 109. Карт. 28. Ед. хр. 24. Л. 43–44.


[Закрыть]
.

Когда в 1933 году назрела необходимость узаконить отношения с Р. Ролланом, она писала своей первой свекрови:

…Имеется ли у Вас свидетельство о нашем браке? – Вероятно, нет. А если да, то Сережа <ее сын С. Кудашев> говорил мне, что в нем не было поставлено, что я «незаконная дочь мещанки гор. Подольска Серафимы Михайловой», как у меня в метрике.

Обращаясь с просьбой к Е. В. Кудашевой достать полную выписку из церковной книги, она поясняла:

…Я родилась 8 мая (ст. стиля) 1895 г. в Петербурге <…>…по метрике у меня фамилия Михайлова, а паспорт в 16 лет мне выдали на имя Павловой (по имени крестного отца) и нужно удостоверить, что это одно и то же лицо[703]703
  НИОР РГБ. Ф. 252. Оп. 5. Ед. хр. 1. Л. 14, 14 об. Дата рождения, которую упоминает в своей книге Г. Медзмариашвили, – 21 мая, видимо, взята из приведенной здесь же некрологической заметки в «Юманите», где она указана по западному календарю (Медзмариашвили Г. «Я жив благодаря ей…» М.: Дом-музей Марины Цветаевой, 2000. С. 87). Смерть Кювилье отмечена некрологом М. Юнггрена, где уже упомянуты все скрупулезно собранные автором важнейшие эпизоды ее дореволюционной биографии (Ljunggren М. En liten myt bland de stora // Expressen. 1985. 21 maj. S. 4); он продолжает отмечать ее юбилеи и поныне, см.: http://www.svd.se/kultumoje/nyheter/maja-cuvillies-forhaxade-bada-konen_5867083.svd. Приношу мою благодарность автору этих материалов за возможность с ними ознакомиться, а также моему коллеге Б. Хеллману за помощь в их переводе.


[Закрыть]
.

В такой ситуации выбор девушкой фамилии матери, Cuvillier, в 1910-х годах служившей французской гувернанткой в известном театральном семействе К. Н. Незлобина, вполне объясним, как понятно и ее желание далее именоваться княгиней Кудашевой. Мари Кювилье была подписана публикация пяти ее французских стихотворений во «Втором сборнике Центрифуги» (1916), М. Кудашевой – русские стихи, опубликованные в феодосийском альманахе «Ковчег» (1920), а княгиня Мари Кудашева значится на обложках двух ее парижских поэтических книг[704]704
  Princesse Marie Kudacheva. Jusqu’à l’aube. Moscou 1924. Paris: Le Divan, 1926. Вторая ее книга, вышедшая через три года, стала нам доступной лишь на стадии корректуры этой работы: Marie Kudacheva. Sur l’écume. Paris: Е. Figuière, 1929. Никак не планируя здесь затрагивать биографию Кювилье после революции, и особенно в «роллановский» период ее жизни, отметим все же: ее страстный протест в разговоре с Горьким против имевшей место в СССР дискриминации по социальному происхождению (который был донесен до нас дневником ее мужа) может иметь своим истоком сугубо личный комплекс неполноценности (Московский дневник Ромена Роллана. Наше путешествие с женой в СССР. Июнь – июль 1935 года / Вступ. ст. Т. Мотылевой; пер. М. Ариас; коммент. Н. Ржевской // Вопросы литературы. 1989. № 4. С. 222). Замужество с Ролланом (они поженились в 1934 г.) было необходимо для поступления ее сына, князя Кудашева, в советский университет.


[Закрыть]
.

Близко знавший Майю Л. Фейнберг (они познакомились еще в Москве у Эфронов зимой 1913 года) в замужестве Кювилье усматривал «некую расчетливость», возможность устроить себе спокойную жизнь, разводя ее тем самым с Цветаевой, всегда стремившейся к катастрофе[705]705
  Фейнберг Л. Три лета в гостях у Волошина. М., 2006. С. 156; ср. также его мимолетное замечание, явно имеющее отношение к ее замужеству: «Прошло полтора года – и мне пришлось изменить свое мнение о Майе. И от меня навсегда ускользнул тот ее образ, который опирался на мое первое впечатление» (Там же. С. 129).


[Закрыть]
. Схожее мнение о Кудашевой высказывала в своем дневнике О. Бессарабова:

Француженка Кювилье, поэтесса, авантюристка от природы, русская княгиня. Умная, цепка, делает в жизни все, что хочет. <…> Майя чрезвычайно интересная собеседница, но, сохрани Бог, всех моих друзей и недругов близко приблизиться в жизни к ней. Особенно страшно было бы мне, если бы у меня в жизни был взрослый сын, вот он обратил бы внимание на нее. Как это хорошо, что сына у меня нет, а если и будет, то Майя будет уже старая. Говорю, кажется, глупости, но не знаю, как рассказать о Майе, которая может пленить, очаровать, странно заинтересовать, привлечь к себе каждого, кто подвернется ей по дороге, особенно, если ей понадобится – поцеловать его или плюнуть на него[706]706
  Запись 10 февраля 1922 г., Марина Цветаева – Борис Бессарабов. Дневники (1915–1925) Ольги Бессарабовой. М., 2010. С. 428–429. Впрочем, на оценку Бессарабовой могли повлиять восхищение и явная ее близость со свекровью Кудашевой – Е. В. Кудашевой (Стенбок-Фермор). Козиму Вагнер напомнила она при знакомстве и Р. Роллану (Московский дневник Ромена Роллана. Наше путешествие с женой в СССР. Июнь-июль 1935 года // Вопросы литературы. 1989. № 3. С. 214).


[Закрыть]
.

Однако письмо к Иванову опровергает напрашивающееся истолкование ее замужества как брака по расчету, не говоря уже о том, что российская история в самом недалеком будущем резко усложнила жизнь дворянства. 11 ноября 1915 года Кювилье сообщала Иванову, как она пришла в московскую квартиру Эфронов (так называемый «обормотник», часть которого они, в свою очередь, сдавали жильцам):

<…> – Я лежала у Пра <Е.О. Кириенко-Волошиной> на диване и плакала, – потом все пошли в столовую, Пра, Вера Эфрон и ее подруга, Сережа Эфрон (муж Марины), – мой знакомый Сережа Баландин, Король <М.С. Фельдштейн>, – и я. – Потом я вдруг решила остаться ночевать, – и все уехали к актрисе в гости, около полуночи, и мой Сережа ушел, и мы остались втроем, – Пра, – Грифцов и я, – и пришел жилец Верин, – племянник Бердяева, Сергей Кудашев. – И мне – Нет, я писать не сумею. – Я расскажу Вам, когда прийду <так!>. – И мы сидели с ним до 6-ти часов утра, – и я его люблю, наверное. – И я счастлива. – И он будет меня любить. Или любит уже. Ужасно хорошо. – Так тихо, тихо. – Можно будет Вам рассказать о нем? <…> Я его видела несколько раз. – И он всегда молчал, – и вдруг так[707]707
  НИОР РГБ. Ф. 109. Карт. 28. Ед. хр. 22. Л. 53. О разности характеров Кювилье и Кудашева упоминала и А. Цветаева: «В эту зиму Майя Кювилье вышла замуж за молодого князя Кудашева. По рассказам о нем Сережи Офрона> и Бориса <Трухачева>, с ним друживших, он был ничем не похож на Майю: сдержан, молчалив, замкнут, но в высшей степени порядочный, благородный человек» (Цветаева А. Воспоминания. М., 1995. С. 607). Е. О. Кириенко-Волошина рассказывала сыну 2 января 1916 г. про встречу нового года у Герцыков: «Разумеется, и Майя там была. В настоящее время она в комнате рядом с моей, у юного князя Кудашева. Новая любовь ее и прыжок этот стремительный и неожиданный от Вячеслава к младенцу мне не совсем понятен, т. к. не хочу думать и объяснять это только желанием ее стать княгиней, хотя она уже на пути к короне венчальной и княжеской». Полагая, что Кудашеву еще надо ждать полтора года до совершеннолетия, она размышляла далее: «И я думаю, вряд ли Майя выдержит такое долгое время и опять в кого-нибудь не влюбится. Мальчик этот хороший, но характера тяжелого, молчаливого: ничем не увлекается, ни к чему не влечется, ничем не интересуется и к ученью своему совершенно равнодушен; к книгам также. Что с ним Майя будет делать в жизни – не знаю, хочет, чтобы он занялся сельским хозяйством, т. к. у них есть еще „Митрофановка“, куда они потом и поедут, если только не очутятся в Коктебеле» (ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 3. Карт. 658. Л. 2–2 об.). Свадьба состоялась первого июня 1916 г. Отец Н. А. Бердяева, который и сам принадлежал к старинному дворянскому роду, был женат на княжне А. С. Кудашевой, кстати, также полуфранцуженке, которая и детство и юность провела в Париже (см.: Вадимов А. Жизнь Бердяева: Россия. Berkeley, 1993. С. 15). Кудашевы (или Кудашовы) – старинный род татарского происхождения, многократно разветвившийся, так что до сих пор можно встретить утверждение, что известную детскую песенку «В лесу родилась елочка», автором которой была Р. А. Кудашева, якобы написала Кювилье. Кудашевы были заметными лицами в жизни дореволюционной России (см., например, эпизод с конфликтом отца будущего художника В. Конашевича с неким Кудашевым, управляющим банка: Конашевич В. М. О себе и своем деле. М., 1968. С. 111).


[Закрыть]
.

Помимо той театральной и художественной среды, с которой сталкивалась Кювилье девочкой, ее интерес к литературным занятиям поддерживала атмосфера частной гимназии М. Г. Брюхоненко, где литературу вел Ю. А. Веселовский, поощрявший опыты своих учениц, и где некогда училась М. Цветаева. Еще большую роль сыграло знакомство в 1911 году с С. Шервинским, который приобщал ее к новинкам московской поэтической жизни и предлагал свою протекцию[708]708
  Подробнее о становлении ее как литератора см. нашу работу «К истории литературной биографии М. Кювилье (Кудашевой)» (в печати).


[Закрыть]
. Несмотря на то что отношения с ним она долго бережно сохраняла, решающим в ее жизни стало погружение в насыщенную жизнь совершенно иного литературного кружка.

Ввел ее туда находившийся в Москве с декабря 1912-го по апрель 1913 года М. Волошин. Их отношения начались в письмах зимой 1913 года и быстро развились до взаимной влюбленности; посвященное им стихотворение Волошина[709]709
  «И ваших писем лепестки / Так нежны, тонки и легки, / Так чем-то вещим сердцу жалки, / Как будто бьется, в них дыша, / Темно-лиловая душа / Февральской маленькой фиалки» («Майе»; Волошин М. Собр. соч. М., 2004. Т. II. С. 411). В интервью Б. Носику М. Роллан упоминала, что пошла на первую встречу с Волошиным, купив букет фиалок (Носик Б. «Кто ты? – Майя» // Звезда. 2001. № 4. С. 46).


[Закрыть]
помечено 28 января, а уже 31 января Кювилье сознавалась в письме к поэту:

Когда вчера возвращалась домой – то в моей душе пели Ваши стихи и мои глаза были полны Ваших глаз – и мне казалось, что мои щеки еще горят от ласки Ваших рук. <…> Знаете – я вчера первый раз слышала, как бьется чужое сердце. Так: тук – тук – тук. Я Вас люблю, люблю. Майя.

К концу февраля дело зашло уже далеко:

Сегодня ты целовал меня так долго и сильно, что у меня кружилась голова и я изнемогала от усталости. Макс, благодарю Тебя за этот поцелуй, ах, за все, за все благодарю, мой Макс! – Максимилиан, я Ваша собственная девочка – и люблю, люблю Вас![710]710
  ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 3. № 1032. Л. 29–29 об., 60. Отметим аллюзию на строку из стихотворения М. Лермонтова «Благодарность»: «За все, за все тебя благодарю я…».


[Закрыть]

Это были так называемые «обормоты»[711]711
  Первоначально так называли себя гости Волошина в Коктебеле летом 1911 г. (См.: Цветаева М. Письма к Волошину / Публ. В. П. Купченко // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1975 год. Л., 1977. С. 153; Фейнберг Л. Три лета в гостях у Волошина. С. 25).


[Закрыть]
, компания, состоявшая из двух сестер и брата Эфронов, сестер Цветаевых, Алексея Толстого с его разными женами (Дымшиц и позднее Крандиевской), поэта-дилетанта и художника Леонида Фейнберга, а также инженера Михаила Фельдштейна. Первое знакомство состоялось еще в Москве, и члены компании стали первыми слушателями поэтессы; см. запись в дневнике Р. Хин-Гольдовской, матери М. Фельдштейна, о вечере 17 февраля 1913 года: «…18-летняя русская француженка, пишет – и как читает! Очаровательные французские стихи <…> Майя читала по-французски – про „королеву“, „pasteur’a“[712]712
  «пастуха» (франц.).


[Закрыть]
, рыцаря – такие далекие, лунные баллады»[713]713
  Хин-Гольдовская P. M. Из дневников 1913–1917 / Предисл. и публ. Е. Б. Коркиной. Прим. А. И. Добкина // Минувшее. 1997. Вып. 21. С. 527. Трудно сейчас сказать, какие именно стихи читала тогда Кювилье, но отметим, что их жанровое определение было на слуху: в начале апреля в московском Литературно-художественном кружке состоялся конкурс на лучшую современную балладу, где премии получили Е. Сырейщикова, Н. Львова, С. Шервинский и К. Липскеров; см.: Е.Я. <Янтарев – Е. Бернштейн> У эстетов // Голос Москвы. 1913. 5 апреля. № 79. С. 2.


[Закрыть]
. О развитии своих отношений с новыми друзьями Кювилье исправно информировала Волошина. Например, 26 января 1913:

Сейчас вернулась из гимназии – видела танцы. Мне нравится, как танцует Вера Эфрон и вообще мне нравятся красивые движения. Вера сказала мне, что в Коктебеле она ходит в хитоне – значит, я верно думала, что Коктебель имеет что-нибудь греческое.

Учиться ей стало некогда – ряд писем к Волошину написан во время уроков и школьных перемен. Среди прочего, 1 февраля:

Не правда ли, у Марины хороши стихи о «деточках»[714]714
  Имеются в виду стихи, составившие первый раздел, «Деточки», в сб. «Волшебный фонарь».


[Закрыть]
– Тихий, как деточка – Я теперь все, все люблю. Даже русского учителя <Ю.А. Веселовского>, который на меня ужасно сердит – потому что я сижу «как Будда» и читаю стихи (и не его!) —

6 февраля:

Одна из моих подруг принесла мне стихи Марины – Волшебный Фонарь и я читала Жар-Птицу – о Вас[715]715
  Стихотворение «Жар-птица» из цикла «Деточки» имело посвящение Максу Волошину и содержало строки «Должен птицу он стеречь / Богатырь кудрявый» (Цветаева М. Стихотворения и поэмы: В 5 т. New York, 1980. Т. I. С. 85).


[Закрыть]
– Милый Кудрявый Богатырь, как хорошо, что Вас любят такие светлые люди —

18 февраля:

Милый Макс, я люблю всю Вашу «bande», как выражается о них всех мама. И Марину, и Асю, и Сережу, и Веру, и Лилю, и Feldstein’ов и всех других – и Толстого, о Макс!

Наконец, 21 марта:

Я вчера читала стихи Марины – где она об Эллисе говорит, – и я плакала о том, что она написала такие красивые слова тому, кого любила[716]716
  Из семи стихотворений «Вечернего альбома» М. Цветаевой, связанных с Эллисом (см.: Белякова И. Ю. Неизвестный акростих М. Цветаевой // На путях к постижению Марины Цветаевой. Сб. докладов. М., 2002. С. 129), кажется, более всего подходит стихотворение «Чародею» («Рот как кровь, а глаза зелены…») (Цветаева М. Стихотворения и поэмы: В 5 т. Т. 1. С. 28–29).


[Закрыть]
, а я еще не нашла таких слов. Но я найду, да? – Летом я буду много учиться, – чтобы знать много слов – и писать Максу стихи. Макс будет Царь – а Коктебель его царство, – а я Его девочка. – Царь, любите свою девочку[717]717
  ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 3. № 1032. Л. 19 об., 30 об., 37, 50, 65.


[Закрыть]
.

Но настоящее сближение с этим кругом относится к пребыванию Кювилье в Коктебеле летом 1913 года[718]718
  Художница и поэтесса Ю. Оболенская летом 1913 г. числила Майю уже среди «старых друзей-„обормотов“» (Оболенская Ю. Из дневника 1913 года // Воспоминания о Максимилиане Волошине. М., 1990. С. 302).


[Закрыть]
. В интервью Б. Носику мадам Роллан упоминала, что ее мать, как уроженка северной Франции, была очень добродетельна[719]719
  Носик Б. «Кто ты? – Майя». С. 47. Годы жизни Адель Ф. Кювилье (1860 – ок. 1935) находим в: Черубина де Габриак. Из мира уйти неразгаданной. Феодосия; М., 2009. С. 215, см. также: Письма Ромена Роллана к С. С. Кудашеву // Государственная библиотека им. В. И. Ленина. Записки Отдела рукописей. М., 1965. Вып. 27. С. 282. Пренебрежительное наименование ее Мека Кювилье, которым не раз пользуется Г. Медзмариашвили, видимо, косвенным образом отражает сложные отношения между матерью и дочерью. Например, Е. О. Кириенко-Волошина сообщала сыну 1 декабря 1913 г.: «С матерью у нее постоянные ссоры и пререкательства; дома она по этому случаю не живет» (ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 3. № 655. Л. 24 об.). С годами отношения не улучшились: так, сама Кудашева писала бывшей свекрови 28 сентября 1933 г.: «Характер ее остался невыносимым и к этому прибавились неизвестно откуда взятые ею идиотские (не могу найти другого слова, – да и Роллан, когда я прочитала ему ее письма, сказал: „C’est idiot!“) мысли. Раньше хоть она не путалась в непонятные ей вещи, – теперь же она „рассуждает“, и, по-видимому, собирается забросать нас и всех попадающихся ей своими „истинами“» (НИОР РГБ. Ф. 252. Оп. 5. Ед. хр. 1. Л. 6). Как явствует из этого письма, а также из приписки Роллана к письму к Горькому от 17 февраля 1933 г. о трудностях мадам Кювилье с получением хлебных карточек (Архив А. М. Горького. М., 1995. Т. XV. М. Горький и Р. Роллан. Переписка (1916–1936). С. 256), она тогда еще проживала в СССР.


[Закрыть]
. В самом деле, в Коктебель г-жа Кювилье отпустила свою дочь, только познакомившись с Е. О. Кириенко-Волошиной, а когда та уехала и сообщила о своем времяпрепровождении, послала тревожное письмо Волошину[720]720
  См.: «Confiante en votre honnêteté, j’étais tranquille; mais voilà que je reçois une lettre, où elle m’écrit que vous allez ensemble chaque jour dans les montagnes. Je croyais que vous aviez une véritable amitié pour Marie, et, vous allez la compromettre ainsi; elle n’est qu’une enfant, si elle n’a pas de raison il faut en avoir pour elle» и т. д. («Доверясь вашей порядочности, я была спокойна; но вот я получила письмо, где она пишет, что вы каждый день вместе гуляете в горах. Я полагала, что у вас с Мари подлинная дружба, но ваши прогулки ее скомпрометируют; она всего лишь ребенок, и если ей не хватает здравого смысла, то надо обладать таковым за нее» (франц.); ИРЛИ. Ф. 562 Оп. 3. № 1404. Л. 1).


[Закрыть]
. Нет никакого сомнения, что первая поездка в Коктебель была чрезвычайно важна для Кювилье. Она готовилась к ней, в частности купила шаровары[721]721
  См. письмо М. С. Фельдштейна к Волошину, датируемое по штемпелю 5 мая 1913 г., где он сообщает: «Сегодня видел Майю в шароварах. Великолепно и на полную погибель Яблоновского» (ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 3. № 1223. Л. I). С. В. Яблоновский (Потресов, 1870–1853), поэт, журналист и актер-любитель, видимо, собирался также посетить Коктебель. Кстати, возможно, в связи с желанием полностью походить на татарчонка она обрила и голову: на коктебельских фото того лета она всегда в платке (пользуюсь случаем поблагодарить Р. П. Хрулеву за предоставление фотоматериалов из собрания В. П. Купченко). Из этого произошла история, рассказанная Л. Фейнбергом: мистификация актрисы К. Субботиной с помощью лысой Майи Кювилье, которую, переодев, выдавали за живого Сологуба (Фейнберг Л. Три лета в гостях у Волошина. С. 158–162). По воспоминаниям С. Шервинского, «стриженные волосы у нее росли во все стороны, так что она всегда, и зимой, и летом, обвязывала голову каким-нибудь легким шарфом, скрывавшим ее волосы» (Шервинский С. Стихотворения. С. 100). Ужас, который испытал маленький Даниил Жуковский, сын Аделаиды Герцык, от внезапно обнажившей свою дикую шевелюру Кювилье, – единственное, чем она ему вообще запомнилась (Жуковский Д. Мысли о детстве и младенчестве // Таинства игры. Аделаида Герцык и ее дети. М., 2007. С. 205). Предположение Фейнберга о перенесенном в мае – первой половине июня тифе (Фейнберг Л. Три лета в гостях у Волошина. С. 146) пока никак не подтверждается документально: последнее ее письмо к Волошину датировано 21 мая, собиралась она выехать 25-го, а письмо М. Цветаевой к М. Фельдштейну свидетельствует, что 27 мая она уже была в Коктебеле и, кстати, уже тосковала от охлаждения к ней Волошина (Цветаева М. Собр. соч.: В 7 т. М., 1996. Т. 6. Письма. С. 106, в письме к нему же на следующий день она сообщала: «Майя вчера ходила в белой головной повязке»; Там же. С. 107). Впрочем, не столь важна конкретная причина для того, чтобы обрить себе волосы (кроме тифа, могут быть и другие медицинские показания), гораздо важнее, что это по-своему отражало ее характер. Например, 27 апреля 1913 г. она сообщала Волошину, что вымыла волосы перекисью водорода и теперь рыжая (ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 3. № 1033. Л. 28), а до этого, в письме от 8 февраля – о своем споре с учителем закона Божьего насчет цвета волос Христа: она утверждала, что он был рыжим, а ее оппонент – что брюнетом (ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 3. № 1032. Л. 40). В письме к Иванову от 4 ноября 1915 г. она сообщала о своей реакции на его холодность на людях: «А в воскресенье, когда в антракте я сказала Вам: „Вы меня никогда не видите“. – Вы страшно сухо ответили, и я страшно злая была, – и даже решила себе волосы остричь, – Отец, не смейтесь! – и не сердитесь, – хорошо, что после еще подошла к Вам, – и Вы улыбнулись так, что все гадкое прошло» (НИОР РГБ. Ф. 109. Карт. 28. Ед. хр. 22. Л. 45 об.).


[Закрыть]
, а вернувшись, тревожилась:

Макс! – только Вы мне написали уже из Обормотов. Почему? – Они меня все-таки не любят? – И Миша <Фельдштейн> еще не написал мне[722]722
  ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 3. № 1033. Л. 66 об. Шервинскому она жаловалась в письме от 13 августа: «Мне сейчас очень грустно, что я так рано из Коктебеля уехала; – и я все пишу туда и жду оттуда писем» (РГАЛИ. Ф. 1364. Оп. 4. Ед. хр. 471. Л. 27).


[Закрыть]
.

Вольную жизнь в Коктебеле она описывала Шервинскому:

Здесь хорошо и хочется писать стихи. Только я чувствую, что не готова и жду – Написала только 3 стихотворения – Я сейчас сижу в мансарде, куда каждое утро хожу читать и писать. Внизу у нас Содом, а здесь спокойно, – только ветер глушит, – будто звенят тонкие металлические листы и бьются натянутые полотна. В окно видно море – сегодня оно все в полосах, зеленых и синих и по нему бегают пенные гребешки. Все эти дни холодно невероятно. Часто шел дождь, и не было еще ни одного настоящего знойного дня. – Надеюсь, скоро будут. Вы спрашиваете, как я живу. Я очень счастлива, – и радости много и боли. – Мне нравятся горы и холмы и луга голубые от полыни. После обеда мы уходим туда, вдвоем или втроем – Макс, Богаевский и я. Иногда и другие идут – но редко. – Они рисуют, а я читаю или ломаю кристаллы в оврагах. Возвращаемся в сумерках, после заката. А закаты здесь великолепные. – И сумерки так ласковы. <…> Я здесь останусь до сентября – и на Рождество надеюсь приехать сюда опять. В этом году я еще не поступлю на курсы[723]723
  Письмо от 19 июня 1913 г.; РГАЛИ. Ф. 1364. Оп. 4. Ед. хр. 471. Л. 21–21 об.


[Закрыть]
.

В письме от 27 июля она сообщала тому же корреспонденту подробности коктебельского быта, где дружба с М. Цветаевой составляла его необходимый фон:

Я, как Вы, ничего не делаю целые дни. – почти не читаю, – и только в июле, теперь, пишу много стихов – А так, хожу в горы и на шоссе, – (его любит Марина, – и я люблю его) или вдоль моря. Вечером у нас всегда весело и ложимся мы очень поздно, – а я позднее всех, так как имею обыкновение вести длинные разговоры, то с Максом, то <с> Фельдштейном, то с Лилей Эфрон, сестрой Сергея Эфрона, марининого мужа. Я с ней сплю в одной комнате. Ночь для меня прекрасна свободой, которую она мне дает внутренне. Никогда так легко не говорится, как между полночью и тремя часами утра, – не правда ли?

Приписка 29 июля:

Сейчас около часу и мы сейчас поплывем в море, – некая Madame Кандаурова, жена Максиного друга, и я. Я научилась хорошо плавать и мы отплываем на полверсты. А после обеда пять человек будут рисовать Макса, а я им всем буду читать вслух. – Кстати, вспомнила, что у Вас есть эпиграмма о Максе – пришлите, если можно – [724]724
  Там же. Л. 23–24 об. Сближение с Мариной Цветаевой происходило на фоне отсутствия ее сестры, обычной компаньонки по выступлениям и литературному успеху: Анастасия проводила лето с семьей ее мужа в имении Воронежской губернии (см. упоминание Кювилье в числе имен коктебельского лета 1913 г. в письме М. Цветаевой: Цветаева А. Воспоминания. С. 528). Психологическая «замена» Аси Майей бросается в глаза при чтении неоконченного письма М. Цветаевой к Кювилье, написанного 14 сентября 1913 г., в день девятнадцатилетия сестры (о чем здесь же упомянуто). Восхищаясь любовными стихами подруги («Ваши стихи о любви – единственны!»), она замечает: «Майя, именно про Вас можно сказать: Et vous avez à tout jamais – dix-huit ans!» («И Вам раз навсегда – восемнадцать лет!» (франц.), т. е. столько, сколько исполнилось Кювилье накануне ее приезда в Коктебель; Цветаева М. Собр. соч.: В 7 т. Т. 6. С. 118). С А. Цветаевой Кювилье подружилась только следующим коктебельским летом, см. ее письмо к Шервинскому от 28 мая 1914 г. (РГАЛИ. Ф. 1364. Оп. 4. Ед. хр. 472. Л. 26).


[Закрыть]
.

По возвращении из Коктебеля, 25 августа 1913 года она писала Волошину:

Я буду брать уроки английского, немецкого и латыни и могу сама давать урока четыре. Юрочка Веселовский должно быть достанет мне переводную работу. Скажи, есть ли готовые стихи и как твоя книга. Послал Lunaria Грифу? – Посвяти их мне, но сонетом, а?[725]725
  ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 3. № 1033. Л. 68 об.


[Закрыть]

К последней идее она не раз возвращалась: в письме от 23 сентября 1913 года, тревожась, когда же выйдет альманах с венком[726]726
  Там же. Л. 77 об.


[Закрыть]
, и в недатированной записке зимы 1914-го:

Знаешь, что? если пошлешь сонеты Грифу, – (мои сонеты), то сочини лучше еще сонет обо мне – вместо «Майи» – а то, я думаю, слишком непохоже будет посвящение на венок. А? И пришли мне раньше – только не говори о «голом» теле. – Конечно, можешь все говорить обо мне, но печатать всего сейчас нельзя —, а только года через два – Мой Макс, напиши красивый, красивый сонет. Хорошо? Сонету лучше стоять перед Венком. – И можно связать с ним меня. А?[727]727
  ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 3. № 1034. Л. 8–8 об. Этой просьбы Волошин не исполнил: первая публикация венка сонетов «Lunaria» в альманахе «Гриф» предваряется именно стихотворением «Майе» («Над головою подымая…», 7 июля 1913) (Волошин М. Собр. соч. М., 2003. Т. 1. С. 187, 497). Отметим, что в письме к С. Боброву от 29 ноября 1914 г. она использовала строки оттуда, чтобы описать свое будущее неожиданное появление у него (РГАЛИ. Ф. 2554. Оп. 1. Ед. хр. 37. Л. 14 об.). Память Л. Фейнберга сохранила вечер, когда Волошин читал «Lunaria», и последовавшее за этим обсуждение, но не сохранила – присутствовала ли при этом Кювилье (Фейнберг Л. Три лета в гостях и Волошина. С. 131–136).


[Закрыть]

Неудивительно, что по возвращении в Москву круг литературных знакомых Кювилье дополнился людьми искусства. Молодой архитектор В. Веснин вошел в ее письма под любовными именами Гугуки или Цуки[728]728
  Подробнее об этих отношениях см.: Обатнин Г., Спивак М. «Он как волк дикий со мной»: Андрей Белый в письмах М. Кудашевой (в печати).


[Закрыть]
; в письмах к Волошину появляются имена В. Татлина, который хочет с нее писать портрет, и М. Сарьяна – ему она преподает французский[729]729
  Письма от 1 октября 1913 и 24 января 1914 г. (ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 3. № 1033. Л. 79 и № 1034. Л. 3). Условия уроков Сарьяну были хорошими: в письме начала января 1914 г. Кириенко-Волошина сообщала сыну: «Он будет брать уроки французского языка у Майи и в придачу к условленной цене давать всю съедобную nature-morte» (ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 3. № 656. Л. 4 об.). Однако обучение, видимо, не клеилось, в письме от 11 февраля 1914 г. Кювилье признавалась Волошину: «Знаешь, Макс, Сарьян, мне кажется, глуп ужасно. И не нравится мне. А тебе?» (ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 3. №. 1034. 11 об.). Впрочем, позднее, в письме к М. Шагинян от 7 августа 1935 г., она нейтрально вспоминала это знакомство: «Сарьяна я знала в юности, даже когда-то давала ему уроки французского языка. Мне было 18 лет, и звали меня Майя, – он, верно, меня помнит: я тогда дружила с М. Волошиным и Бальмонтом, была взбалмошной девчонкой…» (Неотправленное письмо М. С. Шагинян к Р. Роллану и М. П. Роллан / Публ. подгот. Е. Шагинян // Литературная Армения. 1985. № 2. С. 104).


[Закрыть]
.

Осень 1913 года отмечена попыткой первого взрослого эротического опыта – отношениями с воспылавшим к ней страстью К. Бальмонтом. Подробное изложение событий, а также возникшие в этой связи вопросы касательно пределов летней скромности Волошина можно найти в письме к нему от 14 января 1914 года[730]730
  О степени ее наивности в вопросах физиологии брака свидетельствует тот факт, что даже после успокоительного вердикта «докторши по женболезням» она спрашивала у Волошина: «Это значит, что я девушка, Макс?» (ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 3. № 1032. Л. 16; из-за вновь ошибочно проставленного года оно попало в письма 1913 г.). Не исключено, однако, присутствие в этом вопросе известной доли притворства: изложение эпизода с осмотром мы находим также в письме Е. О. Кириенко-Волошиной к сыну (причем начало его находится в одной единице хранения, а конец – в другой), и оно не оставляет сомнений в том, что Майя его результаты прекрасно поняла: «…все обстоит благополучно, и так благополучно, что девчонка девчонкой и осталась. Я была несказанно рада, Майя также, но вместе с тем она и жалела, что ребенка у нас не будет; а когда будет по-настоящему, просила, чтобы я его крестила» (ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 3. № 656. Л. 4). Один из эпизодов с Бальмонтом, который Кювилье передавала Волошину, она сама датировала 24 ноября, после посещения с ним спектакля «Идиот», т. е. накануне отъезда поэта за границу (сообщение об этом см.: Утро России. 1913. 29 ноября. № 279. С. 5). Позднее, в письме к Иванову от 1 апреля 1918 г., она рассказала пикантные подробности второго приступа (НИОР РГБ. Ф. 109. Карт. 28. Ед. хр. 26. Л. 3 об.).


[Закрыть]
. Его мы из соображений приличия опускаем, но приведем ее признание из позднейшего письма к Иванову:

В осень моего знакомства с Сережей <в 1915 г.>, – он на концерте Олениной Д’альгейм слыхал разговор между Таней Тургеневой и Нилендером, где они говорили о том, что я беременна. – Я это узнала гораздо позже, – от Сережи же, – и оказывается, он всех расспрашивал, – с «ухищрениями» и ужасно мучился. – Вот я хочу сказать, что никогда до Сережи я не «принадлежала» никому —[731]731
  Письмо от 1 апреля 1918 г.; НИОР РГБ. Ф. 109. Карт. 28. Ед. хр. 26. Л. 5 об.


[Закрыть]
.

К сюжету с ненасытным Бальмонтом («Но жаден я. И в жадности упорен» – сознался он в стихотворении из цикла «Пламя мира», 1914) Кювилье возвращалась в своих письмах неоднократно, но здесь существенно, что всякий раз она упоминала и свою одновременную влюбленность в Веснина, поражаясь: можно ли любить сразу двоих, а то и троих – учитывая ее не до конца остывшие чувства к самому Волошину?[732]732
  См. в этой связи ее письмо к Волошину от 24 января 1914 г.: «Почему ты перечитывал мое письмо с негодованием Бальмонту? Я его очень люблю и его упрекать не надо. Он такой жадный и бессильный. Как огонь, которого колышет ветер. Сам сгорающий и сжигающий. – Я его очень люблю, Макс. Разве я писала о нем что-нибудь гадкое? И себя не упрекай за то, что послал к нему. Я радуюсь прошедшему страданию. Так тихо и радостно теперь. После гроз сильнее пахнет земля и цветы красивее» (ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 3. № 1034. Л. 4). Нет сомнения, что имя Волошина возникало в разговорах Бальмонта с Кювилье, переживавшей, что она только что вышла из других объятий, и, возможно, фраза в письме Бальмонта к Волошину от 13 февраля 1914 г. из Пасси должна была предвосхитить его реакцию: «Осенью в Москве пришла ко мне Майя. Она нежно и глубоко вошла в мое сердце. Это – существо драгоценное» (Давыдов З. Д., Купченко В. П. Письма К. Д. Бальмонта к М. А. Волошину // Памятники культуры. Новые открытия. Ежегодник 1989. М., 1900. С. 47). С другой стороны, 5 февраля 1914 г. помечен инскрипт на книге «Край Озириса»: «Красивой Майе, сестре желанной, / Привет горячий и необманный. / Тебя хочу я увидеть снова, / Для сна живого и золотого. / К. Бальмонт. 1914. II. 5. Париж» (опубл. в каталоге книжного аукциона 22 ноября 1997 г.; http://www.rarebook.ru/u005.htm). Возмущенная поведением Бальмонта Кириенко-Волошина именно его могла иметь в виду, когда писала сыну: «Он пишет красивой нежной Майе письма-записочки, посвящения на книгах, все очень поэтичны, красивы, но нет смелости, достоинства у человека сказать: прости меня, Майя» (ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 3. № 655. Л. 2, письмо от 10 февраля 1914 г., ошибочно датированного 1913-м). Однако уже в письме от 15 февраля к матери, собиравшейся в случае чего усыновить «Майеночка», Волошин успокаивал: «Когда я все узнал о Майе, у меня было глубокое негодование на него <…> А когда я сейчас перечитываю твое осуждение в письме, то чувствую себя оскорбленным за Бальмонта и за твое такое неглубокое суждение. <…> Ты пишешь, что у него не хватает смелости и достоинства попросить прощения у Майи. За что? Разве он знает о той боли, что причинил ей? Разве ему кто-нибудь сообщал о той душевной муке, что она пережила благодаря ему? А сознательно – что он сделал? Он влюбился на мгновение, как влюбляется во всех проходящих мимо. Он не понял, что имеет дело с ребенком – и это вполне допустимо, потому что Майя своими поступками и манерой держать себя может действительно сбить с толку – потому что бессознательно в ней очень много женщины. <…> …Майя пережила глубокую душевную муку, но из этого испытания вышла очищенной, более глубоко понимающей, более взрослой (в хорошем смысле) – это все я чувствую в каждом ее письме. Только эти события дали тебе возможность понять, оценить о полюбить Майю, которую ты раньше и не понимала, и не любила, и в свою очередь заставили Майю полюбить тебя» (Давыдов З. Д., Купченко В. П. Письма К. Д. Бальмонта к М. А. Волошину. С. 49–50; отметим, что в контекст этого сюжета надо поставить и посвященное Бальмонту стихотворение Волошина «Фаэтон», написанное 13 февраля 1914 г. и рисующее его как огонь, падший с неба, чтобы жечь «людей, холмы, леса»; Волошин М. Собр. соч. Т. 1. С. 200. Недаром, будучи присланным в Москву, оно заслужило неоднозначную оценку близких Кювилье, например Веснина, см. об этом письмо Кириенко-Волошиной от 23 февраля; Там же. Л. 11 об.). Поскольку Волошина на тот момент была едва ли не самым близким к Кювилье человеком, приведем и ее мнение в ответ: «Но я не вижу и не могу сказать, что она прошла через очистительный огонь Бальмонта и стала лучше. – Она прошла мерзость половой распущенности его и осталась чиста; но сожгла она эту мерзость своим огнем, а не бальмонтовским. <…> если бы он действительно влюбился в Майю, хотя на мгновение, непреоборимою страстью с потерей рассудка, по-Дон-Жуановски, я бы могла любоваться им; у меня же, при наличности известных данных, сложились слова: старый развратник» (Там же. Л. 6–6 об.). Отметим, что Кириенко-Волошина склонна была находить и вину сына в случившемся: «Да, Макс, ты верно почуял по тону письма ее новому, что она выросла за это время. – Выросла, поумнела, веру в людей потеряла, но говорит о тебе, о другом без всякой злобы, негодования, прекрасно понимает теперь, что во всем, последовавшем после Коктебеля, и ты не без вины, не показав на примере своем, как взрослый человек должен держать себя и обращаться с девушкой, что бы ни взбрело ей в голову, что все жесты и движения так же невинны и просты, как пожатие руки; что девушка, позволяющая поцеловать себя, посадить на колени – все позволяет. И на этом она попалась и поумнела: поневоле поумнеет мышка, с которой кошка поиграла» (Там же. Л. 3 об.); ср. в письме от 20 января 1914 г.: «Я считаю, что вся ее печальная история в Москве – последствие твоих отношений к ней» (ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 3. № 656. Л. 15 об.). Не последнюю роль в этом сыграла и сама Кювилье, мнения которой Волошина передавала сыну в письме от 30 декабря 1913 г.: «…Макс обманул меня, хотя никогда не говорил словами, что любит, но относился ко мне так и принимал любовь мою так, как может относиться и принимать любовь только любящий. Разве я поехала бы в Коктебель, если бы знала, что он не любит меня. Зачем он раньше, с самого начала не сказал, что не любит, не может, не умеет любить, что сказал же наконец измучивши меня. Зачем он захотел моего знакомства с Бальмонтом; ведь знал он, какой Бальмонт; знает, что я совсем еще неопытная девочка, верю каждому слову, жесту; и пришлось мне опять столкнуться с обманом, ложью» (ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 3. № 655. Л. 38 об.). В самом деле, уже в письме к Волошину от 15 октября 1913 г. она рассказывала о своей попытке познакомиться с Бальмонтом, придя к нему с подругой и рекомендательным письмом от него, но поэт ее не принял, сказавшись больным («Гадкий, гадкий Бальмонт! – Ничего он не понял. А поэт!» – гневно заключала она, еще не ведая дальнейшего; ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 3. № 1033. Л. 82 об.).


[Закрыть]
 Это воспитание чувств не прошло даром, и ко второй поездке в Коктебель, уже в середине апреля 1914 года[733]733
  В письме к Шервинскому, датированному 17 апреля, она сообщает, что здесь гостили только Толстые и проф. Ященко с женой; к письму приложено много стихов, посвященных «а С. Balmont» (РГАЛИ. Ф. 1364. Оп. 4. Ед. хр. 472. Л. 4– 11 об.).


[Закрыть]
, она была подготовлена: даже начавшаяся в августе война никому не мешала проводить время привычным образом[734]734
  Именно оттуда Кювилье привезла Н. Крандиевской новость о помолвке А. Н. Толстого и Маргариты Кандауровой, см.: Крандиевская-Толстая Н. Воспоминания. Л., 1977. С. 86. Впрочем, уже следующим летом Толстой поехал в Коктебель с Крандиевской.


[Закрыть]
. Однако беззаботности прошлого лета пришел конец. 8 мая Кювилье сообщала Шервинскому:

Марина пишет сейчас совсем новые, прекрасные стихи. Мне завидно ужасно, – а она, злая, радуется! А Макс иссяк совсем. Во всю зиму родил только два. Сейчас малюет целыми днями с Ал. Толстым, который, слава Богу, завтра уезжает в Константинополь. Я никогда не видала грубее человека. —

Но 21 июня картина изменилась:

Макс и Пра меня очень любят, для Марины я необычайнейшая девушка в мире, и, – как она говорит, – любимейшая. С сестрой ее тоже хорошо. Толстой меня почему-то вдруг очень полюбил и стал очень тихим и смирным со мной, что очень трогательно в нем. Богаевский и Кандауров очень милы тоже, – и со всеми мне тяжело до слез! – Но я улыбаюсь из всей силы[735]735
  РГАЛИ. Ф. 1364. Оп. 4. Ед. хр. 472. Л. 12, 30 об. Это настроение Кювилье надо принять во внимание для понимания эпизода лета 1914 г., рассказанного в мемуарах актрисы В. Редлих, как ее двоюродный брат В. Рогозинский, с которым она гостила в Коктебеле, спас Кювилье от попытки утопиться (Медзмариашвили Г. «Я жив благодаря ей…». С. 73; ср. в мемуарах Э. Миндлина ироническую реплику Волошина в разговоре с Кудашевой: «Мне сообщили, что сегодня опять какая-то девица хотела покончить с собой. Я и подумал: уж не ты ли спасла ее?» – Миндлин Э. Необыкновенные собеседники. Книга воспоминаний. М., 1968. С. 9). По мнению комментаторов Волошина, увлечение Кювилье Весниным было благословлено Волошиным в обращенном к ней стихотворении «Любовь твоя жаждет так много…» (8 июля 1914 г.; Волошин М. Собр. соч. М., 2003. Т. I. С. 190, 497). В письме к Белому 19 октября 1917 г. она вспоминала, видимо, об этом тексте: «Вот Макс посвятил мне стихи: „Неистовой и одержимой Майе, – в 19-ую годовщину ее земного исступления“!» (НИОР РГБ. Ф. 25. Карт. 18. Ед. хр. 7. Л. 81 об.). Дневник Волошина также свидетельствует, что его общение с ней накануне отъезда в Дорнах в конце июля 1914 г. не было легким (Волошин М. Собр. соч. М., 2008. Т. VII. Кн. 2. С. 165). Эпизод из их отношений, который М. Роллан вспомнила в беседе с Б. Носиком, – как в саду ночью Волошин сделал ей предложение и получил в ответ «Слишком поздно» – мог иметь место именно летом 1914 г. (Носик Б. «Кто ты? – Майя». С… 47). См. в мемуарах Е. Кривошапкиной эпизод, когда Волошин читал это стихотворение в коктебельском кафе «Бубны» в конце лета 1916 г. – возможно, как своего рода напоминание о Майе, к тому моменту отошедшей от всей компании (Воспоминания о Максимилиане Волошине. С. 317).


[Закрыть]
.

К этому времени относится первый замысел издать свой сборник стихов и первое письмо к Блоку в конце августа, написанное явно с мыслью о его предисловии. Кроме жизни в белом Крыму 1919–1921 годов, это станет последним посещением Кювилье дачи Волошиных[736]736
  Собиралась она съездить и позже, с Анастасией Цветаевой, но это намерение осталось неосуществленным. Несмотря на это, Кювилье настолько была связана с «обормотами», что осталась в сознании М. С. Волошиной как постоянная насельница: «Майя впервые появилась в Коктебеле в 1911 году. И с тех пор, до 1922 года, жила каждое лето, а года с 20-го прожила безвыездно 2 года в Коктебеле» (Мария Степановна Волошина. О Максе, о Коктебеле, о себе. Воспоминания. Письма / Сост., подгот. текста и прим. В. Купченко. Феодосия; М., 2003. С. 115). Впрочем, в конце жизни М. Роллан в разговоре с Б. Носиком сама свою первую поездку в Крым датировала 1912 годом (Носик Б. «Кто ты? – Майя». С. 47).


[Закрыть]
.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю