Текст книги "Враг имератора (ЛП)"

Автор книги: Жасмин Мас

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 26 страниц)

Эпилог

КРОНПРИНЦ ГРОЗОВЫХ ФЕЙ АЛЕКСАНДР, ПЯТНАДЦАТЬ ЛЕТ

ВОСЕМЬ ЛЕТ НАЗАД, НА МОСТУ

Кирпичные стены Северной Коммуны жалко высились за моей спиной. Почему Маршал устроила мирные переговоры в самом нищем и едва ли цивилизованном городе Вестмира, было выше моего понимания. Все они глупцы.

Империя Драконис никогда не собиралась вести мирные переговоры – особенно когда власть перейдёт ко мне, – но пока мы заискивали перед их человеческими политиками, притворяясь, будто участвуем в игре.

Нам требовалось узнать местоположение последней шахты. Сведениями располагал мой прославленный предок, первый Император Кризтоф Бесноватый, и именно поэтому люди веками держали его в плену.

Осталось недолго.

Военная стратегия была моей страстью.

Все твердили, что юность должна быть славной и свободной, но меня сковывал долг. Королевские празднества, полёты на драконах и бесконечные придворные распри Грозовых фей совершенно меня не занимали. В моей жизни имело значение лишь одно – разрешить дилемму Железной ловушки.

Люди многократно превосходили нас числом, дальностью оружия и уровнем технологий. Нас было мало, зато сила принадлежала нам по праву рождения.

Грозовые феи сами были магией, а всё, что умели люди, – воровать. Но чтобы победить их же методами, мне приходилось играть в их мелочные хитрые игры. Я прочёл все книги о Вестмире, какие нашлись во дворце, но они оказались стихами, написанными на средневековом наречии. По ним я и выучил человеческий язык.

Если рукописи современной эпохи человечества и существовали, Ризар Пламенный, умевший повелевать огнём, сжёг их дотла во время одного из своих знаменитых приступов ярости.

Вполне в его духе.

Многие поколения моих предков не сумели разрушить Железную ловушку и освободить Кризтофа. Но кое-что они сделали правильно: тщательно выбирали партнёров с единственной целью – произвести на свет ребёнка, достаточно безжалостного, чтобы разрешить эту дилемму.

Под треск снега на льду опустилась тьма.

Наконец мой род добился успеха. Грозовые феи бессмертны, и рождение ребёнка среди нас – редкое чудо. Мы не умирали жалкой смертью, как люди. Вместо этого подчинялись сложным законам власти и наследования. Я уже доказал, что умнее Отца, побеждая его в стратегических и интеллектуальных играх. Поэтому вскоре настанет моя очередь править.

Я разрушу Железную ловушку.

Это была не гордыня: я знал это так же твёрдо, как знал, что небо фиолетовое и на восемьдесят процентов состоит из азота. Отец и Дядя были слишком слабы, а я разительно от них отличался. Мне хватало жестокости и коварства, чтобы довести дело до конца.

Я видел закономерности.

Остальные мыслили мелко: битва здесь, угроза там. Их замыслы были столь же жалки, сколь бесплодны. Разозлившись, они набрасывались на всё вокруг – бесновались, убивали без разбора и порабощали отдельные группы людей, потому что так им становилось легче смириться с неспособностью найти последнюю платиновую шахту. Наш народ отчаянно в ней нуждался.

Я потёр королевские платиновые браслеты на запястьях; шевельнулся лёгкий страх, потому что без них моя магия уничтожила бы меня изнутри. Сомнение исчезло так же быстро, как возникло, и во мне осталась лишь холодная решимость.

Моя ярость была безмолвной. Расчётливой.

Инструментальная агрессия.

Полезная.

Чтобы разрушить Железную ловушку, не приведя в действие чудовищные атомные бомбы людей, требовались годы планирования и умелое управление ничего не подозревающими пешками. Люди должны были трудиться рядом со мной. Помогать мне – осознанно или нет. Мне предстояло снискать их расположение и приблизиться к источнику.

Мне понадобится маскировка.

Едва мне исполнилось десять, я начал закладывать фундамент. В одиннадцать лет, ещё ни разу не появившись на публике, выкрасил от природы светлые волосы и брови в угольно-чёрный цвет. Когда наконец придёт время взять чужое имя, никто ничего не заподозрит, ведь настоящего меня никто не видел.

В двенадцать, с волосами темнее моей души, я встретился с грозными оборотнями-лютыми медведями сельского Севера и заключил с ними договоры. В обмен на будущую защиту они помогали мне охотиться на людей – чрезвычайно приятный союз.

Теперь, в зрелом возрасте пятнадцати лет, настала пора для более… плодотворных шагов. Мне требовалось заставить людей помочь разрушить Железную ловушку. Бесчисленные Императоры потерпели неудачу, потому что все пытались подобраться к ней извне.

Дело следовало провернуть изнутри.

Всё зависело от меня.

Давление одновременно сокрушало и будоражило. По крайней мере, я так полагал. Я почти ничего не чувствовал. Никогда не чувствовал. Такова проблема, когда ты намного лучше окружающих, умнее их и рождён повелевать. Другие Королевские феи слишком легко отвлекались, гоняясь за романтикой и плотскими наслаждениями. И то и другое вызывало у меня отвращение.

Я не испытывал ни малейшего желания прикасаться к другому существу.

Пока я не разрушу Железную ловушку, не узнаю, где находится последняя платиновая шахта, и не освобожу предков от этого фарса, именуемого войной, никаких чувств не будет. Когда Железная ловушка перестанет их защищать, людей уже ничто не спасёт.

Рот наполнил сладкий вишнёвый вкус крови: клыки невольно удлинились, глубоко вонзились в плоть и сами выпустили тёмный яд в мою кровь.

Боль пронзила позвоночник и бёдра, когда я пошевелил ноющими конечностями. Теперь моим проклятием было половое созревание. Ребёнку нелегко становиться Императором.

Будь я представителем любого другого рода Грозовых фей, сила, росшая внутри, уже раздавила бы меня. Увы, я был лучше всех остальных.

Ночь наполнял вой бродивших вокруг лютых зверей. Снежными горами северный Вестмир напоминал родину, но отсутствие замков и драконов тревожило. Всё здесь было чужим, как и пустынные земли этого проклятого континента.

Лес Бесплодного источал затаённую угрозу, какой я прежде не ощущал. Это были не обычные сосны. Они принадлежали ему. Зашелестели ветви, и я напряжённо вслушался, надеясь различить знаменитый шёпот эльфов, сводивший оборотней, ведьм, вампиров и Грозовых фей с ума – а в редких случаях приводивший к величию.

Бесплодный принадлежал к древнему мирному народу эльфов и был одним из самых могущественных среди них, но важнее всего была именно его сила. Кроме того, он некогда избрал Хранителем одного из величайших Грозовых фей – Кризтофа Бесноватого, моего самого почитаемого предка. Ни один другой фей никогда не удостаивался этой роли.

Звание Хранителя, бесспорно, было величайшей и самой почётной наградой для любого воина. Сила эльфов не давалась легко. Привязанные к своей волшебной земле и от природы нелюдимые, они редко показывались среди людей или фей.

Выкопав в снегу яму, я полоснул перочинным ножом по ладони и пролил кровь на мёрзлую траву. Выбери меня. С моим коварством и силой Бесплодного господство над Антихтоном было бы обеспечено. Я стал бы величайшим и самым выдающимся Императором в истории.

Ветви громко затрещали – холодно и зловеще.

Кровь исчезла, впитавшись в мёрзлую землю. Почва яростно содрогнулась – выносила приговор.

Тишина.

В костях поселилась странная тяжесть.

Земля почернела, как и снег там, куда капала кровь. Ничего не выросло. Никто не явился.

Бесплодный отверг меня.

Неважно. Мне безразлично, что обо мне думает слабоумный эльф. Наверняка от него больше забот, чем пользы.

Его проклятая земля ничего для меня не значила.

Совершенно ничего.

Мне не требовалась его помощь, потому что я справлюсь сам.

Если бы не древние платиновые шахты, мои предки никогда не связались бы с этой землёй и не угодили в ловушку Грозовых войн. Я с отвращением сплюнул, пока противоестественный Туман обвивал щиколотки. Люди погубили мой мир своими ужасными технологиями.

Тоска нарастала, мозг плавился от скуки. Я мечтал улететь на Чуме, надёжно усадив позади Кризтофа Бесноватого. Грезил о драконьем огне, найденной тайной шахте и тихом, мирном мире, где Грозовые феи правят всем Антихтоном.

Ветер закрутился, у моих ног завихрился снег в крошечном смерче.

Я прислонился к исполинской кирпичной стене и в тысячный раз перечитывал страницы древнего пергамента, трепетавшие на магическом ветру. Это было первое издание «Руководства джентльмена по смертоубийству». Бесценный том – во всём мире создали меньше трёх экземпляров; его вручную переплели и исписали чернилами два века назад. Он стоил дороже всего, что находилось в этой проклятой Северной Коммуне, включая всех её жителей.

Долгосрочные планы требовали безмерного терпения, которого у меня было в избытке, однако существовали и… последствия. Причиной была неугомонность, следствием – уничтожение.

Не помогало и то, что по ночам я лежал без сна, дрожа от мучительной боли: половое созревание продолжало растягивать ноющие кости, а грозовая магия обживалась во мне. Я перевернул страницу и медленно прочёл текст, который мог повторить с закрытыми глазами.

Хруст.

Я замер и слился с темнотой, спрятав сокровище за пояс.

Шаги?

Никто из неуклюжих человеческих крестьян этой захолустной Коммуны не выходил за стены. Никогда. Всю неделю я наблюдал, как они, словно крысы, суетятся и прячутся от дикой природы, с трудом передвигаются, задыхаясь, и притворяются, будто не живут в её пасти.

Хруст.

В темноте показалась фигура.

Та самая, которую я уже видел: она неслась вниз по горе, кувыркаясь в воздухе на странной деревянной доске.

Факелы мерцали на городской стене и освещали узкую тропу к воротам.

На узком плече фигуры лежала пятнистая туша с длинными изогнутыми клыками и мутировавшей, раздутой грудной клеткой – смертоносный лютый койот. Его кровь забрызгала снег. За другим плечом висела доска, почти такая же большая, как тот, кто её нёс.

– Ты проиграла гонку, – пропел высокий голосок. – Я победить! – Самая крошечная сова, какую я когда-либо видел, спикировала на рыжевато-коричневых крыльях и уселась фигуре на голову.

Фигура рассмеялась и отрицательно покачала головой, мотая сову из стороны в сторону, а потом целеустремлённо подошла к древесному стволу. Сломала ветку, с треском переломила её о колено и принялась тыкать ею в снег. Затем опустилась на колени и расчистила снег, обнажив острые металлические зубья, блеснувшие в ночи.

В капкане бился ещё живой рогатый кролик.

– Какой ужас! – прокричала сова и отвернула голову. Какое странное существо.

В отличие от совы, человек не колебался.

Хруст.

Фигура свернула рогатому кролику шею – быстро, не дрогнув, – затем склонилась в молитве над тушкой.

Я вздрогнул. Глубоко в животе растеклось странное тепло: в этом движении сияла необузданная сила. Я узнал долг и власть. Этот человек не хотел действовать, но всё равно сделал необходимое.

Кряхтя, фигура поднялась и попыталась одновременно удержать на плечах тушу койота и доску, не уронить сову с головы и бережно нести мёртвого рогатого кролика.

Несмотря на поклажу, человек двигался к стенам Коммуны с поразительной силой и ловкостью. В размашистой, пружинистой походке было нечто завораживающее. Уверенность и сила буквально исходили от него – та же энергия, с которой он выполнял смертельно опасные сальто на горном склоне.

Кончик языка закололо. По коже пробежала дрожь предчувствия.

Я подался вперёд.

Подними голову. Покажись мне. Да, вот так. Повернись, чтобы я тебя увидел…

Я подавил вздох.

Девочка-подросток хмурилась. Свет огня ласкал бронзовую кожу; миндалевидные глаза были поразительно светло-карими. Золотисто-янтарными. Лицо круглое, щёки по-юношески пухлые. По спине спускалась длинная каштановая коса, голову обрамляли тонкие шелковистые пряди.

Но больше всего пленяли три шрама, пересекавшие правую сторону лица выпуклыми белыми полосами от брови до челюсти. Самый длинный светился серебром грозовой магии. Её отметило могущественное магическое существо.

Я глубоко вдохнул – она пахла слабостью, человеком.

Кто мог отметить столь лишённое магии создание? Странным образом вокруг неё мерцало ещё и яркое белое сияние, видимое только феям, пока она небрежно поправляла хищника на плечах, словно шёлковую шаль. Кто-то испытывал её и следил за ней с помощью магии.

Кто она?

Грозовая магия в груди болезненно закрутилась, становясь всё горячее, будто пыталась мне что-то сказать. Воздух был насыщен запахом сосен и стойким ароматом чего-то опьяняющего – её. Сочетание нот околдовывало чувства и дурманило рассудок. Я облизнул губы; во рту неприятно пересохло. Она пахла моей… судьбой. Нет, не может быть. Сикзалы встречались так редко, что считались почти мифом.

Узнать наверняка можно было лишь попробовав её кровь. В древних историях говорилось: стоит вкусить одну каплю крови своего сикзала – и услышишь пение судьбы у самого уха.

В ночи завыл зверь, сова испуганно вскрикнула, но девочка даже не вздрогнула. Она ударила сапогом по механизму у ворот, повернулась и попятилась в город, холодно и расчётливо осматривая лес, а затем снова заперла дверь.

Я содрогнулся от осознания.

То, как она сливалась с окружающим миром, было не иначе как… волнующе. Я выждал мгновение, затем скользнул между теней, следуя за магнетическим притяжением. Даже если бы захотел, сопротивляться бы не смог.

Через улицу, на окраине, где жили бедняки, она повесила обе туши на крыльце, а доску убрала в дом.

Вернувшись, она вытащила из поясных ножен пугающе острый клинок и тщательно вытерла тряпкой. Развязывая окровавленные сапоги с совой на голове, девочка задержалась в дверях и осмотрела улицу, словно чувствовала мой взгляд. Затем скрылась и несколько раз заперла за собой дверь.

Я притаился во тьме и ждал, почти не замечая хода времени. Её запах всё ещё витал в воздухе. Я жадно вдыхал его, наполовину обезумев от дурмана.

Перед рассветом она снова вышла из дома хищной поступью и понесла добычу по улице. Я следовал за ней, держась в тени.

Сова молча сидела у неё на плече.

Оставив туши в столовой в центре города, она ненадолго вернулась домой. Через несколько минут появилась в полном охотничьем снаряжении. Вокруг сновали горожане, занимаясь своими провинциальными утренними делами и двигаясь куда медленнее неё. Она пронеслась мимо и снова направилась в глушь.

Она кралась по лесу, устанавливая десятки капканов у подножий деревьев, затем присела за сугробом и много часов ждала. Широко раскрытые настороженные глаза следили за деревьями; девочка слилась с местностью, как лютая волчица, выслеживающая добычу в зарослях.

Я не просто наблюдал за ней. Я пожирал её глазами.

Никогда прежде человек не выглядел настолько естественно среди когтей природы. В отличие от остальных представителей своего вида, она не сторонилась опасности. Она растворялась в ней и перенимала её свирепость.

Несколько часов спустя она поднялась и потянулась; на обоих плечах висели три небольшие тушки. Сова спиралью кружила над головой, пока девочка вбегала за стены и возвращалась домой. Сердце кольнуло разочарование: наверняка её день закончен, и я не увижу её снова ещё… Входная дверь распахнулась.

Я застыл.

Почему она так одета? Под куцей шалью были обнажены шея и запястья. Крайне непристойно. Щёки охватил странный жар, капля пота скатилась вдоль позвоночника.

Бронзовый изгиб её изящной шеи был неприличен до крайности. Тонкие косточки запястий были выставлены на всеобщее обозрение. Я пошатнулся, едва не потеряв сознание от желания унести её в безопасное место. Нет, мой сикзал никогда не показался бы в таком виде.

Любой житель Коммуны мог пожирать взглядом её обнажённую плоть. От подобной непристойности тошнило; по улице снежными вихрями проносился ледяной ветер, а у меня в животе пылали угли.

Весело насвистывая, несмотря на безнадёжно погубленную репутацию, она едва ли не вприпрыжку шла по снежной улице; сова вновь сидела у неё на плече. Выйдя за стены, она свернула на другую тропу, и моя ярость вступила в борьбу с замешательством.

Не может быть.

– Вот ты где! Почему так долго? – Долговязый жалкий человеческий мальчишка переминался с ноги на ногу. Он нервно оглянулся и подпрыгнул, когда качнулись ветви. В отличие от неё, от него разило страхом.

Она запрокинула голову, и тонкий изгиб обнажённой шеи поймал солнечный свет. Ветер завыл громче, щёки опалил румянец. Мальчишка пожирал взглядом её открытую кожу, словно голодная вошь; отсутствие приличий вызывало отвращение.

Совершенно не сознавая, насколько грубо её унижают, она рассмеялась и протянула ему руку. Вместе с запястьем.

Их обнажённые пальцы соприкоснулись, и пустую грудную клетку пронзила неведомая прежде тошнота. Лоб покрылся потом: его грязный жир теперь размазывался по её драгоценной коже. Мой учитель этикета к этому моменту уже лишился бы чувств, да и я был готов последовать его примеру.

Зрелище было запредельно вульгарным. С тем же успехом они могли совокупляться прямо у меня на глазах. Она не могла принадлежать мне.

Её репутация была опорочена, а он доказал, что является бестактной, неотёсанной свиньёй самого низкого происхождения. В довершение непристойности девочка повела его под раскачивающийся мост, под навес.

Я ступил на мост; ветер трепал крашеные волосы, под рёбрами нарастало странное давление.

Он не посмеет её осквернить… Ветер донёс чмоканье.

Я пошатнулся и вцепился в перила, чтобы не упасть. Ветер взорвался, мост заскрипел и закачался под ногами. Этот континент был логовом языческого разврата и заслуживал быть сожжённым дотла.

Положение оказалось куда серьёзнее, чем я мог вообразить. Даже если она не мой сикзал, кто-то должен вмешаться и защитить её честь.

Кому-то следовало оградить её от этого неотёсанного мужлана. Манящий аромат плыл на ветру, и я судорожно вдыхал, наполовину опьянев. Она явно превосходила остальных, как и я, но была провинциальной крестьянкой, лишённой возможности изучить правила приличия.

Я её спасу.

От неё самой.

Это было нелогично, необъяснимо и почти самоубийственно. Я не должен был отвлекаться. Разрешение дилеммы Железной ловушки было единственной целью моей жизни.

До вчерашнего дня.

Теперь у меня появилась вторая цель: спасти эту заблудшую девочку от собственной глупости. Она ещё поблагодарит меня за уроки благопристойности. Я улыбнулся сквозь нарастающую ярость и кивнул. Она низко поклонится, обнажив красивый изгиб шеи в знак покорности. Позволит мне осторожно попробовать нежную плоть, и я узнаю правду о нас.

Даже если я ошибся и она не мой сикзал, это станет началом прекрасного знакомства. Быть может, когда мы достигнем подобающего возраста, я заберу её в Палладиум и начну ухаживать, деликатно покоряя богатствами, драконами и замками. Мы будем охотиться вместе, обсуждать политику и последние события.

Она поблагодарит меня за то, что я её цивилизовал, а я буду с ней неизменно великодушен и стану заботиться до конца её жалкой короткой смертной жизни. Она будет лететь на Чуме и ликовать с безопасной высоты небес, а я тем временем разрушу Железную ловушку.

Щёки опалил румянец, глубоко в сердце затлел жар. Прижав пальцы к губам, я сдержал смех. Внизу предмет моих воздыханий гортанно застонал, а затем ветер донёс громкое чмоканье.

Жар в груди мгновенно погас, оставив морозную болезненную ярость. Как она смеет! – До свадьбы мальчиков целуют только девки-шлюхи! – не удержавшись, насмешливо крикнул я.

Все звуки умолкли.

– Прошу прощения? Как ты меня назвал? – Её хрипловатый голос оказался ниже, чем я ожидал, и прогремел под мостом. В нём звучала опасность, и от неё во мне пробудилось кое-что.

– Назвал меня, – нелепо прокричала сова.

Мост качался у меня под ногами. Где-то на краю сознания смесь мыслей, напоминавшая совесть, гадала, чувствует ли она приближение запутанной паутины моих намерений. Пауки были моими любимыми животными: реакция на яд способна рассказать о человеке всё необходимое.

Ветер завыл громче.

– Ты меня слышала, – огрызнулся я и поморщился: я должен был за ней ухаживать и обучать, а не ссориться. Несмотря на лучшие намерения, её презрительный смешок заставил меня ощетиниться. Она оказалась более… враждебной, чем ожидалось, а я никогда не отступал от боя. Это жило в роду Императоров и кипело в нашей крови – стремление подчинять всё. Поэтому мы были непревзойдёнными правителями: мы рождались воинами. Признаться, романтические таланты в число наших достоинств не входили.

Буду следовать её примеру.

Стараясь сохранить спокойствие, я попытался воззвать к её мягкой женской натуре.

И быстро обнаружил, что таковой у неё нет.

По всей видимости, предмет моей привязанности предпочитал жестокие драки и острое словесное фехтование. Ещё одна общая черта. Наше ухаживание будет более бурным и более совершенным, чем я изначально предполагал.

Влюблённость возникла мгновенно.

Одержимость с первого взгляда.

Наконец мне удалось застать Зору Равенал врасплох и впиться зубами в нежную шею.

Ох.

О мои благословенные Маги.

Грозовая магия в её крови не пела. Она кричала, что Зора – мой сикзал.

Моя родственная душа.

Моя родственная душа.

Моя родственная душа.

Внезапные собственнические порывы оказались сокрушительно сильными. Прижав нос к её плоти, я был уверен, что неверно истолковал её запах, потому что она совершенно определённо пахла… добродетелью?

Ноты доблести смешивались с отвагой, мрачным героизмом, безграничной преданностью и… Нет. Не может быть.

Но так и было.

От моей родственной души разило спасением мира.

Она пахла доспехами Рыцаря, свежепролитой кровью, атакой на поле боя во имя тех, кто слишком слаб, чтобы защитить себя, и криками праведного гнева.

Я лизнул её горячую кожу и закатил глаза, упиваясь безупречной честностью. В рёбрах едва помещалось бешено колотившееся сердце, а вызывающий безумие голод гремел внутри. Ничего подобного мне прежде пробовать не доводилось.

Она была чистым, беспримесным добром.

Оформилась новая цель. В самых чёрных глубинах моей порочной души затрепетали первые ростки плана, связанного с обманом, вымышленными именами и пытками – надо мной. Я нуждался в ней духовно, и никакая мера не казалась чрезмерной. Она стала моей религией, ибо я родился, чтобы поклоняться Зоре Равенал, девочке с серебряным шрамом.

Я разрушу мир, чтобы смотреть, как она пытается его спасти.

***

БОНУСНАЯ ГЛАВА

Тарантул заводит дружбу со Сквайром

(не помогло)

Тарантул

Д.К. (До куннилингуса), несколькими неделями ранее…

Зора отличалась поразительным упрямством. Я бы даже рискнул назвать её характер вдохновляюще колючим.

Каждая моя попытка завести с ней беседу неизменно выливалась в жестокую потасовку – иначе говоря, она молотила кулаками по моему телу, пока я оставался в наручниках. Разумеется, с каждым разом становилось всё труднее скрывать болезненно напряжённое свидетельство моего возбуждения, пока она меня избивала. Когда наши тела соприкасались – обычно её костяшки с моим лицом, – я на миг покидал пределы реальности. Безмерное блаженство.

Но всякий раз, когда я достигал вершины и безвозвратно подпадал под чары блаженного прикосновения её кожи к моей, она отстранялась. О, как она дразнила меня своими женскими чарами! Не стала бы она бороться со мной, если бы меня не желала. Это было очевидно, но ухаживать за родственной душой оказалось на редкость непросто. Хотела ли она, чтобы я осыпал её похвалами, или чтобы позволил ей ударить меня током? Быть может, и того и другого?

Я был в недоумении.

Вдобавок по ночам меня терзали пророческие видения: она сидела на мне верхом, пока я двигался под ней, и медленно посасывала свои идеально очерченные пальцы – окровавленные после вышеупомянутого избиения. Днём же я вдыхал её пьянящий праведный аромат и истекал слюной, отчаянно пытаясь вынудить её меня ударить, чтобы упиться ощущением её прикосновения – пусть даже враждебного.

О, как нежен был её взгляд.

Наши шахматные партии заставляли моё почерневшее сердце биться. Я жил ради мгновений, когда по ту сторону клетчатой доски смягчались её золотистые глаза, а с припухших, словно от пчелиного укуса, губ срывался счастливый смех – как бы она ни старалась сохранять ледяную невозмутимость. Ни одному мужчине и ни одной женщине прежде не удавалось свести со мной Игру королей вничью… До Зоры.

Моя женщина.

Она была идеалом, пусть и хитро отказывалась овладевать силой Рыцаря-мага, лишь бы иметь предлог проводить со мной больше времени. Понимаю. О, какие изысканные игры она ведёт.

Зора явно была одержима мною не меньше, чем я ею. Быть может, даже сильнее. От одной этой мысли пальцы на ногах приятно покалывало.

Развалившись на слишком короткой для меня кровати и всё ещё чувствуя покалывание в упомянутых пальцах, я смотрел на крошечные трещины в бетонном потолке. Что угодно – что угодно! – было бы лучше этой тошнотворной тоски, на которую меня обрёк затянувшийся утренний урок Зоры. Обязательные занятия, призванные восполнить пробелы в образовании бедной крестьянки, стали проклятием моего жалкого существования.

Я медленно растекался желеобразным отчаянием. Если ей требовалось образование, давать его должен был я – и никто другой. От одной мысли, что солдаты смотрят на неё, разговаривают с ней, мне хотелось убивать.

Почему я до сих пор не перебил всех на этой базе?

Когда Зоры не было рядом, сдерживать мои более… смертоносные порывы становилось значительно труднее. Без неё существование теряло смысл.

Зора Равенал была моим солнцем, а я – тёмной стороной её луны: окутанный грехом, вращающийся в эфире небытия и отчаянно жаждущий хоть раз узреть её совершенство.

– Зора?

Кто посмел произнести её совершенное имя своими устами?

Я застыл; все чувства обострились, когда я сосредоточился на странности, которую каким-то образом упустил, поглощённый унылым самобичеванием. Во все стороны торчали совиные перья, а из-под одеяла высовывалась нелепо крошечная голова. Поняв, что проспал, Сквайр жалобно зачирикал.

– Зора бросила нас, – прорычал я. – Теперь остались лишь мы двое: ты и я, маленькая бесполезная птица.

Сквайр повернул голову и уставился на меня; его глаза стали размером с блюдца. Готовое выпасть перо на макушке торчало строго вверх.

– ЛОШАДЬ! – тревожно завизжал он; из клюва повеяло грозовой магией. Бедное слабоумное создание.

– Нет. – Я указал на него. – Ты птица, а не лошадь.

Он склонил голову набок. – Нет. Ты шлюхастый паук.

– Это ты шлюха, – фыркнул я. Я постарался не оскорбляться из-за осуждения в его глазах. – Ты вечно таскаешься за моей Зорой. Сидишь на её великолепном плече, хотя прикасаться к ней должен лишь я.

Сквайр закатил глаза. – Шлюха, – обвиняюще прокаркал он.

Напрасно старался – оскорбление угодило в цель.

– Оскорби меня ещё раз… только посмей. – Для убедительности я шлёпнул ладонью по простыне.

– Зора тебя ненавидит, – с поразительным красноречием пропел крошечный совёнок.

– Прошу… прощения?

– Зора мне сказала.

Я ахнул; перед глазами всё заволокло красным. – Ах ты грязный лживый негодник. Во всех мирах мне ещё никогда не оказывали подобного неуважения…

– Зора тебя убьёт, паучья шлюха.

В самой глубине моего почерневшего сердца болезненно защемила тоска.

– Знаю, – вздохнул я. – Она уже меня убивает. Её любовь жестока.

Сквайр покачал головой. – Не любовь. Ненависть.

Я рассмеялся. – Глупое создание, неужели никто не открыл тебе истину? Ненависть – это любовь под покровом тьмы.

Сквайр недоумённо моргнул.

– Одержимость – единственное истинное проявление страсти, – объяснил я. – Она пожирает душу и отравляет разум. Какие желания живут в тебе, неказистая птица? Чего ты жаждешь?

– Я любит… семечки? – неуверенно ухнул Сквайр, а потом опустил клюв, будто устыдившись признания.

Оттолкнувшись от кровати, я встал и понимающе кивнул ему. – Нас мучает один недуг, и мы оба знаем боль желания. Я добуду тебе семечек, даже если ради них придётся кого-нибудь убить, – с надеждой произнёс я, словно призывая убийство в этот мир.

– Шлюхастый паук убить… ради мои семечки? – прокричал Сквайр и подскочил на кровати, словно от удивления.

– Разумеется. – Я низко поклонился. – Мужчина всегда должен убивать ради того, чего желает. Таков путь королевской особы.

Через несколько минут я хищной поступью вернулся в комнату с пакетом птичьего корма и ноющими пальцами. Незаметно подкрасться и придушить кого-нибудь, когда ты с головы до ног закован в цепи, оказалось на удивление сложно, однако я справился. Смотритель соколов очнётся со следами пальцев на горле и без малейшего понятия, как они там появились.

– Шлюхастый паук вернулся! – ухнул Сквайр.

Я кивнул. – В знак перемирия. – Я высыпал на ладонь красные «семечки» – на самом деле мелкие кусочки сушёного мяса – и протянул Сквайру целую горсть.

Он подскочил, встал на мой указательный палец и подозрительно посмотрел на меня, а затем вонзил клюв в угощение и принялся жадно набивать брюхо кормом.

Через несколько минут он лежал спиной на моей ладони, выпятив крошечный живот и задрав когтистые лапы. Я попытался вернуть его в постель, но он кусал меня за палец и чирикал, будто хотел остаться.

Так я и оказался сидящим на кровати с поднятой ладонью, на которой кверху брюхом лежали целых пять дюймов бесполезной совы. Головой он даже не доставал до моих пальцев. И линял. Мои безупречно чистые простыни были усеяны перьями.

Вздохнув, я провёл мизинцем по его недавно облысевшей голове и смирился с пернатым беспорядком.

– Я любит тебя, шлюхастый паук, – прощебетал Сквайр, прижавшись клювом к моей ладони.

Он укусил меня.

Сильно.

– Я тоже люблю тебя, – прошептал я и продолжил гладить его нелепую голову, как ни старался избежать привязанности. Я бы предпочёл кормить с ладони Зору, но пока сойдёт и её птица. Доверчивый глупец.

Моя ловушка захлопнулась.

Сквайр вздохнул. – Ты мой второй лучший друг. После Зоры, – прошептал он.

Грудину свело судорогой, из лёгких вышибло воздух, и меня охватило ужасное, чудовищное подозрение: не я ли сам угодил в ловушку?

Неправдоподобно.

Маловероятно.

Невозможно.

Я громко рассмеялся над нелепостью столь абсурдного предположения: на всём Антихтоне не существовало ни одного создания – живого или мёртвого, – способного превзойти меня в искусстве психологических манипуляций. Какая несусветная глупость.

Я полностью владел положением, и ничто не могло помешать мне заполучить желаемое – Зору Равенал.

* * *

Надеюсь, вам понравилась эта милая бонусная глава 😊. Не забывайте: в подарочном издании «Врага Императора» есть эксклюзивные форзацы с иллюстрацией, на которой Зора держит Тарантула за волосы 😉. А голос Сквайра в аудиокниге просто очарователен – благодаря дуэтной озвучке Эммы Уайлдер и Тедди Гамильтона.

А ещё вы можете оформить предзаказ на специальное издание «Врага Охотницы».