Текст книги "Минная гавань"
Автор книги: Юрий Баранов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 24 страниц)
8
Идея создания матросского конструкторского бюро вскоре стала настолько популярной, что ею заинтересовались в штабе. Комбриг, ознакомившись с существом дела, обещал со своей стороны всяческую поддержку. Это и подтолкнуло Ледорубова вплотную заняться осуществлением своих замыслов. А суть была в том, чтобы создать своего рода матросское научное общество: отобрать наиболее толковых ребят, любящих технику, и заняться усовершенствованием различных узлов, механизмов, схем. Каждый матрос должен был избрать тему по своей специальности.
«И пускай их исследования покажутся сперва наивными или даже нелепыми, – думал Захар, – зато свою технику они познают в совершенстве, а это главное».
Едва ли Захар мог справиться со всей этой работой, если бы ему не помог Неткачев. Замполит оборудовал комнату для занятий с таким знанием дела, что она стала выглядеть почти как настоящее конструкторское бюро. Никто не ведал, каких трудностей ему стоило где-то раздобыть два стареньких кульмана и несколько вполне пригодных для работы чертежных досок. Вместе с Ледорубовым замполит долго подыскивал различные технические пособия, справочники. Добился даже специальной командировки в Ленинград, откуда привез все необходимые чертежные принадлежности.
Уже после первого, организационного, собрания матросы присвоили Ледорубову, между собой, титул «главного конструктора», а Неткачеву – «заместителя главного». Для начала решено было заняться разработкой рационализаторских предложений. У флагманского механика, ведавшего в бригаде «бризом», скопилось немало интересных заявок, ждавших рассмотрения. И флагмех весьма обрадовался тому, что энтузиасты взяли на себя часть его прямых обязанностей.
Дело упрощалось тем, что несколько моряков на гражданке работали техниками или чертежниками и в конструировании кое-что понимали. Остальных же следовало многому научить. И Ледорубов взял на себя обязанность подробно объяснить им, как производить простейшие расчеты и обоснования, как правильно строить чертежи. Приходилось вспоминать и математику, и физику. По сути дела, Захар выполнял роль преподавателя, а не главного конструктора. Но это его нисколько не смущало. Он чувствовал, как общие интересы начинают все теснее притягивать людей друг к другу. Радовали и первые успехи.
– Что я говорил, Захар Никитич? – торжествовал Неткачев. – Лед тронулся, а вы не верили. Великое это дело – увлеченность.
– Посмотрим, как дальше пойдет, – осторожничал Захар. – Атомный ледокол мы, разумеется, спроектировать не сможем, но кое-что придумать попробуем…
Он пока никому не говорил, что начал уже потихоньку осуществлять свою заветную мечту. В его записной книжке появились первые расчеты и контуры цепей блока РК-6. Ледорубов знал, что на заводе эта аппаратура до сих пор не принята к серийному производству, а государственные испытания отложены по крайней мере еще на год. У него хватало пока времени, чтобы документально оформить свою принципиально новую, более совершенную схему блока и преподнести ее как некий сюрприз.
Ледорубов с головой ушел в работу. Дома он почти не появлялся: днем был занят на корабле, а вечером допоздна засиживался в матросском конструкторском бюро. Он едва не бредил осуществлением своего замысла, ложился спать и вставал с одним желанием – чтобы никогда не прекращалась благодатная работа мозга, когда даже во сне ему являлись нужные решения. Снова обрел он долгожданные муки творчества.
Когда все его черновые наброски превратились в стройную, теоретически обоснованную систему, он решил, что пора подключить к делу матросов. Из предварительных эскизов нужно было сделать полный комплект чертежей по всем правилам конструкторской разработки.
На очередное занятие Ледорубов пришел, держа под мышкой скрученные в тугой рулон черновые эскизы. Вызывая общее любопытство, молча принялся разворачивать ватманские листы и прикреплять их кнопками к доске.
Матросы негромко переговаривались, но с расспросами пока не приставали. Всем было известно, что «главный» во всем любит порядок. На занятиях он терпеть не мог праздного любопытства или несдержанности. Вопросы ему было можно задавать лишь после того, как он объяснит, в чем суть дела.
– Ну, так, – громко сказал Захар, беря в руки тяжелую, походившую на бильярдный кий указку. – На этот раз, как говорится, шутки в сторону: предстоит настоящая конструкторская работа. Перед вами принципиальная схема блока РК-6. Он входит в аппаратуру обнаружения неконтактных мин, которая сейчас разрабатывается на одном из предприятий. Над усовершенствованием этого блока сейчас ломают головы десятки опытных конструкторов. Только достичь им удалось пока что не так-то много. Имеющаяся схема все еще несовершенна. А несовершенна потому, что сложна и громоздка. Отсюда надежность ее работы оставляет желать лучшего. Мне же удалось найти несколько иной принцип действия схемы этого блока.
И Захар принялся подробно объяснять существо своей идеи. Он плавно, будто прицеливаясь, водил указкой по изгибам электроцепей, прослеживая прохождение сигнала, а в конце этого пути легонько щелкал по ватману, как бы загоняя воображаемый шар в лузу. Ледорубов говорил долго и серьезно, точно находился не перед матросами, а на техническом совете, где его слушали ученые мужи. Захар этим как бы проверял самого себя – насколько в действительности подготовился к предстоящей защите своего проекта.
– Все понятно? – спросил он и стукнул тупым концом указки об пол, словно тем самым в своих объяснениях поставил точку.
– Почти, – признался Лещихин, смущенно почесывая затылок.
– Ну, это тебе – почти, – передразнил дружка Стыков. – За всех не расписывайся.
Он вылез из-за стола, за которым сидел, по-наполеоновски скрестив руки на груди, и подошел к доске. Некоторое время напряженно вглядывался в схему, потом сказал:
– Что ж, работенка – что надо, серьезная.
– Вам действительно все понятно? – усомнился Ледорубов.
– Хотите, повторю все, что вы сказали? – предложил Стыков.
Захар протянул ему указку и умышленно попросил рассказать о принципе действия самого сложного узла.
Ничуть не смутившись, матрос принял из рук Ледорубова указку и уверенно пересказал самую суть того, что услышал.
– Так, – Захар скупо поблагодарил его кивком головы. – Вот вы, Стыков, и возьмите на себя труд оформить основную принципиальную схему – как полагается, тушью. В помощь можете взять любого, хотя бы Лещихина. – И не всякий случай спросил: – Как, справитесь?
Стыков лишь ухмыльнулся, – мол, нет ничего проще, на гражданке приходилось и посложнее кое-что делать… Не желая попусту тратить время, он повелительным жестом подозвал Савву, и вдвоем они стали раскатывать на столе широкий лист ватманской бумаги.
Захар лишь сокрушенно качнул головой, прощая Стыкову его неистребимую самоуверенность. А в душе остался доволен.
Распределив менее сложные чертежи между остальными матросами, Захар принялся не спеша расхаживать между столами и кульманами. Теперь он разрешил задавать вопросы и терпеливо разъяснял каждому все, что было непонятно.
В бытность свою военпредом Ледорубов постиг сложную и тонкую механику взаимодействия многих людей, от разума которых в той или иной мере зависело рождение новой техники. Себя он причислял к немногочисленному клану теоретиков, носителей основной технической идеи, но всегда с уважением относился к трудовой конструкторской братии, которой у них на предприятии было большинство. Да и что стоила бы его самая блестящая новаторская мысль, не будь она материализована сначала в чертежах, а потом и в металле! На матросов Захар имел особые виды. Разумеется, всю их черновую работу в любом конструкторском бюро могли бы сделать куда более квалифицированно. Только Ледорубов пока что не собирался обращаться за помощью к профессионалам. Он ничуть не сомневался, что именно моряки, как разработчики, могли бы подсказать ему нечто такое, на что не всегда способны люди, оторвавшиеся от моря, от валкой корабельной палубы.
Среди товарищей Олег Стыков и в самом деле оказался самым опытным в конструкторском деле. Ледорубов несколько раз заглядывал в его чертеж, но существенно придраться было не к чему. Олег чертил остро отточенным карандашом с таким усердием, что даже высовывал от напряжения кончик языка. На шее у него, подобно талисману, болтался на нитке ластик. Видимо, так он привык работать еще на гражданке.
В эти минуты творческого порыва Лещихин безоговорочно повиновался своему дружку, принимая как должное все его указания. Стыков был к нему деспотично строг, даже на перекуры отпускал не иначе, как в виде исключения.
Работа продвигалась быстро. Почти все вечера были для этого свободны, так как в море тральщик выходил не часто. Сильные туманы и сложная ледовая обстановка затрудняли мореплавание, но как нельзя лучше способствовали осуществлению замыслов Ледорубова.
Чертежи удалось закончить к весне. Захар сам упаковал их и отправил спецпочтой на имя главного конструктора того завода, где прежде служил военпредом.
Потянулись томительные дни ожидания. По всем предположениям, пора было бы получить ответ, но тральщик надолго ушел в море, и Ледорубов на какое-то время забыл обо всех своих увлечениях. Снова стоял он бесконечные ходовые вахты, проводил корабельные учения и тренировки. Это была его привычная жизнь, обычная моряцкая работа, в которой он находил для себя истинное удовлетворение в душевный покой.
Когда же корабль вернулся в базу и почтальон вручил ему заказное письмо, Ледорубов распечатал конверт с интересом, но без особого волнения. Море и шаткая корабельная палуба все еще вызывали в его душе ощущение более сильное, чем береговые дела и заботы, оставшиеся где-то на втором плане.
«Ваша идея, Захар Никитич, по крайней мере лично мне, весьма симпатична, – скорее по-дружески, чем официально, писал главный конструктор Волхов. – Но ее, сами понимаете, нужно еще хорошенько проверить в натуре, прежде чем окончательно высказаться «за» или «против». Одним словом, на ее осуществление потребовались бы дополнительные средства, время. А где все это взять? Вы сами работали в промышленности и не можете не знать, какие сжатые сроки нам отпущены. Возможно, в дальнейшем, при модернизации созданной аппаратуры, мы вернемся к вашему проекту. Но сейчас…»
Захар скомкал письмо и швырнул его в жестяную кандейку, стоявшую у него в каюте под умывальником.
«Отговорки, – подумал он с озлоблением и досадой, – одни отговорки. Просто не хочет, хитрый лис, брать на себя ответственность…»
Захар слишком хорошо знал Волхова, этого многоопытного, осторожного человека, чтобы не усомниться в его искренности. Вспомнилось, как он однажды сказал: «В конструкторском деле всего лишь тридцать процентов техники, а остальное – дипломатия». Это означало, что любую идею, какой бы ни казалась она совершенной, следовало отстаивать, пробивать в различных инстанциях. А Ледорубов не имел такой возможности. Корабельная служба оставалась для него главным содержанием всей жизни. И что бы теперь он ни делал, все было подчинено интересам экипажа. Захар оказался в положении человека, вдруг остановившегося на полпути перед разрушенным мостом: он видел свою дорогу, тянувшуюся к намеченной цели, но не знал, как преодолеть образовавшуюся пропасть.
Штилевая погода продолжалась недолго. Настала пора весенних штормов. Зеленоватая, будто расплавленное бутылочное стекло, вода еще дышала из глубины зимним холодом. Словно пробудившись после долгой спячки, Балтика раскатывала во всю ширь тяжелые волны и облегченно вздыхала у береговой кромки прибоем. Повеселев, апрельское солнце все настойчивее грело стальные надстройки кораблей. Крепкий ветер, настоянный запахом свежей рыбы с примесью сладковатой сосновой смолы, упруго полоскал полотнища сине-белых кормовых флагов и алых вымпелов на мачтах. В Минной гавани, казалось, не было такого человека, которому в эту пору не хотелось бы в море.
И вот наконец пришло время больших учений. Отдавая швартовы, корабли один за другим отходили от пирса. Пугачевский тральщик шел в кильватерном строю следом за флагманом. Лениво покачивая бортами, как бы сперва прицеливаясь, он бодал форштевнем встречную волну, пробивая в ней дорогу. Волна тотчас взрывалась, и брызги всплескивали на полубак высокими радужными фонтанами. Захару их трудяга-пахарь напоминал грузовичок, кузов которого битком набит вещами. На шкафуте громоздились отводители, с виду напоминавшие двукрылые самолеты-кукурузники, а на юте – похожие на массивные бороны решетки углубителей и полный комплект бочкообразных, окрашенных в оранжевый цвет буев.
До полигона путь не близок: больше двух суток хода. Кораблям предстояло произвести учебное траление и очистить заданный квадрат от выставленных там учебных мин.
Днем Пугачев и Ледорубов большую часть времени проводили на ходовом мостике. Работы обоим хватало. Приходилось то и дело поочередно обходить боевые посты, проверять, как матросы несли ходовую вахту. Бортовая качка была настолько изнурительной, что выдерживали ее лишь самые стойкие моряки. Олег Стыков добровольно вызвался отстоять вторую смену за штурвалом, подменив укачавшегося первогодка. Савва Лещихин тоже не сдавался: бледный, измученный, он выбивался из последних сил, помогая боцману Глушко ремонтировать поломавшийся при выборке якоря механический привод шпиля. Труднее всего приходилось мотористам. В машинном отделении воздух прогрелся, будто в знойный летний полдень. Тошнотворное ощущение качки еще более усиливалось дурманом испарявшихся машинных масел и соляра. Моряки сидели у дизелей осоловелыми, как после тяжелого похмелья. Многих тошнило. Но никто из мотористов не попросил у Зубцова подмены раньше положенного времени.
И только Неткачева, казалось, не брали ни качка, ни усталость. Чтобы хоть как-то подбодрить команду, он бродил по отсекам и рисовал с натуры шаржи. И все улыбались, узнавая себя и своих товарищей в забавных рисунках.
К исходу вторых суток плавания море стало успокаиваться. Малахитовые волны теперь катились ровнее, шире. Их вершины стали постепенно округляться, все более сглаживаясь и как бы стекленея.
Приободрились измученные качкой люди. Начали даже по устоявшейся привычке подначивать друг друга, шутить. И Балодису впервые за время похода не пришлось, скрепя сердце, выливать из лагуна за борт наваристый флотский харч.
При подходе к заданному квадрату флагман сбавил обороты винтов. С него дали семафор, и тральщики начали перестраиваться, располагаясь строем «уступа».
Пугачев приказал объявить боевую тревогу. Захар надавил на рычажок замыкателя, и тотчас по всем корабельным отсекам раздался звон колоколов «громкого боя». И ожила палуба, загудела от дружного топота бросившихся к боевым постам матросов.
– Трал к постановке изготовить! – спокойно и твердо произнес Пугачев в микрофон.
На юте все пришло в движение. Минеры в команде были натренированы, как хорошие музыканты в оркестре – каждый в совершенстве знал свою партию. Одни разбирали и готовили оттяжки для буйков, другие соединяли динамометр с ревуном, а третьи готовили ключи, монтажный инструмент.
Одетые в просторные меховые куртки и стеганые ватные штаны, матросы тяжело бухали по палубе сапогами. Ледорубову они напоминали медлительных ручных медвежат, копошившихся у механизмов. Казалось, что тральный расчет работает слишком уж нерасторопно. Захара так и подмывало сойти с мостика и, отбросив условности субординации, самому взяться за дело. Но все его опасения были напрасны. Контрольный секундомер показывал: время, отведенное на подготовку трала, удалось перекрыть.
Перегнувшись через ограждение ходового мостика, Пугачев махнул рукой и громко крикнул:
– Пошел трал!
Подхваченный сильными руками, с ходу полетел за борт оранжевый буй. Всплеснув, он запрыгал на волне, будто случайно оброненный яркий тюльпан.
– Трави правый! – скомандовал Пугачев вахтенному на лебедке.
И потянулась за борт стальная нить контактного трала. Матросы работали все так же, с виду не торопясь: ловко расправляли завитки упругого троса, подкатывали к срезу кормы буйки. Разговаривать в такие минуты не полагалось. Тишину здесь нарушал только шум волны да монотонное постукивание тральной лебедки.
– Ну, как там со временем? – спросил Пугачев Ледорубова, когда трал был поставлен.
– Гляди сам, – Захар протянул ему секундомер, – сработали четко: две секунды в запасе.
Семен улыбнулся и, сбросив меховые рукавицы, удовлетворенно потер широкие ладони.
– Доставай, Захарище, сигареты – погреем душу чуток.
Они закурили, прячась от ветра за ветробойным стеклом.
Началась утомительная и долгая работа по «вспашке» подводной целины. Раскинув щупальца, тралы медленно двигались вслед за кораблями на заданной глубине, подсекая резаками изредка попадавшиеся ржавые минрепы. Покрытые ракушками и тиной шары выпрыгивали на поверхность и угрожающе покачивали на волне рогами взрывателей.
– А помнишь, Захар, как однажды мы с тобой голову тюленя за мину приняли? – спросил Пугачев, усевшись на мостике около тумбы пеленгатора. – Вот было шуму: сыграли «Тревогу», изменили курс, а после командир нам за это врезал…
И Семен засмеялся, добродушно щуря глаза.
– Помню, конечно, – отозвался Ледорубов. – Как такое забудешь! Ты был тогда штурманом, а я – помощником… Что было – то было, а лучше, чтоб и вовсе не было…
Пугачев пристально посмотрел на друга:
– А все-таки ты жалеешь, что белоснежную сорочку с галстуком сменил на засаленный рабочий альпак. Верно говорю?
– Ни в коем случае: этот альпак, – Захар, не вынимая рук из карманов, потряс меховой курткой, – дороже горностаевой мантии. Жалею лишь о том, что поздновато надел его во второй раз. В нем я, по крайней мере, при деле и не ем даром наш просоленный хлеб…
– Брось, не набивай цену. Хлеб ты и раньше даром не ел. Но в белой сорочке от тебя все-таки пользы было куда больше. Рановато, друже Захарище, задним ходом отрабатывать стал.
– Рановато, пожалуй, только помирают да женятся. А все остальное в жизни бывает в самый раз или… слишком поздно.
– Ну, такая философия только на пенсии сгодится. А тебе до нее ой как далеко! Не надо себя обманывать. Не смог ты позабыть свое конструкторское дело, тянешься к нему, как сосунок к мамкиной титьке. И это сильнее тебя.
Захар смолчал, не желая продолжать этот бесконечный спор.
До вечера корабль «пахал» заданный квадрат. Когда же потускневшее солнце наполовину вдавилось в горизонт, с флагмана дали команду «Отбой учениям».
Домой корабли возвращались на успокоившейся волне. Возможно, поэтому обратный путь всем показался короче и веселей.
Спустя два часа после того, как тральщики ошвартовались у пирса, командиров пригласили в штаб для разбора закончившихся учений. Буторину хотелось как можно скорее высказаться, обменяться накопившимися за время похода мыслями.
Офицеры собрались в актовом зале. Это было довольно просторное, со вкусом обставленное помещение: потолок украшен богатой лепкой, на выделанных под мрамор стенах через равные промежутки расположились барельефы знаменитых флотоводцев, высокие окна забраны бархатными шторами. По светлому, начищенному до блеска паркету, казалось, неловко даже ступать. Предметом же всеобщей гордости считалась массивная, с хрустальными подвесками бронзовая люстра, добытая невесть из каких музейных подвалов благодаря личной предприимчивости майора Заставца. С легкой руки механика Зубцова это помещение именовалось «тронным залом».
Отворив высокую дверь, Семен Пугачев с неизменной доброй улыбкой предстал перед собравшимися офицерами. Он был в рабочем кителе и помятых брюках, вправленных в голенища больших яловых сапог, в то время как его товарищи, командиры соседних кораблей, успели переодеться в выходные тужурки. Буторин с высоты президиума послал Пугачеву недобрый взгляд, – мол, не годится приходить на совещание позже меня… В ответ на это Пугачев выразительно посмотрел на часы: он прибыл точно в назначенное время. Семен уселся в кресло и достал из кармана потертый блокнот.
Сначала выступали флагманские специалисты. Каждый из них обстоятельно разбирал действия личного состава корабельных боевых частей и служб, а под конец давал им общую оценку. Так выходило, что больше всего лестных слов «флажки» высказали в адрес экипажей Пугачева и Сомова – признанных лидеров соревнования по бригаде.
Капитан третьего ранга Сомов сидел неподалеку от Пугачева и что-то рисовал в толстой записной книжке. Очень подвижный, веселый, решительный, он был среди офицеров общим любимцем. Выбрав момент, Сомов подмигнул Пугачеву, давая понять, что первое место в соревновании им опять, вероятно, придется поделить между собой…
Потом выступали офицеры политотдела и тоже ставили другим в пример экипажи Пугачева и Сомова.
Заключительное слово взял комбриг. Его крупная фигура монументально возвысилась на трибуне. Под сводами зала раздался резкий, темпераментный голос. Буторин, обобщая предшествующие высказывания, придавал им собственное, как бы разложенное по полочкам толкование. Каждая мысль четко обозначена – отточена и выправлена, будто лезвие на оселке. Говорил комбриг, легонько поколачивая ладонью трибуну, как бы навечно припечатывая к ней наиболее важные свои мысли.
– И еще хотелось мне высказать некоторые соображения по поводу внешнего вида наших кораблей. Убежден, что ни один боцман не может жаловаться на отсутствие достаточного количества краски. Перед выходом в море я специально заглядывал в корабельные ахтерпики и в береговые шкиперские кладовки, – он развел руками, – мол, извините за такую мелочь, но мне до всего есть дело. – Чего там только нет: асфальтовый лак, охра, сурик. А шаровой краски – целый потоп. Хвалили здесь два корабля. Согласен: заслуженно хвалили. Но почему по возвращении из похода сомовский тральщик сияет свежей покраской, а вот пугачевский корабль в местах ржавления металла наспех заляпан суриком? Стоит на швартовых, будто пятнистая пантера на привязи. Я понимаю, – комбриг поднял большую ладонь, как бы упреждая возможные возражения, – вы можете сказать, что почистить и выкрасить корпус можно и на берегу, а в море и без того забот хватает. Что ж, вполне резонно. И тем не менее позволю себе еще раз вернуться к вопросу об элементарной морской культуре. Выход в море для нас – это праздник, возвращение с моря – вдвойне. А под праздник, как известно, хороший хозяин в своем доме непременно белит печь, красит полы и надевает чистую рубаху. В походе все надо успевать – и по мишеням стрелять, и тралы ставить, и корабль содержать в полном порядке.
«Ну, все ясно, – подумал Семен, – повод есть. И первого места опять нам не видать…»
После ужина, когда корабельная кают-компания опустела, Семен позвал Захара и усадил рядом с собой на кожаный диван. Подробно, как бы разыгрывая все происходившее в лицах и подтрунивая над собой, Пугачев стал пересказывать выступления «флажков» и «тронную» речь комбрига.
Ледорубов встал и, заложив руки за спину, принялся возбужденно расхаживать по кают-компании, пожимая плечами и едко хмыкая.
– Послушай, – перебил он Семена, – да как же можно Сомова ставить нам в пример, если он чистейшей воды халтурщик? Его боцманы красили шаровой краской прямо по ржавчине.
– Это не важно, комбриг ногтем краску не колупал. А с виду сомовский тралец конечно же кажется более привлекательным, чем наш. Завтра же они эту халтуру устранят и все сделают как надо. Морская находчивость, ничего не скажешь.
– Ну почему же ты не встал и не рассказал всем об этом очковтирательстве?
– Зачем же ябедничать? У Сомова – своя совесть, у меня – своя.
– Совесть командира – не личное достоинство. Она общая для всего экипажа. Не пугачевская и не сомовская, а как таковая одна-единственная.
– Не поднимай волну, Захар. – Перекинув ногу на ногу, Пугачев откинулся на спинку дивана, изобразив на лице полную безмятежность. – Главное – как раз то, что мы по некоторым нормативам заткнули Сомова за пояс. И это достаточно очевидно. Свой экипаж я бы сейчас не променял ни на какой другой. Люди у нас – чистое золото! А медалями как-нибудь сочтемся.
– И тем обиднее снова получать «серебро», оставляя Сомову «золото».
– Конечно, тут и я малость виноват, – признался Семен. – Не блеснул своим внешним видом. А комдив не любит, когда в «тронном зале» по паркету шаркают яловыми сапожищами.
– Помнится, подсказывал тебе: переоденься, – ворчливо напомнил Захар. – Мелочь, кажется, а ведь и она обернулась против нас. Согласись: за такие мелочи особенно обидно и досадно.
– Прав, Захарище. Как всегда, прав, – зажмурившись, кивнул Пугачев. – Закрутился я, пока механизмы в исходное положение приводили. Потом решил, что, если пойду переодеваться, непременно опоздаю к началу совещания. Но быть неточным во сто крат хуже, чем быть неэлегантным.
Перестав расхаживать, Захар остановился и, посмотрев пристально на Пугачева, проговорил с сожалением:
– За что он все-таки не любит тебя? Не понимаю.
– Любит, не любит, – Семен с досадой поморщился. – Это уж не столь важно. Я не смазливая баба, чтобы всем нравиться. Дело свое знаю, в людях уверен. Посему смею надеяться, что и мне тоже верят. Иначе я не командовал бы кораблем.
Пугачев резко встал, оттолкнувшись от спинки дивана.
– Тебе в городе что-нибудь нужно? – спросил Захара.
– Пожалуй, нет.
– Тогда оставайся на корабле за меня. Я пошел. А то Кирюшка заждался, верно, у проходной.
