Текст книги "Минная гавань"
Автор книги: Юрий Баранов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 24 страниц)
– Ну и зря. Ты ведь ученый, кандидат наук, а рассуждаешь, как промотавшийся Остап Бендер.
– Ерунда! – с раздражением отмахнулся Захар. – Да кто теперь у нас не кандидат! Некоторые на этом «титле» до самой пенсии купоны стригут, а на самом деле иному толковому работяге-слесарю в подметки не годятся. Просто у одного есть мужество вовремя остановиться, а у другого его нет. Я знаю таких людей. Смолоду они еще с претензиями, хорохорятся, а поближе к заслуженному отдыху превращаются в ходячую пародию, в приживалку от науки. Нет уж, надо честно есть свой хлеб, запивая его… – Захар озорно подмигнул, – хотя бы армянским коньяком.
– Но у нас хлеб не легкий… – Семен укоризненно посмотрел на друга. – Береговой послаще будет, он вроде как у мамки из печи. А наш-то, видать, на морской воде замешен – просоленный, похлеще прошлогодней воблы… Или забыл?
– Ничего не забыл. А еще помню, что меня когда-то считали неплохим помощником. Так вот это, на мой взгляд, куда лучше, чем быть никудышным военпредом.
Решили переменить тему разговора. Вспомнили своих друзей-однокашников, родное училище. Лишь от одной темы Захар уклонялся: в этот вечер приятных воспоминаний ему не хотелось говорить о своей жене. Семен это почувствовал.
Пришла пора расставаться. Ледорубов решительно поднялся из-за стола.
Захар не спеша пошел в расположение бригады. Он сознавал, что по-доброму завидует семейному счастью своего товарища. И тем более ему хотелось разобраться в себе самом, в том, что же произошло с ним.
По утвердившемуся мнению, его проступок на прежней работе был не чем иным, как «проявлением личной безответственности, выразившейся в нарушении правил техники безопасности». Захар смирился с этой официальной формулировкой, записанной в его личном деле, принял наказание как должное, но в душе понимал, что не только в этом следовало искать причину всех его ошибок и промахов. Никто не знал и не догадывался, что в последние месяцы творилось на душе у Ледорубова. Свои истинные чувства он скрывать умел, к тому же на старой работе у него не было таких близких друзей, как Семен, кому можно было во всем довериться, не опасаясь скрытой иронии, а то и явного злорадства. Находились и такие, кто завидовал ему. И было отчего: в двадцать семь лет защитил кандидатскую диссертацию, досрочно получил звание капитан-лейтенанта, начальство не без оснований прочило ему высокую должность…
Но как случилось, что в мгновение рухнули все его замыслы и надежды? Почему он перестал быть самим собой, превратившись в мрачного, раздражительного неудачника? На это Захар Ледорубов и сам толком не мог бы ответить, хотя в душе продолжал во всем случившемся обвинять жену. В ней хотелось ему видеть свой злой рок.
А начиналось все как нельзя лучше…
2
Они повстречались на вечеринке, которую по случаю именин своей жены Леночки устроил один из сослуживцев Ледорубова – Владимир Петрович Полоцкий. Захар позвонил в дверь его квартиры, когда веселье было в самом разгаре. Из-за шума голосов и музыки нежный перезвон колокольчика, видимо, не слышали. И Захар хотел уже надавить на кнопку звонка еще раз, как услышал за спиной чей-то решительный женский голос:
– А вы кулаком – так надежнее…
Захар снисходительно обернулся, – мол, кто это советует… Перед ним стояла стройная, молодая женщина в светлом брючном костюме. Грациозным, почти царственным движением руки она, как бы в подтверждение своих слов, повелительно показала на дверь.
Но тут раздались шаги, щелкнул замок. Ледорубов учтиво посторонился, пропуская незнакомку вперед.
– Здравствуй, сестрица, здравствуй, родненькая, – игриво заворковала открывшая дверь невысокая полнеющая женщина со следами косметики на пухлом увядающем лице. – Ты, как всегда, в своем амплуа: являешься как Христос народу. – И, кокетливо стрельнув глазами на Захара, спросила: – Твой рыцарь? Знакомь.
Захар догадался, что это и есть хозяйка дома, жена Полоцкого – Леночка. Он раскрыл было рот, чтобы внести ясность, но сестра хозяйки, лукаво ему улыбнувшись, представила Захара без тени смущения:
– Разумеется, моя дорогая именинница, знакомься. Прошу любить и жаловать. – И смело взяла Захара под руку.
Ледорубов, решив поддержать начатую шутку, назвался и протянул хозяйке букет цветов. Леночка поблагодарила Захара и пригласила пройти в комнаты.
– Так вы знакомы? – крайне удивился Владимир Петрович, вышедший в прихожую встречать новых гостей. – Ай да Тамарочка! И когда ты только успела пленить нашего Захара? С тех пор, как стал кандидатом наук, он и на женщин-то не глядит. И вот на́ тебе… – Он хитровато погрозил пальцем. – Впрочем, понимаю, кто же перед звездой балета устоит…
– А балерина – не женщина, как сказал великий Малларме. Ему нечего меня опасаться.
Все засмеялись и пошли в комнату, откуда уже доносились призывные возгласы гостей.
Ледорубову все больше нравилась эта приятная, легко и свободно державшаяся женщина. Каждое ее движение, каждый жест действительно выдавали в ней балерину.
«И как остроумна, находчива, смела! – восхищенно думал Захар. – Если бы подобным образом вела себя на ее месте другая женщина, это могло бы показаться, пожалуй, вульгарным. А вот она сыграла свою шутку совсем даже не обидно, а легко и просто. И ведь все поверили, что мы и вправду знакомы…»
Как только они появились в комнате, из-за стола поднялся высокий, статный майор в морской парадной форме и услужливо отодвинул рядом с собой пустовавший стул, надеясь, что Тамара направится именно к нему. Это был Альфред Волнянский, сослуживец Захара и Владимира Петровича.
Тамара дразняще улыбнулась Волнянскому и села рядом с Ледорубовым. Майор с деланным трагизмом взялся за сердце и, отчаянно махнув рукой, потянулся к рюмке.
Захар, продолжая разыгрывать роль заботливого кавалера, принялся наполнять тарелку Тамары всевозможными закусками.
– Что вы? Что вы?! – испуганно запротестовала она. – Чуть-чуть салата, ломтик сыра – и все.
– Ах да! Я и забыл, с кем имею дело, – с наигранным состраданием поморщился Захар. – Но фужер сухого? Прикажи́те!
– Не возражаю. Ваш тост.
Ледорубов задумался на мгновение:
– Что же, за наше давно состоявшееся знакомство. Будем считать, что для нас этот тост уже не первый.
Они чокнулись и дружно рассмеялись.
– Ох и не люблю я этого вашего Альфонса Волнянского, – пригубив вино, призналась Тамара шепотом.
– Альфреда, – поправил Захар. – Но отчего?..
– У него липкие пальцы и волосы напомажены, как у старой примадонны.
– По-моему, видный мужчина. У нас в конструкторском бюро чертежницы от него без ума. Некоторые находят, что он похож на Алена Делона, – пробовал Захар, как бы между прочим, вступиться за сослуживца, хотя в душе и сам недолюбливал этого напористого, развязного типа.
– Волнянский – Делон? Браво! Мне такое и в голову не могло бы прийти. – Тамара фыркнула и призналась: – Имела неосторожность однажды дать ему свой телефон, и вот теперь надоедает. Звонит чуть не каждый день и мелет какую-то чепуху. Катится, как порожняя бочка.
«Это он умеет, – подумал Захар, – своего никогда не упустит…»
Включили магнитофон. Громкая мелодия шейка будто встряхнула разомлевших гостей.
– Моряки, а ну, дружно взяли на себя стол!.. Двинули к стене!.. – зычно распоряжался Альфред Волнянский. – Танцуют все!
– Сейчас этот брандмайор навалится на меня, – томно закатив глаза, сказала Тамара, – начнет умолять, ослить, блеять. Я этого не вынесу. Захар, скорее приглашайте меня, или сейчас выпрыгну в форточку.
Но Альфред Волнянский был уже тут как тут. Призывно наклонив голову и продемонстрировав тем самым безукоризненную, по последнему крику журнальной моды, прическу, он предстал перед Тамарой.
– О несравненная прима! Сделай меня счастливейшим из всех смертных. Прошу…
– Уволь, Альфонс, – отвечала Тамара. – Я приглашена этим блестящим капитан-лейтенантом.
– Альфре-ед, – раздосадованно поправил Волнянский.
– Прости, вечно я путаю. Не лучше бы, дорогой, тебе и в самом деле переменить имя?
Ледорубов язвительно посмотрел на Альфреда и увлек Тамару в круг танцующих. Волнянский обиженно хмыкнул, – мол, и здесь ты меня обошел, но подождем…
Захар танцевал неважно, он топтался, невпопад размахивал руками, стараясь подражать окружающим. Со стороны все это выглядело какой-то пародией на шейк. Но Ледорубов ничего не хотел замечать. Он не сводил глаз со своей партнерши, любуясь каждым ее движением. В танце Тамара была грациозна, неотразима. И не было сил противиться ее завораживающему очарованию…
В разгар танца Альфред как бы невзначай оттеснил Захара и оказался напротив Тамары. И та приняла его вызов. Постепенно вокруг них образовалось свободное пространство. Под одобряющие возгласы гостей они продолжали лихо отплясывать вдвоем. Глядя на них, Захар огорченно признал в душе, что никогда бы не смог так искусно импровизировать. Альфред в эти минуты был на высоте.
Захару отчего-то стало не по себе, и он ничего другого не придумал, как выйти на кухню и присоединиться к курильщикам. Они что-то обсуждали, о чем-то спорили. Захар молча курил; мысли его были заняты только одним – каким образом избавить Тамару от назойливого Волнянского.
Выглянув из кухни, Ледорубов заметил, что майор уже сидит за столом на его месте и что-то говорит Тамаре доверительно негромким голосом.
«Неужели я проиграл? – с тревогой подумал Захар. – Теперь этот клещ ни за что от нее не отцепится…»
И созрело решение, подсказанное так удачно начатой шуткой Тамары… Захар поправил галстук, одернул тужурку и направился к столу. Альфред все еще о чем-то говорил, наклонившись к Тамаре. Она слушала его с вежливой улыбкой, но без особого интереса, как это могло показаться со стороны.
– Тамарочка, – укоризненно сказал Захар, показывая на часы, – мы же опаздываем…
Она удивленно вскинула брови, но, мгновенно сообразив, в чем дело, ответила:
– Извини, Захар, совсем заболталась…
Она встала и протянула Альфреду руку для поцелуя:
– Прощай, мой дорогой Альфонс, нам пора… Захар, мы уходим.
Волнянский настойчиво напрашивался в провожатые, но Тамара была неумолима, позволив сопровождать ее лишь до прихожей.
Распрощавшись с хозяевами, Захар и Тамара вышли на лестницу. Молча ждали, когда раскроются двери вызванного лифта. Оказавшись одни в кабине, оба расхохотались, довольные своей выдумкой.
Молодые люди выбрались из душного подъезда на улицу. Был поздний вечер. Быстротечный июньский дождь покрыл черным глянцем асфальт мостовой и тротуаров. Яркие шары фонарей обозначили их путь двумя светлыми линиями. Где-то в глубине улицы эти линии сходились, словно две судьбы… Захар вел под руку свою элегантную веселую спутницу и наслаждался летней теплынью, отдаленным шумом затихавшего города, сладковатым дыханием расцветших лип… Они разговаривали легко и непринужденно, как давнишние знакомые, встретившиеся после долгой разлуки.
– Люблю решительных, смелых мужчин, – говорила Тамара задорно.
– Вы так расценили мою выходку, когда я столь бесцеремонно похитил вас? – польщенный, уточнил Захар.
– Естественно. Примите это как комплимент.
– А я сначала подумал, что вы на меня рассердились.
– Что вы! Редкая женщина устоит против искушения быть похищенной с ее полного согласия. Вспомните хотя бы Наташу Ростову…
– Не смею противоречить Льву Николаевичу. Но уверяю вас, я не такой решительный, как Анатоль Курагин. И уж совсем стушевался, когда танцевал с вами… В роли Андрея Болконского на балу я ничего не стою.
– Пустое, это не танцы, а нервная трясучка, – успокоила его Тамара. – Если хотите, я в три вечера могу научить вас всем трюкам этой разновидности «виттовой болезни». И сам Волнянский признает вас королем шейка.
– Ловлю на слове, – сказал Захар, – хотя эти трясучие танцы едва ли заслуживают вашего внимания. Вот если бы хоть раз побывать на каком-нибудь спектакле, где вы танцуете…
– Как? – искренне удивилась Тамара. – Вы еще ни разу не были?
– Признаюсь, – Захар покорно опустил голову. – Рубите! Только сразу, чтобы не мучился.
– Живите, – смилостивилась Тамара. – Первый раз вижу перед собой человека, который не интересуется балетом.
– Да понимаете, – оправдывался Захар, – я относил себя к разряду рационалистов. Ставил перед собой конкретную цель и отметал все лишнее, что мешало ее осуществлению. Думал, так много дел и так мало времени, чтобы позволить себе увлекаться чем-то иным, кроме техники…
– Отказываюсь понимать. – Она посмотрела на Захара так, будто перед ней был человек не от мира сего. – Вы же умышленно обедняете себя. Я против такого рационализма самым решительным образом. Я за полноту и разнообразие жизни. – Она с хитринкой посмотрела на Захара: – Скажите, неужели вы можете быть счастливым, так безжалостно ограничивая себя в области прекрасного?..
– Думаю, что счастье – слишком емкое понятие, чтобы мерить его одним лишь отношением к искусству. Каждый человек самовыражается там, где он больше всего преуспевает. Лично я в своей работе счастлив.
– Ох уж эта неотразимая мужская логика! Любимая работа и для меня больше, чем жизнь. Балет – особый мир, в котором я, собственно, и живу. Но не забывайте, что вы имеете дело с женщиной, самовыражение которой безгранично. Хотите докажу, что можно сделать счастливым любого человека в одно мгновение?..
– Это как? – Захар даже остановился, недоуменно поглядев на свою спутницу.
– Очень просто. Вот посмотрите, – она кивнула в сторону ближнего к ним дома.
Ледорубов увидел толстячка лет пятидесяти, который с авоськой в руках понуро стоял у телефонной будки. Простенький парусиновый пиджак, рубашка с галстуком, примятая летняя шляпа. По виду – кладовщик или бухгалтер.
– Что вы можете сказать о нем? – спросила Тамара.
Захар пожал плечами, – мол, человек как человек, что же еще?
– Он устал, – говорила Тамара, будто угадывая тайные мысли толстячка, – возможно, у него какие-то неприятности. Лицо постное, скучное. И думает: вот приду домой, выпью бутылочку пива да завалюсь-ка спать… А завтра опять куча дел… Скучная работа, постылая жена, сварливая теща… Ну что за жизнь – тоска, да и только. И вдруг…
Тамара легкой походкой, радостно улыбаясь, направилась к толстячку.
– Дядя Митя, родненький, здравствуй! – заговорила она восторженным, проникновенным голосом и, не дав ему возможности опомниться, поцеловала в небритую щеку. – Что же ты нас забыл? Совсем перестал захаживать…
– Но, простите… Да я, собственно… – только и мог он выговорить, оторопело глядя на очаровательную незнакомку, одарившую его столь неожиданным вниманием и лаской.
Прежде невыразительное лицо мужчины вдруг преобразилось. Сквозь недоумение на нем засветились и волнение, и радость, и ожидание чего-то необычного, что должно произойти в его жизни с появлением этой женщины. Захар почти физически ощутил, как тягостны толстячку битком набитые всякой снедью авоськи: руки будто прикованы, а ему хочется взмахнуть ими, взлететь…
Тамара прищурилась, пристально вглядываясь в мужчину, и выпалила с наигранным испугом:
– Бога ради! Обозналась… Проклятая близорукость. Извините меня.
– Ничего, бывает… – лепетал толстячок, глядя вслед удалявшейся незнакомке.
Захар догнал Тамару, и они пошли рядом.
– Вот, убедились? Он уже счастлив. – Тамара победоносно глянула на Ледорубова, как бы требуя подтверждения своим словам.
– Не думаю, – отвечал Захар. – Экспромты не всегда бывают удачны.
– Разве?
– Судите сами. Из телефонной будки вышла его жена и без лишних слов влепила вашему «дяде Мите» пощечину. Теперь они объясняются.
Обернувшись, она удостоверилась в справедливости его слов и страдальчески поморщилась.
– Не стоит огорчаться, – успокоил ее Захар. – Ваш божественный поцелуй вполне стоит этой оплеухи.
Тамара так и прыснула безудержным смехом, беря Захара под руку.
«И все-таки она прелесть», – подумал Захар, невольно поддаваясь ее веселью. Ему все больше нравилась эта необыкновенная женщина.
Встречаясь с Тамарой Чекуровой, Ледорубов стал заядлым балетоманом. Он не пропускал ни одного спектакля с ее участием. Захару льстило, что в такие необычайно праздничные дни на его имя у администратора всегда был оставлен билет. С независимым видом проходил он через толпу безбилетных, жаждавших попасть «на Чекурову», усаживался в боковой ложе в кресло и… погружался в мир самых фантастических, восторженных надежд и мечтаний. Безукоризненно выбритый, наглаженный, в свежей сорочке, слегка благоухавший приятным табаком и духами, он мнил себя неотразимым. Казалось, в этом огромном, сверкающем позолотой и хрусталем зале не было такого человека, который не обращал бы на него внимания, не завидовал ему: «Еще бы! Знаком с самой Чекуровой и, кажется, далеко не безразличен ей…»
Захар напускал на себя равнодушный, скучающий вид, украдкой поглядывал на часы и… позевывал в кулак. Он играл свою роль, и она ему нравилась.
Но вот начинал меркнуть свет, стихала разноголосая перебранка валторн, флейт, гобоев. В подернутой мраком оркестровой яме возникал силуэт дирижера… Стихал всплеск приветственных аплодисментов, и вот уже звучало вступление к балету, предвосхищая значительность предстоящих по ходу действия событий. Медленно, будто створки заколдованной пещеры, двигался тяжелый занавес, обнажая таинственную глубину декораций.
Пока сценой владели танцовщицы в дразняще взбитых пачках, Захару было не так интересно. Он с нетерпением поглядывал на дальние кулисы, откуда должна была появиться прима, его мечта и надежда. И каждый раз Ледорубов волновался, как перед первым свиданием с ней. Казалось, он читал в эти минуты самые сокровенные мысли Тамары, слышал и чувствовал ее так, будто она была совсем рядом.
Прима с легкостью врывалась на сцену, и весь зал точно охватывала какая-то гипнотическая сила. Парящие прыжки, грациозные вращения, томные арабески – все в ней представлялось Ледорубову верхом совершенства. Но особенно руки… Они то сплетались, как две лозы, то извивались змеями, то трепетали, словно крылья птицы. Захар даже на расстоянии чувствовал их магическую силу и беспредельную власть. Он представлял, как совсем недавно целовал эти руки, ощущая всю их прелесть, и как они нежно обвивались вокруг его шеи… И от этих воспоминаний приятный холодок пробегал по спине, точно к ней прикасались кончики мягких женских пальцев…
Тамара каждый раз была неповторимой, не похожей на себя, словно ее подменяли какой-то другой, не менее талантливой и очаровательной женщиной. Сегодня это гордая, сильная Одетта и ее обольстительный оборотень Одиллия, а вчера по-весеннему радостная Аврора. И вот уже увлечена новой ролью – наивной и трогательной Жизели…
Захар при малейшей возможности ловил ее взгляд, улыбку и бывал счастлив, когда их глаза на мгновение встречались. Временами чудилось, что они в этом огромном притихшем зале остались вдвоем и она танцует только для него…
Премьера адановской «Жизели» в новой постановке маститого балетмейстера Святослава Аристарховича Березовского должна была состояться по крайней мере через год. Но работа над спектаклем уже шла полным ходом. На партию Жизели претендовали несколько ведущих танцовщиц театра, и Тамара очень волновалась, не зная, поручат ли ей новую роль. Намечалась довольно серьезная конкуренция. Захар, на правах близкого друга, разделял все ее великие надежды, переживания и тревоги. Вместе с Тамарой он любил и ненавидел Березовского, этого «хромого полубога, большого умницу и самодура», презирал коротышку Галину Брусову, эту «выскочку и зубрилу, которая из молодых, да ранняя…». Окунувшись в пленительный мир кулис, Захар уже считал себя заядлым балетоманом.
Однажды он отважился заглянуть на репетицию. С трудом уговорив старенького вахтера с роскошной белой бородой, сторожившего служебный вход, Захар проник в театр. Представления в этот вечер не было. Огромное здание казалось вымершим, на лестнице и в холлах царил загадочный полумрак. Шаги гулко отдавались по паркету. И тишина. Лишь где-то на верхних этажах звучали ритмичные аккорды рояля и слышалось едва уловимое шуршание, будто трепетали крыльями летучие мыши. Через анфиладу комнат Захар осторожно, словно вот-вот его схватят с поличным за недозволенное вторжение, пошел на эти звуки.
Высокая белая дверь с причудливой позолоченной отделкой оказалась приоткрытой. Оттуда доносился резкий, с каким-то жестяным старческим дребезжанием голос:
– Пятая! Пятая!! Пятая!!! – и рассерженный стук об пол чем-то тяжелым. – Где, спрашиваю вас, пятая позиция? Милочки мои, не бросайте руки на прыжке, это вам не бокс!
Приподняв тяжелую бархатную гардину, загораживавшую дверной проем, Ледорубов заглянул в репетиционный зал. Все помещение с огромными зеркалами вдоль стен казалось безмерно великим, ослепляющим. В центре его, на табурете, сидел худой старикашка с лицом землистого цвета и огромной лысиной, которую пушистым венчиком обрамляли седые волосы. Руки его, морщинистые, с длинными пальцами, опирались на суковатую массивную палку с изогнутой ручкой. Старик постукивал этой палкой в такт звучавшей музыке. Вокруг него легко и почти бесшумно двигались несколько балерин, одетых в черные трико, в толстых шерстяных чулках поверх. Со стороны они походили на загнанных лошадей: лица и плечи потные, в глазах и безмерная усталость, и одержимость…
– Тамара, лапушка моя, а где твое знаменитое экарте? – Старик встал и, прихрамывая, подошел к танцовщице. Взяв ее за руку, он запрыгал, смешно и громко напевая: – Тра-та-та-та. Ти-и-ра. И все! Вот так и замри до завтра! Сие понятно?
– Да, Святослав Аристархович, – отвечала Тамара, держа руки на бедрах и едва переводя дух.
– Преотлично! Слушайте сюда, – и снова тяжело застучал палкой в такт звукам рояля. Его колючий взгляд неожиданно уперся в Ледорубова.
– Вам что?
– Собственно, ничего. – Захар смутился.
– Ну так подите вон! – Старик ткнул палкой в сторону Ледорубова, словно собирался выпихнуть его. – Мне вас не надобно, молодой человек.
Захар прикрыл дверь, помянув морским «трюмным» словцом самодура Березовского, и принялся вышагивать по коридору на почтительном расстоянии от репетиционного зала.
Минут через двадцать дверь настежь распахнулась, и танцовщицы шумно, будто школьницы на переменку, стали выбегать из зала.
Тамара подошла к Ледорубову измученная, но радостная, через плечо перекинуто махровое полотенце, шерстяные чулки приспущены ниже колен, носки розовых туфелек истерзаны в клочья.
– Устала? – посочувствовал Захар.
– Так себе. – Она пожала плечами. – В общем, как всегда – будто мешки с солью таскала на себе. Ненавижу класс, презираю отупляющий экзерсис у палки! Какая-то адская каторга…
– Работай экономнее, – наивно посоветовал Захар, – береги себя…
– И рада бы, да не могу. Святослав Аристархович такое не прощает. Это же класс…
– Ох уж этот Святослав!
– И тебе досталось от него? Поздравляю.
– По-моему, он все-таки с небольшим сдвигом. – Захар выразительно покрутил пальцем у виска.
– Он гений. Ему все можно.
– Не люблю хамоватых, пусть даже гениев.
– Стоп! – Она приложила пальцы к его губам. – Не будем спорить о том, что для меня разумеется само собой.
Мимо них мягкой походкой прошла невысокая, худенькая и совсем юная танцовщица. Кивнув головкой, она приветливо улыбнулась.
– Милая девушка, – заметил Захар, провожая балерину любопытным взглядом.
– Телка! – отрезала Тамара. – Это же Брусова, о которой я тебе говорила.
«Странно, – подумал Захар, – а я представлял себе ее соперницу по сцене совсем иной…» И если раньте он испытывал к этой «выскочке» заочную неприязнь, то теперь готов был усомниться в своем прежнем убеждении. Какой-то по-детски наивной добротой и беззащитностью веяло от улыбки юной балерины. Однако свои соображения на этот счет Ледорубов предпочел вслух не высказывать. Про себя решил, что этот сложный закулисный мир для него, в сущности, потемки.
Через полчаса Тамара вышла из артистической уборной посвежевшая, веселая, будто и не было «космических» перегрузок на репетиции. От нее веяло тонким ароматом дорогих французских духов.
– Поздравь, – выпалила она, – меня утвердили на Жизель! Старик целый месяц тасовал весь основной состав, будто карточную колоду. И вот сегодня всех назвал, кого допустил к новой постановке.
– Кто партнер?
– Да мой же, Тимофей Грунин.
– Прыгает, как лев. Хороший танцовщик.
– Пока не жалуюсь. Но слюнявый, и руки у него потные.
– Зато Аполлон.
Тамара на это лишь пренебрежительно махнула рукой:
– Для меня он далеко не идеал.
– Но отчего же?
– Во-первых, он молод, во-вторых – глуп.
Захар удовлетворенно расхохотался.
Они спустились по широкой лестнице в вестибюль и вышли на улицу. Был уже поздний час. Город зажигал огни. Пошли в сторону канала Грибоедова, где жила Тамара. Дохнуло свежестью. Собиралась гроза.
– И все-таки, если не секрет, – Захар внимательно посмотрел на спутницу, – какой же у тебя идеал мужчины?
– Мой идеал? М-м, – тронув кончик носа пальцем, она интригующе покосилась на Захара. – Прежде всего, мужчина должен быть джентльменом, рыцарем: чуть-чуть Лоэнгрином и чуть-чуть Дон-Кихотом. А вообще, я люблю парадоксальность и ненавижу рационализм.
– Даже если белое выглядит черным?
– А почему бы и нет?
– Тогда выходи за меня замуж, – вырвалось у Ледорубова.
– Но я и так давно уже твоя жена.
– Без штампа в паспорте ты любовница.
– Это уж слишком, – она отдернула руку.
– Прости, как умею… Но я серьезно.
– И не пожалеешь?
– Никогда!
– Запомни, я нестандартная. – Она остановилась и внимательно, как бы желая удостовериться в искренности Захара, заглянула ему в глаза.
Ледорубов порывисто обнял Тамару.
– Стыд потеряли, – пробормотала проходившая мимо старушка, – прямо на улице…
Тамара озорно ответила:
– Бабуля, поздравь нас и приходи к нам на свадьбу.
Проливной дождь обрушился на землю внезапно. Захар и Тамара засмеялись. Они взялись за руки и прямо по лужам побежали к большому старинному дому, выходившему фасадом на гранитную набережную канала.
Там, в квартире на третьем этаже, началась их новая жизнь…
Свадьбу отпраздновали широко и богато. На Тамариной квартире собрались родственники, близкие друзья, сослуживцы. Играла музыка. Хлопали пробки шампанского. И следовали один за другим поздравительные тосты. Цветов оказалось такое множество, что ими были завалены в комнатах все подоконники. На правах старшей сестры свадебным хозяйством распоряжалась Леночка, а роль тамады взял на себя ее муж, Владимир Петрович. Было шумно и весело. Альфред Волнянский без устали сыпал анекдотами и всевозможными презабавными историями, непременным участником и героем которых оказывался он сам.
В разгар торжества поздравить их приехал сам Березовский. Невесте он преподнес дорогой перстень, поцеловал ее и… смахнул слезу, чем немало всех удивил. Святослав Аристархович лишь пригубил бокал вина и тотчас откланялся, сославшись на недомогание. Чтобы проводить именитого старика, из-за стола поднялись едва ли не все гости, но тот с досадой отмахнулся и сказал:
– Жених проводит меня. Остальные не надобны. Пошли, Захарий…
В прихожей они остановились.
– Это я вас, кажется, турнул как-то из репетиционного зала? – спросил Березовский, лукаво прищуриваясь.
– Кажется, меня… – признался Захар, чувствуя неловкость.
– И правильно сделал – не суйтесь под горячую руку.
– Прошу прощения, Святослав Аристархович. Постараюсь на репетициях вам больше не попадаться.
– То-то, прощаю. – Холодные глаза его потеплели, тонкие губы тронула улыбка. – Ну, что вам сказать?.. Быть супругом такой женщины, как Тамара, непросто. Любите ее, она талантлива. Хотя и с превеликой дурью! – Он, будто жезл, поднял свою суковатую, покрытую лаком палку. – Будьте мужчиной! Выбейте из нее эту дурь, и цены вашей суженой не будет. А не то намаетесь.
Березовский отставил палку, притянул жесткими ладонями Захарову голову к своим губам и чмокнул в лоб, сказав: «Мир вашему дому да счастье. Храни господь…» – и вдруг широко, по-русски, троекратно перекрестил смущенного жениха.
Став женатым человеком, Ледорубов не обрел семейного счастья и покоя, которого так желал. Жизнь пошла у него какая-то суетливая, праздная. Даже на службе многие стали замечать, что Ледорубов утратил свое главное, выделявшее его среди других, качество – одержимую целеустремленность в работе. Он теперь меньше интересовался журнальной периодикой – времени не хватало. На совещаниях чаще предпочитал отмалчиваться – все реже хотелось вникать в существо обсуждавшихся проблем. Захар чувствовал свое бессилие и… ничего не мог с собой поделать. Ему нравилось играть взятую на себя роль счастливейшего мужа знаменитой примы.
После свадьбы продолжалось какое-то непроходящее опьянение. В доме все было подчинено интересам Тамары. В будни – железный, ничем не нарушаемый распорядок. Захар обязан был присутствовать на каждой утренней разминке своей жены, которая проходила в специально оборудованной для этого просторной комнате: огромное зеркало, прикрепленная к стене на уровне груди длинная перекладина. Захар включал магнитофон и с видом знатока наблюдал за упражнениями жены.
Потом они пили кофе и расставались до вечера: Тамара отправлялась в театр, Захар – на службу, а вечером – снова бесконечная тренировка под магнитофон. Зато по воскресеньям, если Тамара была не занята в спектакле, их квартира напоминала нечто вроде постоялого двора. Приходили какие-то имевшие к театральной элите отношение люди: молодые и старые, тонкие и толстые, обросшие и лысые, маститые или только еще подающие надежды. Но все они, в той или иной мере, считали себя друзьями их семьи. Эти люди пили вино, курили, смеялись, слушали музыку, играли в карты, говорили о театре, о скачках и о политике. Ничто так высоко не ценилось, как остроумие и оригинальность мысли, смелые суждения с подтекстом, чему Захар, впрочем, не мог не улыбаться, оставаясь себе на уме…
Хозяйка дома неизменно бывала в центре внимания. В длинном вечернем платье, улыбающаяся, неутомимая, она успевала пригубить бокал с одними, выслушать слова признательности ее таланту от других и интимно пошептаться с третьими.
Захар тоже был всегда при деле. Строгий черный костюм, галстук самый модный, накрахмаленная сорочка с золотыми запонками – он как нельзя лучше всем своим видом подчеркивал значимость жены. Кроме того, следил, чтобы между гостями не иссяк разговор, а заодно и шампанское в дорогих фамильных бокалах из хрусталя.
«Держим салон, как в старые добрые времена…» – невесело замечал про себя Захар, не смея противиться устоявшимся привычкам и желаниям супруги. Но Тамара чувствовала иронию, с какой Захар относился к ее гостям.
– Пойми меня, – объясняла она. – Общение с интересными людьми – это мое естественное состояние. Без этого я просто перестану быть… Мне необходимо взять человека и выжать его как лимон, получить все, что он может дать как личность. Начнет повторяться, глупеть – дам отставку. Хочешь знать, существует конкуренция среди моих знакомых, чтобы попасть к нам. Это надо еще заслужить. Цени, милый!
