Текст книги "Минная гавань"
Автор книги: Юрий Баранов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 24 страниц)
– Какое еще строительство? – спросил Захар, недовольный тем, что механик продолжал называть его «старшой».
– Как какое? – Механик расплылся в снисходительной улыбке. – Ах да, ты ведь не знаешь еще… Мы собственными силами строим свинарник, а комбриг распорядился выделять с кораблей на это дело свободных людей.
– И в каком количестве?
– Вообще, по одному с каждого тральщика. Но майор Заставец, это наш командир береговой базы, попросил подбросить ему людей побольше. – И, склонившись к Ледорубову, доверительно продолжил: – Нужный человек, за ним не пропадет…
– Наш командир знает об этом?
– Я же был за старшего, решение принимал самостоятельно.
– Разве у нас у самих нет работы? Боцман говорил, у него людей и так не хватает.
– А, верь ты ему, старшой, больше. Какой же боцман не жалуется, что у него мало людей, чуть-чуть осталось краски и совсем нет ветоши?
Матросы понимающе заулыбались, прислушиваясь к разговору офицеров.
– Словом, так, – жестко сказал Захар, отозвав механика в сторонку. – Одного человека – на берег, четверых – на покраску бортов.
– Добро, старшой, – согласился Зубцов. – Стоит ли из-за этого спорить?
– Я и не собираюсь с вами спорить! – Ледорубов еле сдерживался, чтобы не отругать механика. Казалось, Зубцов нарочно не замечает той неприязни, с которой начинал относиться к нему Ледорубов.
Механик сокрушенно покачал головой – за что, мол, обижаешь, старшой, – и отправился выполнять распоряжение.
Освободившись, он снова подошел к помощнику и небрежно осведомился:
– Теперь топаем в машину?
– «Топаем». – Захар с явной иронией повторил покоробившее его слово.
Когда они, спустившись в машинное отделение, остались наедине, Захар сказал:
– Давайте, Александр Степанович, условимся раз и навсегда: при подчиненных вы обращаетесь ко мне официально, в крайнем случае – по имени и отчеству. Тет-а-тет можете меня называть кем угодно!
– У нас так принято, – смутившись, начал оправдываться Зубцов. – В этом нет ничего такого…
– Простите, – перебил его Ледорубов. – Я вас прошу правильно понять меня. От этого зависит элементарный порядок на корабле. Неужели не ясно?
– Добро, – хмуро ответил механик. – Можно как вы сказали, официально…
Выйдя на палубу, Захар пожалел, что для столь щепетильного объяснения с механиком выбрал не совсем подходящий тон, и все-таки остался доволен тем, что отношения между ними прояснились.
Первое время Ледорубов был особенно придирчив и неутомимо деятелен. Обойдя корабельные посты, он составил собственное мнение едва ли не о каждом человеке в их команде. Захар чувствовал, что моряки относятся к нему настороженно. Видимо, далеко не всем пришлась по душе та въедливая требовательность, с какой новый помощник взялся за дело. Но Захар и не ставил целью сразу понравиться всем.
«Авторитет помощника командира, – размышлял он, – начинает создаваться прежде всего с утверждения его личности. Пусть моряки везде и во всем чувствуют мой глаз и мою руку. А уважение придет со временем».
Однажды Захар попросил писаря принести ему текущую документацию за последние три года и на целый день уединился в своей каюте. Он переворошил целую кипу всевозможных приказов, актов, решений и обязательств, прежде чем в его голове укрепилась вполне реальная идея – помочь Семену Пугачеву вывести корабль на первое место по бригаде по всем показателям. Собственно, такую же цель ставили перед собой экипажи и других тральщиков. Ледорубов, разумеется, это знал. Однако, перелистывая папки с документами и припоминая разговоры с людьми, он ясно представлял себе не только сегодняшний день, но и ближайшую перспективу, еще не реализованные возможности экипажа.
«Занимать второе место по бригаде вроде бы и неплохо, – размышлял Захар. – Но три года не двигаться с этой мертвой точки – подозрительно… Тут есть над чем помозговать…»
Его просто выводило из себя, что он не может предложить ничего конкретного. Здешняя корабельная жизнь с виду представлялась ему чем-то вроде хорошо отлаженного часового механизма, который вполне допустимо отстает за сутки на несколько секунд. Он же оказался в роли того мастера, который не понимал, как улучшить работу механизма, заставить пойти его чуточку быстрее. Конечно, как и во всяком флотском коллективе, здесь принимались решения и обязательства, чтобы выйти в передовые. Моряки, безусловно, старались все намеченное выполнить. От него же, Захара Ледорубова, требовалось придать всей работе новый импульс, сообщить ей новое ускорение.
И Захар думал над этим, анализировал, искал…
4
Дни установились ясные, безветренные, теплые. Золотая осень незаметно пришла в их тихий приморский городок. Опавшие листья вкрадчиво шуршали под ногами. Вечерами Захар бесцельно бродил по городу, вспоминая дни своей лейтенантской юности, когда он был счастлив, самодовольно-спокоен и весел. С Ириной он больше не виделся, хотя его неудержимо влекло взглянуть на нее хотя бы издали.
Однажды Ледорубов забрел в приморский парк. Уже смеркалось. В аллеях вспыхнули редкие фонари. Сизый сладковатый дым костров, на которых сжигали пожухлые листья, щекотал в ноздрях и чуть резал глаза. С открытой танцевальной площадки доносилась музыка. Каким далеким и безмерно счастливым показалось то время, когда он в этом парке встречался с Ириной.
«Много бы я дал, чтобы вернуть хоть один из тех вечеров, – с тоской думал Захар, шагая по аллее. – Да кто же виноват, что Семен оказался на моем месте?.. Все городил воздушные замки, чего-то необычного хотел – вот и не заметил, как проглядел собственное счастье».
Большие окна библиотеки ярко светились. Ледорубов хотел пройти мимо, но не совладал с собой и осторожно, крадучись, поднялся на веранду. Он не опасался, что его могут заметить. Дверь, ведущая из библиотеки на веранду, была закрыта и законопачена до будущей весны. Но ощущение у Захара было такое, будто он, как когда-то в детстве, залез в чужой сад нарвать яблок. На веранде громоздились пустые ящики, столы, плетеные кресла. Деревянные половицы предательски скрипели, когда Захар пробирался к высокой застекленной двери. Он остановился так, чтобы не попасть в полосу света.
В просторной комнате от пола до потолка возвышались длинные стеллажи, уставленные книгами. Служебная часть помещения отгорожена деревянным барьерчиком, к которому вплотную придвинут рабочий стол. На полках и подоконниках множество горшочков с комнатными цветами. Захар вспомнил, что цветы – слабость Ирины. Только ее самой нигде не было видно. У барьерчика, лихо сдвинув бескозырки на затылок, стояли два моряка. Листая журналы, они о чем-то переговаривались.
И снова Захар волновался как мальчишка. Сердце подсказывало, что Ирина где-то здесь. Она лишь, как всегда, чуточку задерживается, прежде чем показаться ему на глаза.
Вот она вышла из дверей соседней комнаты, неся стопку книг. Легкая, быстрая, в яркой сиреневой кофточке и короткой замшевой юбке, обнажавшей стройные ноги, она казалась ему такой же необыкновенной и манящей, как при первой встрече. Ирина о чем-то заговорила с матросами, а Захар отчаянно напрягал слух, стараясь разобрать ее слова, будто в них могло быть нечто важное для него.
Вскоре матросы попрощались и вышли, прихватив с собой по книжке. Ирина села за столик и принялась что-то писать в толстой тетрадке.
«А что, если это дневник? – невольно мелькнула догадка. – И есть ли в нем хоть строчка обо мне?..»
Захар, невольно сдерживая дыхание, наблюдал за каждым ее движением и в это мгновение был снова счастлив. Чтобы успокоиться, он решил закурить. Сунул руку в карман за сигаретами и локтем нечаянно задел какое-то кресло, выпиравшее из кучи громоздившейся рухляди. Оно свалилось с грохотом. Ирина сразу насторожилась. Встав, подошла к двери, около которой замер Ледорубов. Уходить было уже поздно. Она заметила его. В ее взгляде сначала отразился испуг, потом удивление. Какое-то время они смотрели друг на друга, точно не зная, что же теперь делать, как им быть. Но вот Ирина печально, понимающе улыбнулась и отрицательно покачала головой.
Захар, пристыженный и негодующий на свой поступок, побрел прочь.
«Зачем ты притащился сюда, чего добиваешься? – корил он себя. – Ну допустим, она бы согласилась… Она ведь женщина. А как же Семен, этот доверчивый, добрый увалень, мой самый близкий друг?.. Нет, Захар, подлецом ты не станешь. За свое счастье раньше надо было бороться, а не теперь, когда столько лет прошло… – И приказал сам себе: – А теперь, Захар Ледорубов, довольно лирики – марш на корабль!»
Захар с головой ушел в работу. Кончался назначенный комбригом срок, и он торопился сдать последний зачет. Днем приходилось решать массу неотложных корабельных дел: следить за тем, как проходит планово-предупредительный ремонт, составлять всевозможные отчеты и графики, подписывать заявки, требования, акты. И только лишь после отбоя, когда засыпала вся команда, он мог углубиться в свои старые конспекты по кораблевождению и организации службы.
Однажды после ужина экипаж отправился в клуб, где показывали новый кинофильм. И Захар, в надежде, что хотя бы час ему никто не помешает, принялся повторять правила штурманской службы. В кают-компании не было ни души. Лишь на палубе слышались неторопливые шаги вахтенного, да где-то в кубрике говорило радио.
Но вот по трапу тяжело затопали. Распахнулась дверь, и в кают-компании появился командир береговой базы майор Заставец. Повел по сторонам припухлым носом, как бы недовольно принюхиваясь, и уставился выпуклыми сердитыми глазами на Ледорубова.
– В общем, так, – сказал он голосом, не терпящим возражений, – бросайте все и пойдемте со мной. Есть одно срочное дело.
– У меня дело не менее срочное. – Ледорубов исподлобья посмотрел на майора.
– Успеете, успеете, – настаивал Заставец.
– Объясните хотя бы, в чем суть вашего дела?
– За этим я и пришел. Первое – сейчас мы пойдем в помещение для нового свинарника, и вы осмотрите автоматическую установку для раздачи кормов. Второе – вы определите, почему эта установка плохо работает. И третье – подскажете, как ее улучшить. Задача ясна?
– Вполне, – отвечал Захар, недовольный тем, что им распоряжается береговой майор, которому он не обязан подчиняться. – Только ваше предложение меня не заинтересовало, потому что я в этом деле разбираюсь не больше вас.
– А мне что, все это нужно больше других?! – вспылил майор. – Поручили – делаю и не рассуждаю. – Он резко отмахивал рукой со сверкающим на пальце обручальным кольцом, словно отрезая слова друг от друга.
– Мне вам нечем помочь. К тому же я до сих пор с-считал себя м-моряком, а не с-свинопасом. – От волнения Захар опять начал заикаться.
Заставец недобро, вызывающе засмеялся:
– Испугались грязи, капитан-лейтенант?
– Нет. Если будет некому в-выгребать навоз, скажите – я п-помогу.
– Что ж, так и доложим, – угрожающе произнес майор и направился к выходу. В дверях он встретился с Пугачевым и спросил: – Вы слышали?!
– Слышал, – спокойно отозвался Семен.
– Что же он? Раньше изобретал, наверное, запчасти к водородной бомбе, а теперь не может рассчитать простейшую схему кормораздатчика? Учтите, указание подключить Ледорубова к этой работе дал флагмех.
– Вы его не совсем поняли, – все так же невозмутимо отвечал Семен. – Флагмех, видимо, просто посоветовал обратиться за помощью к моему помощнику.
– Хорошо. Тогда вы, как командир, дайте такое указание.
– Не могу. Сейчас личное время, а ваш кормораздатчик – дело добровольное.
Заставец раздосадованно махнул рукой, – мол, все вы тут заодно. Пихнув дверь, пошел по коридору, что-то рассерженно бормоча.
– Ну вот зачем, зачем ты так, Захарище? – говорил Семен, усаживаясь за стол напротив Ледорубова. – Я ведь знаю тебя. Все равно бы ты сделал эти расчеты, потому что понимаешь целесообразность этой работы. Хотя бы еще и потому, что ты все-таки инженер, изобретатель до самой селезенки. Я же помню, знаю, как у тебя на такую выдумку «шарики» работают. – Семен, как бы в доказательство своих слов, растопыренными пальцами покрутил у головы.
– Может быть… – буркнул Захар, довольный тем, что друг за него все-таки вступился.
– Не может быть, а точно так. Я ведь знаю тебя. Вот всегда: сначала испортишь с людьми отношения, а потом все сделаешь так, как тебя просят, как надо сделать. Зачем ты ищешь каких-то приключений, будто тебе без них не обойтись?
– Не люблю нахрапистых, вот и все, – горячился Захар. – Ты попроси меня по-человечески, и я все сделаю. Меня можно убедить, даже в чем-то переубедить, но только не подмять под себя. Окриков я с детства не выношу.
– Работает под комбрига, – понизив голос, точно открывая тайну, сообщил Семен, имея в виду майора, – причем весьма неудачно. Если тот кричит от доброты к людям, этот – от злости. Знает, что его все равно никто не боится. А гонору – выше головы и дальше носа.
– Как хочешь, Семен, только я не одобряю все эти затеи со свинарником.
– И тем не менее это дело у нас общее. Строим как умеем. Кое-что получается…
Они спорили бы еще долго, но в коридоре раздались громкие голоса, топот ног, задиристо запиликала боцманская дудка. Вернувшийся из клуба экипаж строился на вечернюю поверку. Пугачев отправился в команду, чтобы принять рапорт дежурного.
Планово-предупредительный ремонт корабельных механизмов закончился. Настал час, которого экипаж пугачевского тральщика давно и с нетерпением ждал. Предстояло выйти в море по учебному противоминному маршруту. Этот поход не считался сложным. До острова, где намечалась ночная стоянка, было всего несколько часов ходу, к тому же синоптики обещали хорошую погоду.
Утро выдалось по-осеннему ядреным, свежим. Солнце только еще всходило. От его косых лучей у горизонта слегка розовели редкие перистые облака. Вода казалась неподвижно тяжелой, серой, напоминая застывшее олово, которое неровно напаяли по всей поверхности моря.
Тральщик отвалил от пирса. Захар стоял на ходовом мостике около Пугачева и подавал через микрофон команды, повторяя их за командиром. Разумеется, Семен мог бы и сам командовать, но считал, что таким образом Захару легче будет свыкнуться в походе со своими обязанностями. Ледорубов довольно быстро и уверенно входил в свою прежнюю роль, становясь «правой рукой» командира. И это Пугачева особенно радовало. С тех пор как Ледорубов появился в экипаже, Семен опекал его, как заботливая нянька, хотя такая опека оказалась делом нелегким. Семен еще по училищу знал самолюбивый, трудный характер своего приятеля. На людях Ледорубов разговаривал с ним не иначе как официально. Могло показаться, что они едва знакомы. И только оставшись с глазу на глаз, Захар позволял себе обращаться к другу на «ты».
Тем не менее Пугачев заметил, что во всем поведении приятеля заметно поубавилось прежней самоуверенности, но зато появилась не свойственная его натуре, будто поддельная, сухость в отношениях с людьми.
«Что это? – пытался разобраться Семен. – Ответная реакция на все его неудачи или же какая-то с годами укоренившаяся черта характера, которой прежде никто не замечал?»
Но чем больше Семен приглядывался к товарищу, тем яснее видел, как тяжело ему, как он издерган жизнью и как отчаянно пытается вновь обрести прежнюю уверенность в себе. Успокаивало Семена то, что им теперь обоим несравненно легче будет служить. Они еще с курсантской поры привыкли не только горой стоять друг за друга, но и, не обижаясь, резать один другому правду в глаза.
«Лучше и быть не может, – рассуждал Пугачев, – когда от товарища не ждешь ни подлости, ни подвоха, когда веришь ему, как самому себе… А Захар именно тот человек, с которым мне повезло…»
Миновав боновые заграждения, тральщик увеличил обороты винтов «до полного». Мощнее, басовитее запели дизеля и сильнее задышало в лицо свежим ветром. По мере отдаления берег вытягивался в тонкую, забранную белесой дымкой полоску. И вместе с ним таяли, отдалялись на второй план все земные волнения, заботы, тревоги. Ходовая вахта становилась теперь главным содержанием всей жизни экипажа. По лицам своих моряков Захар угадывал, как все они рады очередной встрече с морем. Ледорубов и сам вдохновлялся, хотя внешне выглядел невозмутимым. Само движение корабля вызывало в нем ощущение какой-то величавой, торжественной музыки. В ушах будто звучал стоголосый орган. Гул дизелей, жужжание приборов, голоса людей – все казалось гармоничным и значительным, полным совершенства.
Пугачев решил сыграть «Боевую тревогу». Подойдя к пульту сигнализации, он откинул защитный колпак и надавил на рычажок. Тотчас по всем отсекам загремели колокола «громкого боя». И в следующее мгновение весь тральщик пришел в движение. Загромыхали двери, загудела под ногами бегущих людей палуба. Четкие слова команд и докладов. А потом в какие-то считанные секунды все стихло. По-прежнему ровно гудели дизели да шумно трепетал на гафеле бело-голубой флаг.
Корабль изготовился к бою: усилили наблюдение за морем сигнальщики, чутко прослушивали глубину гидроакустики, и, повинуясь комендорам, плавно двигались нацеленные в зенит спаренные артиллерийские установки. Боевые части и службы корабля представляли собой теперь нечто вроде крепко сжатого кулака, готового могуче разить «противника» на воде, под водой и в воздухе. Это был единый боевой организм.
– Помощник, – Семен тронул товарища за локоть, – мы атакованы торпедой: справа, курсовой сто двадцать… Действуй за меня!
– Есть! – отозвался Захар и что есть мочи рявкнул: – Лево на борт! – затем подскочил к машинным телеграфам и рванул рукоятки на самый полный ход.
За штурвалом стоял Олег Стыков – крепкий, самоуверенный моряк. На какое-то мгновение он упредил полученную команду. И Ледорубов это заметил.
Когда маневр закончился, он недовольно оказал матросу:
– Вы, кажется, не Мессинг, чтобы угадывать чужие мысли. А что, если бы я скомандовал «право на борт»?
– Подставили бы правый борт как раз под торпеду, – бесстрастно, не отрывая взгляда от репитера, сказал матрос. – Разве не так?
– Так. Но впредь за такую самодеятельность я вас накажу. Прошу это учесть.
Стыков, с сознанием собственной правоты, криво усмехнулся и выразительно покряхтел.
«Со мной такие штучки не пройдут», – раздраженно подумал Захар, собираясь устроить Стыкову основательный разнос. Он заставил себя успокоиться и, как бы между прочим, не глядя на рулевого, бросил:
– После вахты явитесь ко мне в каюту…
Прозвучал сигнал учебно-аварийной тревоги.
– В тральном трюме пожар, – глуховатым голосом Пугачева возвестил динамик. – Ликвидировать очаг загорания!
По палубе шумно забегали матросы аварийной группы, торопливо раскатывая брезентовые шланги, приготавливая к действию ранцевые пеногоны и огнетушители. Тем временем на корму повалили густые клубы черного дыма. Это боцман для большей убедительности поджег в подносе просоляренную паклю.
– Опять кому-то чехлы да брезенты стирать, – проворчал Стыков, покосившись на летевшие с кормы хлопья копоти.
– Вот вы этим и займетесь, – сказал рулевому Захар. – Лично проверю.
– Есть, – нехотя отозвался Стыков и при этом сокрушенно покачал головой, как бы давая понять, что остается выше личных придирок.
За обедом в кают-компании собрались почти все офицеры. Сидели на диване и в креслах вокруг небольшого стола, тесно заставленного приборами. Вестовой принес фарфоровую супницу, поставил ее на белоснежную скатерть и поднял крышку. Запах наваристых щей из квашеной капусты со свининой расплылся по всему помещению.
Механик Зубцов принялся наполнять офицерам тарелки, аккуратно черпая густое варево хромированным половником.
– Сегодня у меня в команде состоялся дебют молодых, – говорил он. – Сразу двум электрикам и мотористу доверил самостоятельно стоять вахту. И ничего – справились на пять баллов.
– Вообще с первогодками здорово повезло, – поддержал его Завалихин. – У меня в бэче тоже толковые ребята. На корабле без году неделя, а иным «старикам» вперед сто очков дадут. – Он вопросительно посмотрел на Ледорубова, ожидая его одобрения.
– Вот именно, дадут, – отозвался помощник, – особенно, что касается дисциплины. Я имею в виду некоторых ваших подчиненных, Валерий Егорович.
Штурман нахмурился и кивнул, догадываясь, что речь идет о Стыкове. В то время как рулевой препирался с помощником, Завалихин находился на мостике и невольно все слышал.
– Я с ним уже беседовал. – Завалихин серьезно и строго поглядел на помощника. – Надеюсь, впредь такой самодеятельности на вахте не повторится.
– Добро! Не сомневаюсь, что так и будет. А вообще, – Захар поочередно обвел взглядом офицеров, – надо нам в ближайшее время собраться и обстоятельно поговорить.
– О чем же, если не секрет? – откидываясь в кресле, полюбопытствовал Зубцов.
Ледорубов прожевал и лишь после этого ответил:
– Хотя бы о том, куда нам со стабильного второго места по бригаде двигаться: вверх или вниз… Только бы не стоять на месте.
– Вверх, только вверх, старшой, – механик показал вилкой в подволок, – все время стремимся туда, как праведники в рай.
– Это пока благие намерения. – Захар махнул рукой вестовому, чтобы тот подавал второе. – А благими намерениями, как известно, вымощена дорога в ад. Нужны конкретные предложения, как сдвинуться с мертвой точки.
– Э, старшой, слова так и останутся словами, – механик расплылся в добродушной улыбке. – Я так думаю, что главное – это просто работа. А бездельниками нас, кажется, никто еще не считал.
– Просто работают на гражданке, а здесь, на флоте, в это понятие вкладывают иной, более широкий смысл. Наш труд – всего лишь часть корабельной службы. Настоящий моряк тем и отличается, на мой взгляд, от работяги…
Механик почувствовал себя уязвленным. Он покраснел, набычился, но возразить не успел.
В кают-компанию вошел Пугачев. Он опустился в кресло, подвинул тарелку и принялся неторопливо есть.
Командир почувствовал, что с его появлением разговор между офицерами прекратился. Столь непривычное молчание удивило его.
«Видимо, Захар слишком круто берет, – догадался Пугачев, – прежде за столом было веселее».
Семен внимательно поглядывал на своих офицеров. На их лицах угадывалось постепенно угасавшее возбуждение. Помощник был деловит и невозмутимо спокоен, точно все здесь происходящее нисколько его не трогало. Штурман казался чем-то удрученным, а на губах механика блуждала непокорная усмешка.
«Значит, схлестнулись характерами, сошлись, как два боксера на ринге, – размышлял Пугачев. – И первый раунд, похоже, остался за Ледорубовым… Впрочем, так и должно быть: чтобы на корабле утвердиться помощником, характер нужно иметь далеко не ангельский. Говорят, в этой должности не столько новых друзей приобретешь, сколько потеряешь старых… Благо, наша дружба проверена временем».
В спор не вмешивался один лишь замполит Василий Харитонович Неткачев. Потягивал в свое удовольствие второй стакан крепко заваренного чая и как бы прицеливался коротким взглядом к каждому, кто за столом начинал высказываться. На корабль он прибыл незадолго до выхода в море – прежде служил на Севере. Это был деликатный, спокойный человек, говорил он негромко и при этом нередко смущенно улыбался, точно извиняясь за свой «командирски не поставленный» голос. Ледорубову замполит сначала не понравился, показался крайне мягким, слабохарактерным. Но вскоре это мнение пришлось изменить. Василий Харитонович был совсем не так прост, каким с первого взгляда мог показаться.
Выбрав подходящий момент, когда офицеры после чая заговорили на разные темы, он подсел к Ледорубову, заговорил со свойственной ему деликатностью:
– Человек я на корабле новый. В суть дела еще как следует не вник. Но в душе, Захар Никитич, я полностью с вами согласен: какое-то общесогласованное движение вперед нам необходимо.
– Рад, что нашел единомышленника, – отозвался Ледорубов. – Я ведь на этом корабле тоже без году неделя. Но, как говорится, нет худа без добра. У новых людей всегда свежий взгляд на вещи.
– Вот и хорошо. Давайте как-нибудь на днях потолкуем более обстоятельно.
Захар кивнул.
Висевший над дверью динамик привычно щелкнул и просвистел, как бы обращая на себя внимание. Затем голос вахтенного офицера озабоченно оповестил:
– Подходим, товарищ командир… Обменялись позывными с постом наблюдения и связи.
Издали остров напоминал случайно оброненную на воду мохнатую кепку с приподнятым у затылка верхом и приплюснутую у козырька. По его крутым лесистым склонам буйствовали яркие осенние краски. Казалось, что неведомый художник наложил их крупными мазками золотистой охры, багряной киновари и голубовато-зеленой яри-медянки. Это необычайно броское северное разноцветье завораживало. Оно манило к себе, обещая близкий покой и отдых, к чему после долгого пути всегда стремятся уставшие мореходы.
Обогнув пологую оконечность острова, тральщик сбавил ход и пронзительно возвестил сиреной свое появление, припугнув кружившихся над ним горластых чаек. Колокола «громкого боя» затрезвонили по всем отсекам «аврал». Началась швартовка.
Семен любил подходить к пирсу рисково, с той стремительной лихостью, при которой даже у бывалых моряков швартовой команды сжималось сердце от неизбежного, казалось бы, столкновения с берегом. Но этого никогда не случалось. Командир вовремя отрабатывал моторами задний ход, погашая инерцию, и корабль замирал как вкопанный таким образом, что между бортом и причальной стенкой едва можно было просунуть плетеный кранец[1]1
Кранец – свитая из старых веревок подушка, которая свешивается по борту корабля, чтобы он не бился о причальную стенку.
[Закрыть]. Матросы тотчас выбрасывали на берег швартовые концы и подавали трап.
Пока механизмы приводили в исходное положение и прибирали палубы, в команде неудержимо разгорались спортивные страсти. Моряки собирались отыграться за свое поражение, которое потерпели месяц назад на волейбольной площадке от матросов берегового поста. Эти спортивные схватки с переменным успехом проходили между ними всякий раз, как только тральщик ошвартовывался у здешнего пирса.
Наезженная колесами грунтовая дорога поднималась в гору, виляя в невысоком сосняке меж огромными валунами. Боцман увел команду вперед, а Семен с Захаром немного поотстали.
Пугачев был в стареньком кителе и стоптанных сапогах, отчего скорее напоминал тертого заводского работягу, чем командира тральщика. В море он не любил носить новых вещей вовсе не потому, что был по натуре скуп или экономен. Просто он привязывался к поношенным вещам, впрочем, как и к месту, где служил, как и к людям, с которыми дружил. Ему всегда было трудно, а то и невозможно менять прежние, устоявшиеся, привычки и симпатии. Похлестывая оголенным ивовым прутиком по придорожным репейникам, Семен шагал бодро и с благодушной улыбочкой, свойственной добрым людям, слушал приятеля.
– Пока мы вдвоем, давай потолкуем, как раньше: правду в глаза и чтобы не обижаться, – говорил Захар, хмурясь. Преодолевая подъем, он, как маятник, покачивался в такт шагам, подаваясь всем корпусом вперед. Тужурка на нем была «с иголочки», сорочка сияла белизной, брюки отглажены.
– Валяй, Захарище, – согласился Пугачев. – Если как раньше, то мог бы и без предисловий: сразу быка за рога, акулу за хвост…
– Ты, Семенище, удивляешься, чем это я недоволен, когда корабль, в общем, хороший и моряки толковые. Верно говорю?
– Ну, допустим.
– Так вот. А мне совсем не по душе, что вы все спокойно живете. И ты знаешь, мне кажется, моряки лепят себя по твоему подобию. Это от тебя по всему экипажу расходятся какие-то усыпляющие флюиды.
Захар с вызовом посмотрел на друга, ожидая, что тот наконец-то рассердится. Но Семен лишь загадочно усмехнулся, как бы не принимая глубоко к сердцу обидные слова.
– Ничего так не хотел бы, как отоспаться, – признался он. – За время ремонта здорово устал. Работы было невпроворот. А если говорить по существу, то наша команда выглядит более спокойной, уверенной в себе, нежели сонной. Спокойствие, как известно, удел сильных – признак больших, еще не раскрытых возможностей. А благодушие, успокоенность я и сам не люблю. На месте мы не стоим. Это уж поверь.
– Хочу верить, – говорил Захар, продолжая мерно покачиваться и как бы подтверждая этим каждое сказанное слово. – Но нельзя же в своем движении уподобляться каравану верблюдов – идти ни быстрее, ни медленнее. Так же и в училище получалось у тебя: учился не хуже и не лучше других. Не ругают, ну и ладно… Только раньше ты отвечал за самого себя, а теперь – за весь экипаж. Есть разница?
– Э, брат, – Пугачев рубанул сплеча прутиком, срезав несколько малиновых головок репейника, – ты не берешь в расчет другие экипажи. У нас в бригаде нет стабильного лидера. Сегодня тралец на первом месте, а потом, как очередные итоги соревнования подведут, он скатывается на третье, а то и на четвертое место. Когда я принял экипаж, он плелся где-то в самом хвосте. Теперь сам знаешь, чего мы с тех пор достигли. Разве это так уж плохо?
– Да не в том дело, что хорошо или плохо. Команде нужен рывок – мощный, решительный, как в атаке.
– Даже если мы и не готовы к такому рывку?
– В том-то и дело, что давно готовы. Надо лишь сосредоточиться на главном, что определяет успех, – настаивал на своем Захар.
– Тебе, как всегда, только бы рвануть: грудь в крестах или голова в кустах… Надо же, Захарище, не с кондачка все делать, а въедаться в существо дела, докапываться до таких мельчайших его нюансов, частиц, которые и определяют настоящий, долгий успех. Это как по болоту идешь: пока под левой ногой не чувствуешь твердой опоры, правой шагнуть не смей – засосет…
Захар на это болезненно поморщился, точно проглотил что-то горькое, и подтвердил:
– Вот именно, засосет, потому что топчемся на одном месте. Я никак не пойму, зачем ты сам себе создаешь препятствия, а потом берешься их преодолевать.
– Да какие такие препятствия? – искренне удивился Семен.
– Поясню хотя бы на примере рулевого… Как его?.. – Ледорубов пощелкал пальцами, изобразив этим не столько свою забывчивость, сколько пренебрежение к Стыкову. – Что и говорить – никудышный матрос. С соседнего тральца его списывают за какой-то дебош на бербазу, а ты подбираешь этого разгильдяя, берешься его перевоспитывать. В результате уровень дисциплины, хотя бы потенциально, понижается. И заметь, штабники это все четко фиксируют. У них и муха не пролетит, будучи не занесенной в опись и не пронумерованной. Собственно, о каком же первом месте в этом случае может идти речь, думают они?..
– Тут я с тобой опять не соглашусь. – Семен ткнул прутиком вперед, словно хотел пронзить воображаемого противника. – Стыков – трудный парень, что правда, то правда. Но специалист, позволь заметить, превосходный. Ты сам в этом не мог не убедиться, хотя он и задел твое самолюбие… А насчет дебоша – тоже еще бабушка надвое сказала. Случай неприятный, хотя и не без причины. Стыков подрался в парке потому, что вступился за какую-то девушку, к которой привязались два подвыпивших хулигана. Его обвинять надо скорее всего за то, что переусердствовал: один из тех молодцов едва без глаза не остался, а другой лишился передних зубов.
