Текст книги "Минная гавань"
Автор книги: Юрий Баранов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 24 страниц)
– Пожалуй, по-своему он прав, – согласился Семен. – У нас в деревне всегда точно так и поступают.
Видимость ухудшилась. Надвигался туман. Рваными клочьями он тянулся по воде, все более сгущаясь и обволакивая тральщик. Врезаясь форштевнем в воду, корабль шел полным ходом. Но всем отчего-то казалось, что он движется в каком-то замкнутом объеме и никак не может вырваться за его пределы.
Радиометрист доложил, что цель обнаружена.
Прильнув лбом к резиновому тубусу, Семен увидел на экране дублирующего индикатора метку. Она вспыхивала крохотным зеленым огоньком всякий раз, как только ее гладил беспрестанно двигавшийся луч развертки. Эта мерцающая точка была тем самым рыболовным сейнером, который они разыскивали. Ледорубов по рации связался с капитаном судна. Вернувшись из радиорубки на мостик, рассказал Пугачеву о случившемся. Рыбаки в этом районе моря с утра занимались ловлей салаки. По словам капитана, никогда им еще так не везло. Когда подняли сеть после очередного замета, электромотор лебедки неожиданно взвыл от сильной перегрузки. Подумали, что попался особенно крупный улов. Но когда поднятая сеть зависла над палубой, рыбаки в страхе попятились от нее: вместе с выловленной рыбой там оказалась контактная мина. Капитан приказал стать на якорь и дал по рации сигнал бедствия SOS.
– Близко подходить к сейнеру опасно, – рассуждал Семен, – можем и наскочить на него. В тумане всякое случается…
– Безусловно, – согласился Ледорубов. – Выход один: придется мне с минерами на шлюпке пойти.
– Нет, Захар, пойду я. Ты командир и не имеешь права оставлять мостик.
– Но и ты командир.
– Не спорь и не упрямься, – настаивал Пугачев. – Для меня это дело привычное. Значит, пойду я.
– Что ж, валяй. – Захар чувствовал, что упорства друга ему не сломить. – Только очень прошу тебя, будь осторожен.
– Уж как-нибудь… – буркнул Семен, спускаясь по трапу на ют.
Боцман Глушко лично проверял снаряжение шлюпки. Потряс над ухом анкерок с водой, крутнул для верности винт гребного движка.
– Семен Потапович, – не утерпел Пугачев, – ведь я наперед убежден, что у тебя там комар носа не подточит – зря только задерживаешь.
– Уж извините, Семен Ильич, – возразил боцман, убежденный в том, что делает самое необходимое. – На переходе может статься бензин вытечет или зажигание забарахлит. Вы же мне сами потом за это… – Глушко хлопнул себя ладонью по шее.
Матросы засмеялись.
– Прекратить базар! – сердито рявкнул на них боцман. – А ну, вываливай шлюпку за борт! Готовь плотик!
Пугачев решил взять с собой пятерых наиболее опытных моряков, в том числе и Лещихина со Стыковым. Подозвав их, напомнил каждому обязанности при разминировании. Моряки слушали его внимательно. В глазах – волнение, решимость и какой-то мальчишеский азарт: наконец-то им доверили настоящее дело. Все пятеро стояли перед ним в бушлатах, поверх которых были надеты оранжевые надувные жилеты. Закончив инструктаж, Пугачев разрешил им садиться в шлюпку.
Захар легонько стукнул Семена по плечу, – мол, удачи тебе. Пугачев улыбнулся другу и по штормтрапу спустился за борт.
Громко чихнув, заработал гребной движок. Шлюпка пошла, зарываясь носом в волну и обдавая людей мелкими солеными брызгами. Следом за ней на буксире волочился сколоченный из бревен плотик. Одной рукой Семен ворочал румпель, а другой придерживал на коленях ящичек со шлюпочным компасом, сверяя по нему курс.
Отчетливо стали слышны подаваемые рыбаками басовитые звуки ревуна. В тумане показались размытые контуры сейнера. Сделав широкую циркуляцию, шлюпка плавно притерлась к его борту с подветренной стороны.
– Викс, капитан сейнера, – представился пожилой мужчина, трогая рукой козырек морской форменной фуражки.
Семен тоже откозырял, назвав себя.
– Показывайте, товарищ Викс, – сказал озабоченно. – Где ваша находка?
Они прошли на корму, и тут Семен увидел мину. Облепленная водорослями и ракушками, она вместе с рыбой покачивалась в сети, будто в авоське, прямо над палубой.
– Ничего страшного, – успокоил Семен капитана, – сейчас осторожно стравим ее за борт, на плотик, и можете тогда собирать глушенную рыбу…
Оглядев висевшую на стреле сеть более внимательно, Пугачев разочарованно присвистнул: под тяжестью мины капроновые нити в нескольких местах оказались прорванными. Стало ясно, что при малейшей неосторожности рогатый шар может вывалиться на палубу. Взрыв тогда будет неминуем. Ничего другого не оставалось, как удалить с сейнера всех лишних. Работа предстояла довольно опасная, и Пугачев решил, что полагаться должен только на своих ребят.
– Сколько у вас в экипаже человек? – спросил он Викса.
– Со мной семеро.
– Превосходно, шлюпка выдержит. Всем приказываю покинуть судно.
– Позвольте, но я капитан, – запротестовал Викс, – и поэтому обязан остаться с вами.
– Исключено! – твердо сказал Пугачев.
– И все-таки я бы просил вас, – настаивал капитан, – потому что лучше меня никто не знает этот сейнер.
Пугачев немного смягчил свой непримиримый тон и сказал более дружелюбно:
– Не беспокойтесь, все сделаем как надо. Прошу вас, товарищ капитан, не задерживайте – время теряем.
– Хорошо, – неохотно подчинился Викс и предупредил: – Тузик[3]3
Тузик – небольшая двухвесельная лодка.
[Закрыть] пришвартован по правому борту, он вам понадобится.
Пугачев благодарно кивнул.
Шлюпка с молчаливыми, хмурыми рыбаками отвалила от сейнера. Семен проводил ее взглядом и приказал матросам браться за дело.
Сначала разыскали пеньковый линь, осторожно остропили им сеть, чтобы не раскачивалась. Потом принялись через дыры выбирать холодную, покрытую неприятной слизью салаку.
– Ну и работенка досталась! – как бы невзначай высказался Пугачев. – А есть эту рыбешку, особенно в копченом виде, куда приятнее…
– Это уж точно, – подхватил Лещихин, – особенно с пивом.
– И ушица из нее тоже – ничего, – добавил Стыков, – а под водочку и того лучше.
Матросы засмеялись, озорно поглядывая друг на друга.
Пугачев невольно улыбнулся, подумав: «Вот она, юность флотская… Храбрятся друг перед другом, а ведь смерть совсем рядом, выставила, из-под салаки свои свинцовые колпаки – только тронь…»
Но не видал Семен в глазах ребят страха – всего лишь какая-то лихая мальчишеская удаль, веселая бесшабашность. И в то же время читал командир на их лицах сосредоточенную мужскую выдержку, оправданное ощущение риска. В эти мгновения он был спокоен за них.
Медленно, с большой осторожностью стрелу вывели за борт. Рогатая голова в капроновой авоське даже не шелохнулась.
Два моряка спрыгнули на плотик, чтобы подложить под мину ватные матрасы, а двое других взялись за концы страховочных оттяжек.
Семен сосредоточенно прикинул на глаз, точно ли черный шар ляжет рогами кверху, и лишь после этого вразвалочку, будто с ленцой, направился к лебедке.
Начался дождь. Видимость еще больше ухудшилась. Море колыхалось безликой серой массой, как бы растворяясь всего в нескольких метрах от борта сейнера.
– Теперь гляди в оба, – предупредил Пугачев, готовясь повернуть штурвальчик управления. – Начали! – А в голове невольно мелькнуло: «Только бы капроновая вязка не порвалась – тогда амба. Вот оно: мгновение – вся жизнь…»
Щелкнул контроллер лебедки – сеть дрогнула, проседая под тяжестью своего груза. Остатки салаки шумно посыпались на бревна.
– Выдержи, родимая… – невольно вырвалось у Семена будто из глубины сердца.
– Майна, майна! – требовали осмелевшие моряки.
И Пугачев снова включил электромотор. С ювелирной точностью он стравил груз на плотик.
Теперь мина, как бы обессилев, послушно покоилась на матрасах. Она слегка покачивалась на бревнах у борта и уже не представляла прежней угрозы.
– Принимай, Стыков. Всем уходить подальше, в безопасную зону, – распорядился Пугачев. – Взрывать буду через полчаса.
– Товарищ командир, – обратился Стыков, – прошу разрешения остаться с вами.
– Нельзя! – отрезал Пугачев. – Ялик маленький, одному и то не развернуться.
– Тогда разрешите мне ее взорвать.
– Как-нибудь в другой раз.
– Но мне же скоро увольняться. Другого раза может и не быть.
– Что ж, лучшего и пожелать нельзя. А в твоей моряцкой отваге я нисколько не сомневаюсь, у тебя ее хватит на двоих. – Семен весело подмигнул рулевому.
– И все-таки я очень прошу, – настаивал Олег, не обращая внимания на командирскую похвалу. – Это очень важно… чтобы поверить в самого себя…
– Чудак-человек, – мягко, будто успокаивая разобиженного мальчишку, сказал Семен. – Ты думаешь, подпаливать бикфордов шнур такая уж большая радость? Ошибаешься. Я бы с бо́льшим удовольствием вместе со своим Кирюшкой жег на елке бенгальские огни.
– Не доверяете мне?
– Я доверил тебе, старшина, сейнер и команду из четырех человек, – повысил голос Пугачев. – Это, надеюсь, понятно?
– Так точно.
– Вот и хорошо. Исполняй приказ.
– Есть, – нехотя подчинился Стыков.
Заработал мотор. К сырому, удушливому запаху тумана подметался сладковатый привкус солярового перегара. Семен отдал швартовые концы, и сейнер начал отходить, постепенно растворяясь в густой белесой мгле.
Пугачев с минуту оставался без движения. Широко расставив ноги, он покачивался вместе с плотиком на легкой волне и слушал, как дождь монотонно барабанит по бревнам. Подумалось: как хорошо было бы сейчас на эту хмарь глядеть из окон своей квартиры. И чтобы Кирюшка и Ирина были рядом. Но… ждала работа. И Семен вновь заставил себя сосредоточиться на главном, что должно определять весь ход его дальнейших мыслей и поступков. Предстояло отдраить крышку герметичной коробки, достать оттуда взрывные патроны, моток бикфордова шнура и приготовить мину к взрыву.
Семен не испытывал страха от сознания того, что рядом с ним в стальной оболочке заключено триста килограммов смерти, вполне достаточных для того, чтобы его плоть перестала существовать от одного лишь неловкого движения. Такую опасную работу ему приходилось выполнять и прежде. В устройстве этой мины не было ничего хитроумного, что могло бы, как в других, более сложных образцах, вызвать мгновенный взрыв. Он ощущал всего лишь чувство неприязни и гадливости, как если бы прикасался к телу притворно дремавшей змеи. Но так как это неприятное ощущение мешало работать, Семен выработал в себе привычку разговаривать с миной, как с живым существом. Он объяснял ей: до чего же она глупа во всей своей технической сложности, если надеется каким-то образом перехитрить его. Он же – мыслящий человек, а поэтому сильнее ее. Именно в эти минуты как никогда парадоксальным представлялся ему смысл самого существования этой мины. К чему, собственно, все эти мудреные законы электротехники, физики, гидродинамики, готовые привести адский механизм в слепое разрушительное действие, если все они сейчас противоестественны как противоречащие здравому смыслу – необходимости дожить до глубокой старости и умереть собственной смертью. Дома ждет сын, жена – два родных и близких человека. И его жизнь необходима им куда больше, чем этой чертовой мине… Нет, он не ругал мину последними бранными словами, не раздражался, а всего лишь увещевал ее подобно тому, как деревенский кузнец уговаривает строптивую лошадь, прежде чем ее подковать.
От постоянного напряжения Семену стало жарко. Он скинул альпак и расстегнул ворот кителя. Сунул руку в карман за носовым платком, собираясь вытереть пот со лба, и вдруг услышал какой-то неясный шум. Пугачев прислушался. Шум понемногу нарастал. Такие приглушенно хлопающие звуки могли издавать лишь лопасти больших корабельных винтов. Семен уже не сомневался в том, что это не сейнер и даже не его тральщик. По всей вероятности, приближалось другое, крупное, судно. Семен допускал, что по каким-либо причинам там ничего не знали о минной опасности, объявленной по району плавания. И это его особенно настораживало.
В молоке тумана обозначилось темное пятно. Постепенно оно принимало очертания большого пассажирского лайнера. Наметанным глазом Семен определил, что пеленг не меняется. А это означало, что судно идет курсом на плотик. В случае столкновения взрыв неизбежен. А люди, которые сейчас находятся на этом судне, и не предполагают, что находятся так близко от смертельной опасности, что эти мгновения для многих из них могут стать последними. Вот она – беспощадная, ржавая, рогатая, будто отрубленная, но все еще живая голова какого-то фантастического чудовища. Ему нужны жертвенные подношения, оно жаждет их…
Семен в бессильной ярости глянул на мину. А судно все ближе… Что же делать? Может, попытаться подать сигнал фонарем? Если зажечь его, поднять над головой, то вахтенный рулевой, возможно, заметит огонек и успеет в последний момент отвернуть в сторону. Семен так и сделал. Взяв фонарь, он принялся размахивать им. В следующее мгновение Пугачев поскользнулся. Он бы наверняка ушел с головой в воду, но успел руками вцепиться в бортовую кромку тузика. Сигнальный фонарь, всплеснув, камнем отправился на дно. Возможно, это была сама судьба, которая подсказывала, что можно еще, перевалившись через борт, обрезать швартовый конец и что есть мочи навалиться на весла. Всего несколько сильных гребков и – ничком на днище. Осколки не заденут его, пронесутся выше бортов. Это он хорошо знал. А потом – живи как сможешь. Но как?.. И Семен испугался, что потом, до скончания дней, на его совесть тяжелым камнем лягут прерванные человеческие жизни и что, сколько бы сам ни жил, никогда уже после ему и даже потомкам его не будет ни покоя, ни прощения… Неистово, как утопающий, он рванулся из последних сил. Ему удалось подтянуться на руках и влезть на скользкие, облепленные рыбьими внутренностями бревна.
Последнее, что он мог еще сделать, это привести запалы мины в действие до того, как лайнер приблизится к плотику. Семен схватился руками за гальваноударные колпаки. В мгновение, с фотографической точностью обозначились дорогие лица, промелькнули все тридцать с небольшим лет, которые успел он хорошо или плохо прожить. Ему не верилось в прекращение собственной мысли, потерю ощущения самого себя. Его личное небытие просто не существовало до тех пор, пока он не отгулял на Кирюшкиной свадьбе и не увидал своего внука, после чего намеревался напомнить сыну о тайне верескового меда. Единственное, что угнетало, – это ощущение какой-то бесконечно малой незавершенности, какого-то последнего движения разума…
Он закрыл глаза и вобрал в себя побольше воздуха, словно собирался нырнуть. Потом резко надавил на свинцовые рога, сгибая их…
С высоты ходового мостика Ледорубов увидел тусклую вспышку, прорезавшую густую пелену дождя и тумана. А спустя несколько секунд послышался грохот взрыва. Многократно повторенный, он, будто колесница по булыжной мостовой, покатился куда-то за горизонт. Тральщик тем временем, беспрестанно подавая туманные сигналы, полным ходом мчался наперерез лайнеру. Вахтенный оператор обнаружил постороннюю цель слишком поздно – из-за непогоды мешали сильные помехи. Ледорубов бессилен был хоть чем-то помочь своему другу. В последней надежде он глянул на экран индикатора, но там ничего нельзя было разобрать – сплошные засветки.
Самым малым ходом, как бы крадучись, тральщик подошел к месту взрыва. Плотика будто и не было. На мутной воде колыхались лишь изуродованные бревна, щепки да глушенная рыба…
Утро выдалось на редкость ясным и безоблачным. Бесконечно дробясь, весело играли на воде солнечные блики. Туман давно уже рассеялся, унеся с собой все ночные тревоги. А корабль будто еле волочился по присмиревшей волне к берегу, обремененный безутешным горем всей команды. Флаг на гафеле был приспущен. Рыбаки с проходивших мимо сейнеров становились лицом к борту, снимая с головы береты и шапки.
Захар стоял у машинных телеграфов с каменным, омертвевшим лицом. Как механический робот, лишенный каких бы то ни было эмоций, он двигал руками, отдавая распоряжения. Сердце как бы продолжало противиться разуму, отказываясь верить, что Семена нет в живых.
На мостик поднялся Неткачев. Потоптался около пеленгатора, глянув через плечо рулевого на репитер. Потом подошел к Ледорубову и встал рядом, облокотившись на леерное ограждение.
– Как будем докладывать? – спросил замполит.
– Как есть, так и будем, – ответил Захар. – К рапорту приложим объяснительную записку капитана. Следственная комиссия решит, кто здесь виноват.
После раздавшегося взрыва на лайнере немедленно застопорили машины и легли в дрейф. Ледорубов ходил к этому судну на катере и в разговоре с капитаном выяснил некоторые обстоятельства случившегося.
– Трудно понять, – говорил замполит. – Какой-то нелепейший трагичный случай. Но как поверить, что оператор на этом суперлайнере не мог обнаружить плотик? Он что, размечтался? Или, быть может, уснул?
– Нет, не думаю… Плотик все-таки невелик. Вполне возможно, что его изображение забивали яркие засветки от дождя. Капитан лайнера уверял меня, что именно так и было.
– Так-то оно так, но где же в это время находился впередсмотрящий?
– Где положено, – Ледорубов начал раздражаться. – И с ним я говорил. Плотик ему удалось разглядеть едва не перед самым форштевнем. И тотчас же раздался взрыв. Хорошо еще, каким-то чудом осколки не задели этого матроса.
– Эх, Семен Ильич, Семен Ильич, – с тоской и болью произнес Неткачев, – светлая твоя душа…
– Если б хоть на полмили оказаться нам поближе к лайнеру, – Захар в бессильной ярости, словно негодуя на тральщик за его медлительность, саданул по плексигласовому ветробойному стеклу кулаком.
Сыграли аврал. Из люков и дверей начали выскакивать матросы швартовой команды. Корабль, минуя боновые заграждения, медленно вползал в гавань.
Ледорубов поднес к глазам бинокль и навел окуляры на то место, где неподалеку от забора выглядывал из воды большой валун. И сжалось Захарово сердце, заныло… Он увидел знакомую мальчишескую фигурку. Кирюшка подпрыгивал на валуне и махал руками…
О случившейся трагедии в штабе уже знали. На пирсе было, как на похоронах, людно и молчаливо. Моряки со снятыми бескозырками и фуражками пристально глядели на швартовавшийся корабль.
Всегда энергичный и решительный, комбриг выглядел на этот раз подавленным. Как только корабельный борт притерся к причальной стенке, Буторин грузно шагнул на палубу, не дожидаясь, пока подадут трап. Поздоровавшись за руку с Ледорубовым, он предложил для более обстоятельного разговора спуститься в кают-компанию.
Захар начал подробно рассказывать ему обо всем, что случилось в море. Он с трудом подбирал нужные слова, стараясь побороть подступавшие к горлу спазмы. Неотвязно угнетала мысль, что он виноват в гибели своего товарища. Возможно, следовало бы что-то заранее предвидеть, что-то сделать не так и даже сказать что-то иначе…
Выслушав Ледорубова, комбриг некоторое время сосредоточенно размышлял, втягивая в себя дым сигареты с таким выражением, точно это занятие причиняло ему невыносимые страдания. Шумно вздохнул, придавливая в пепельнице окурок. Потом сказал:
– Сегодня же составьте докладную записку. Но это не все. Трудно давать поручения такого рода, только… придется как-то сообщить об этом его жене. Вы, Захар Никитич, были Пугачеву близким другом, так что… – комбриг развел руками, – иной кандидатуры для столь нелегкой миссии не вижу.
– Делать нечего, – обреченно согласился Захар, совершенно не представляя, как он сообщит Ирине о гибели ее мужа.
Вслед за комбригом Захар вышел на палубу. Провожаемый долгим, сострадальческим взглядом Буторина, Ледорубов направился к проходной.
Кирюшка все еще находился на прежнем месте.
– Дядя Захар! – обрадованно крикнул мальчик, сползая на животе с камня. – А где папа?
– Там… – неопределенно ответил Захар. – А мама где?
– Дома.
– Пошли, – и протянул мальчику руку.
– А папа? – упрямился он. – Я хочу его подождать.
– Я все тебе объясню. Пожалуйста, идем, – говорил Захар, увлекая Кирюшку за собой, – будь умником.
Они пошли в город. Кирюшка поминутно оборачивался: не нагоняет ли их отец?..
– А знаете, мы сегодня уезжаем, – говорил мальчик. – Вы придете нас провожать?
Захар что-то невнятно отвечал ему, а сам все время думал о том, что и как должен сказать Ирине… Это был самый трудный, нестерпимо мучительный в его жизни путь, который приходилось когда-либо преодолевать.
От Ирины Захар вышел будто в бреду, болела голова, во рту пересохло, Он оставался с ней до тех пор, пока у нее не прошел обморок. К тому времени пришла жена замполита Галина Неткачева, а следом за ней появилась и жена комбрига, Светлана Яковлевна, – особа строгая и распорядительная, посчитавшая дальнейшее присутствие в квартире Захара Ледорубова неуместным.
Ледорубов как потерянный брел по улице, не отвечая на приветствия встречных моряков. Перед глазами все еще стояло подурневшее от невыплаканных слез, будто лишенное признаков жизни, лицо Ирины… и Кирюшкины глаза, испуганные и доверчивые. Мальчик, видимо, никак не мог еще осознать, что произошло. Ему не верилось, что отец больше никогда не придет: ведь билеты куплены и вещи собраны давно, чтобы сегодня вечером ехать всем вместе в большой и красивый город, о котором отец так много ему рассказывал…
Придя домой, Захар бросился на койку и долго лежал без движения. В голове вращался какой-то безалаберный, дикий калейдоскоп мыслей. Снова и снова перебирал он в памяти вариант за вариантом. Была ли возможность избежать трагического происшествия? Что это – нелепая случайность, роковое невезение?..
Что он, Захар, мог этому противопоставить?..
