Текст книги "Минная гавань"
Автор книги: Юрий Баранов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 22 (всего у книги 24 страниц)
Шесть офицеров, свободных от вахты, разместились кто как сумел: кто на койке, кто в креслах, кто стоял, прислонившись спиной к переборке. Толя Вырин, наморщив лоб, со всей серьезностью вскрывал банку маринованных огурцов. На столе стояли несколько принесенных им граненых стаканов.
Вошел механик, бережно, будто хрупкую вазу, держа в руках небольшую канистру со спиртом.
– Вот, как приказано, – вздохнув, сказал он. Поставил канистру на стол, почтительно и вопрошающе глядя на командира.
Командир понимающе улыбнулся.
– Действуйте, Илья Фомич: символически, так сказать, по тридцать граммов.
– Все равно ведь нальет по двадцать девять, – не утерпев, высказался Толя Вырин. – Я его знаю…
Офицеры заулыбались.
Механик выстрелил сердитым взглядом в штурмана и принялся бережно, чтоб ни одна капля не пропала даром, разливать спирт по стаканам.
Командир, собираясь произнести тост, значительно и весело сверкнул глазами.
– В жизни каждого из нас есть дата, которую положено отмечать, надеясь на лучшее, – стал говорить Николай Петрович, слегка поворачиваясь всем корпусом то в одну, то в другую сторону, как бы поочередно обращаясь к каждому. – Пускай наша подводная судьба вносит неизбежные поправки, но мы и сегодня не изменим этой доброй традиции. С днем рождения, Владимир Кузьмич.
– За твои двадцать восемь, старик, – пояснил Толя Вырин.
– Забыл… – признался Линьков, растерянно глядя на товарищей, а про себя подумал: «Это как второй раз родился…»
Звякнули разом сомкнутые стаканы. Жгучая влага перехватила Владимиру дыхание. Он покрутил головой и впился крепкими зубами в огурец.
– Эхма! – с разудалым придыхом рявкнул Толя и сделал вид, что собирается хватить стаканом о палубу.
Механик испуганно и строго погрозил ему пальцем.
Во взглядах, в улыбках товарищей Линьков угадывал какое-то задушевное, нежное отношение к себе. Хотя и не любил Владимир лишних эмоций, не мог не расчувствоваться. На глаза готовы были навернуться слезы. Но он заставил себя напрячь все силы и благодарно улыбнулся…
Подоспело время очередной вахты. Владимир поужинал, не спеша и потеплей оделся. Прежде чем подняться по трапу наверх, обстоятельно проинструктировал вахтенных матросов, как это положено по службе.
Рубочный люк дохнул на него сыростью, брызнул дождевыми каплями. На мостике было ветрено и промозгло. Мелкий косохлест зарядил надолго, без передышки. Владимир закутался поплотнее в дождевой плащ и сел на свою привычную откидную банку.
То ли от выпитого спирта, то ли от нежных мыслей о крохотной дочурке Владимиру стало хорошо и покойно, как это бывает, когда после долгой дороги присядешь у своего крыльца, прежде чем войти в дом. Много бы он дал, чтобы взглянуть в эту немыслимо томительную минуту на свою наследницу. Все мысли его были только о ней, о единственно родном, самом близком существе. И не терпелось уже, чтобы лодка поскорей ошвартовалась у пирса. Владимир понимал, что ему теперь придется нелегко. Нужно было устроить будущее своей дочки по возможности как-то так, чтобы у нее не остался навсегда горький осадок сиротства, от которого он и сам до сих пор не избавился. Владимир не знал еще, как это лучше сделать, но не сомневался, что сумеет воспитать свою девочку. И с тещей он как-нибудь договорится. Дочка подрастет, научится преданно ждать и с радостью встречать его с моря, как это всегда умела делать ее мать. Жизнь продолжается. Главное, девочка жива-здорова. И, подумав так, Владимир почувствовал облегчение, словно после изнурительной качки уже ступил на твердую землю.
Подлодка полным ходом возвращалась в базу.
ГЛУБИННАЯ ВАХТА
В окно казармы чуть постукивала взбухшая ветка тополя. Почки уже лопались от распиравших их первых листочков. Рождалась весна…
Старшине первой статьи Виктору Полувалову казалось, что за стеклом ему нетерпеливо машет знакомая девичья рука. Толкнув оконные створки, он впустил ветку в комнату. И тотчас в душное помещение дохнуло теплой свежестью позднего майского вечера. Поймав пугливо сопротивлявшиеся прутики, Виктор коснулся их губами, точно осторожно целуя хрупкие девичьи пальцы и опасаясь сделать им больно.
Под окном, на освещенном фонарями плацу, было тихо. Где-то за высоким забором отдаленно пропела сирена электропоезда, в гавани сипло гукнул трудяга-буксир. В кубрике понемногу затихали сдержанные голоса и смех вернувшихся из увольнения ребят. Время близилось к полуночи, а старший матрос Стефан Протопопов все еще задерживался на берегу.
Виктор оттолкнул обиженно закачавшуюся ветку. Сняв бескозырку, он облокотился на подоконник, подпер голову руками. Ветерок будто успокаивал его, остужая широкое, скуластое лицо и пошевеливая негустые стриженые, с челкой, волосы. Но ничто уже не могло унять появившейся злости на подчиненного матроса.
Стефан (или, как его попросту звали, Стофка) служил в команде на три месяца дольше других. Поэтому он не упускал возможности показать, что старшиной не стал лишь по случайному недоразумению. За ним прочно установилась репутация человека бесшабашного и с норовом. По мнению Полувалова, Стофка обладал манерами одесского ловеласа образца девяностых годов прошлого столетия: для большего сходства ему не хватало всего лишь канотье и болонки на поводке. Однажды старшина высказал эти соображения Протопопову; тот нисколько не оскорбился и сделал вид, что польщен таким сравнением как признанием исключительности его мужских достоинств. Стефан был высок, статен, красив. Кудрявые бакенбарды и усы придавали его лицу гусарски-отчаянное выражение. Держался он с такой самоуверенностью, которая нередко граничила с нахальством. Во всем, что касалось его флотской специальности, он был всеведущ как бог, и это позволяло ему держаться со старшиной на равных.
Когда куранты в динамике возвестили полночь, на лестничной клетке наконец раздались неторопливые шаги.
Оттолкнувшись от подоконника, старшина надел бескозырку и поправил бело-голубую повязку дежурного по команде. Старший матрос Стефан Протопопов, прикусив зеленую травинку, подошел к Полувалову как-то совсем по-домашнему, вразвалочку. Невинно улыбаясь, протянул смятую увольнительную записку.
От такой вольности старшина едва не вспылил. Он был на полголовы ниже рослого красавца Стофки, но зато шире в плечах и физически намного крепче. Старшина мог бы, если б захотел, заграбастать Стофку своими сильными ручищами и выжать, как штангу. Только в его положении ничего другого не оставалось, как побороть в себе это искушение.
– Рискуешь, – сказал Полувалов, недобро глядя из-под нависшей челки на Протопопова, – явился впритык.
Стофка принял его взгляд снисходительно, небрежно переступил с ноги на ногу и ответил:
– Сам понимаешь – весна, на берегу дорога́ каждая минута…
– Довод убедительный, но не на флоте.
– Что ж, тебе могу по секрету… – Стефан скорчил заговорщицкую рожу, воровато оглянулся на дверь, приложил палец к губам и полез в карман. – Гляди, старшина, – сказал он, протягивая фотографию. – Это ли не мадонна? Если бы ее увидал Рафаэль, он бы разрыдался от зависти, как ребенок…
– Очередная?!
– Нет, это совсем другое. Да ты посмотри, какая она!..
– Послушай, Стефан, – теряя терпение, начал распаляться старшина. – Что ты дурачишься? Корчишь из себя… Всю крышку рундука заляпал кинозвездами, а в центре – собственная фотокарточка. Позёр…
– «Таков мой организм, извольте мне простить…» – с полупоклоном продекламировал Стефан.
Зазвонил телефон.
– Испарись… – отмахиваясь от Стофки, потребовал старшина. Он вспомнил, что до сих пор не доложил дежурному по бригаде о прибытии увольнявшихся матросов с берега…
Стефан появился в кубрике с таким адмиральски значительным видом, которым, по его убеждению, можно было обратить на себя внимание ребят. У двери он слегка, но выразительно качнулся, приветственно махнул рукой куда-то в пространство и направился самоуверенной походкой к своей койке.
В просторном жилом помещении горел неяркий свет. Ребята спали, но некоторые еще тихонько переговаривались, ничуть не интересуясь Стофкиным появлением. Даже Мишка Канаков, новичок, это недоразумение на подводном флоте, как считал Стофка, позволил себе не оторваться от книжки, которую читал, высоко подложив под белобрысую голову подушку. Бесцеремонно повернув к себе книжную обложку, Протопопов скептически-осведомленно выпятил нижнюю губу, что означало: «И как только не надоест читать этакую муть».
Мишка терпеливо выждал, когда отпустят его книгу, и опять забегал глазами по строчкам.
Раздевшись, Стефан завалился на шумно запружинившую под ним койку. Он блаженно вытянул длинные ноги, подсунул под затылок ладони и зевнул. Но спать ему не хотелось.
– Слышь, титан мысли, – сказал он, не поворачивая головы и тем самым как бы подчеркивая то снисхождение, которое он оказывает Канакову, – знал бы ты, у какой я мадонны был сейчас на гранприеме. Это же мечта, поэма, сказка, божество… все равно что для тебя – лишняя кружка компота за обедом.
Мишка мельком скосил в сторону Протопопова грустные глаза и ничего не сказал. На его серьезном интеллигентном лице не выразилось ни любопытства, ни раздражения, В мыслях он, видимо, был слишком далеко от того, что занимало Стофкино воображение.
Не получив ответа, Стефан хмыкнул (мол, о чем говорить с салагой) и повернулся к Мишке спиной. Не успел он заснуть, как в кубрике вспыхнул яркий свет и пронзительно запиликала боцманская дудка.
– Подъем! – возбужденно пробасил Полувалов. – Корабль к бою и походу готовить. В море идем!
Стофка, отшвырнув одеяло, обрадованно вскочил. Подлодка долго не выходила в море. А от долгой береговой жизни у Стофки неизменно падало настроение и начинал портиться характер. Иное дело – море, там он мог показать себя. Оделся и собрал вещи Протопопов так быстро, что первым стал в строй. За спину у него была перекинута, будто автомат на ремне, старенькая гитара.
Вскинув на плечи рюкзаки и взяв чемоданы, моряки нестройным, ускоренным шагом двинулись на лодку.
– Не растягиваться, шире шаг, – вполголоса поторапливал Полувалов, то и дело поглядывая на часы.
Миновав плац, вышли на шоссе, ведущее через перелесок прямо к пирсу. Протопопов, хотя и не слишком торопился, не отставал все-таки от других. Он возбужденно прислушивался и поглядывал по сторонам. В ближних кустах оглушительно щелкали соловьи, как бы приглашая послушать их. Стефан улыбался не то соловьям, не то приятным воспоминаниям. Полная луна, казалось, высвечивала и оттеняла каждую травинку и каждый листок на распускавшихся ветках. Пахло весенней теплынью, подсыхавшей землей и свежим ветром, который осторожно дул по временам с моря. Деревья по сторонам дороги будто расступались, пропуская молчаливо шагавшую колонну матросов. Шаги по асфальту раздавались гулко, значительно… Стофке представлялось, что этому движению не будет конца и что все они вечно будут шагать на маячившие где-то за деревьями портовые огни, нисколько к ним не приближаясь. И соловьи будут петь…
Но вот лес кончился, и шаги мягко зазвучали по деревянному настилу пирса. Протопопов увидел свой корабль. Покатое в боках, мощное тело подлодки походило на загарпуненную тушу кита, которую на швартовых притянули к причальной стенке. Этот кит будто бы притаился, выжидая лишь случая, чтобы разорвать мешавшие ему путы и снова уйти в море, на глубину…
Матросы гуськом взбегали по трапу на борт и торопливо спускались внутрь лодки. Тишина корабельных отсеков нарушилась голосами, пением стальных паёлов под ногами и хлопками открываемых дверей и люков.
В отсеках стоял полумрак. Но вот защелкали пакетники. В матовом свете плафонов обнажился организм подлодки: толстые, будто утробные кишки, трубопроводы и тонкие, напоминающие венозные переплетения, линии электропроводки.
Прошло несколько минут, и, сотрясая корпус, заработали на холостом ходу главные дизеля. Механизмы пришли в движение, на приборах замигали разноцветные контрольные лампочки.
Седьмой отсек был довольно небольшим, тесноватым, но зато вполне спокойным и едва ли не самым уютным помещением на лодке. В самой корме виднелись трубы торпедных аппаратов с навесными приборами стрельбы и со звездами на крышках. Вдоль бортов протянулись койки. Все свободные углы заполнены прорезиненными водолазными сумками, деревянными ящиками и жестяными банками. Создавалось впечатление, что людям здесь ни пройти, ни развернуться без того, чтобы не задеть друг друга. Но каждый из них знал свое место и свои обязанности на любой случай корабельной жизни. Когда лодку готовили к выходу в море, в отсеках не было толкотни, а тем более – лишних слов. Виктор со Стофкой сразу же втиснулись в узкий промежуток между аппаратами и стали проверять механизмы. Михаил Канаков занялся креплением банок и ящиков по-походному.
В команде торпедистов Михаил служил меньше года. И хотя давно сдал все положенные зачеты, на равных со всеми стоял ходовую вахту и носил на груди значок специалиста третьего класса, он до сих пор не избавился от опеки со стороны Полувалова и Протопопова. В глазах старшины он был нормальным и толковым парнем, а по мнению Стофки – «полнейшим лопухом и чистоплюем, каких с флота гнать надо».
О «старичках» Мишка имел собственное мнение. Это позволяло ценить искреннее дружелюбие одного из них и не замечать самодовольную заносчивость другого. Мишка любил читать, особенно книги по кораблестроению. Он был не слишком разговорчив и немного стеснителен, как человек, не спеша и основательно привыкающий к новому для себя образу жизни.
Протопопова постоянно в нем раздражала подчеркнутая аккуратность. Но Михаил чувствовал себя неприятно, если роба на нем не поглажена, ботинки не вычищены до блеска, а волосы тщательно не расчесаны на пробор.
Многим казалось неправдоподобным, что после первого курса можно по своей охоте уйти из института, как это сделал Канаков, и попроситься служить на флоте. Особенно этого никак не мог понять Протопопов, который завалил вступительные экзамены в одесскую мореходку. Но Михаил знал, что делал…
Студенческая наука давалась ему без особого труда. Но, размышляя о своем призвании, он пришел к неожиданному выводу: прежде чем строить корабли, нужно узнать, какое оно, море… И ни разу еще Канаков не пожалел о том, что́ сделал вопреки отцовской воле, материнским слезам и недоумению товарищей.
Басовито и пронзительно, будто напрягаясь всем своим электрическим нутром, загудел корабельный ревун.
– У, душегуб, – простонал Стофка и накинул на него пилотку, – чтоб ты охрип или подавился!
– Швартовой команде наверх! – невозмутимо скомандовал Виктор, но в его голосе можно было угадать плохо скрытое раздражение Стофкиной вольностью.
Мишка выдернул из-под койки оранжевый спасательный жилет и вслед за Протопоповым побежал на верхнюю палубу. Он спешил, надеясь угнаться за проворным Стофкой, и потому то и дело на что-нибудь натыкался.
Швартовая команда выстроилась на корме. Мишка потянул носом свежий воздух, посмотрел на звезды, на деревья, подступавшие стеной почти к самому пирсу, и почувствовал себя счастливейшим человеком. Показалось, что сама Вселенная раскрылась перед ним, точно редкостная книга, которую предстояло запоем прочитать от первой до последней страницы. Хотелось дольше смотреть на эту необыкновенную ночь, чтобы потом вспомнить ее где-нибудь на глубине…
Швартовая петля, сброшенная с пирса, глухо шлепнула по воде.
– Лопух, – с язвительной душевностью сказал Стофка Михаилу, – швартовый надо с ходу подхватывать, чтоб мазутом не испачкать в воде.
– Оботрем, – примирительно ответил Мишка, вытаскивая хлопающий по борту мокрый трос.
– О собственные штаны, – посоветовал Стофка.
Канаков притворно вздохнул:
– Я бы предпочел о ваши, все равно их стирать надо.
– Молодой еще, – напомнил Стефан. Прищурив глаз, скривив рот, он по-пиратски внушительно посулил: – Будешь указывать старшим – на рею за уши вздерну. Просохнешь – поумнеешь.
Мишка промолчал: испачканный мазутом капроновый трос оставался на его совести. Вдвоем они быстро смотали трос на вьюшку и вновь стали лицом к борту.
В душе Мишка был недоволен собой. Стоило ли препираться с Протопоповым, чтобы потом самого себя упрекнуть в несерьезности. Но его будто подталкивал кто перечить каждому Стофкиному слову. Мишка считал себя человеком не гордым, когда был смысл у кого-то поучиться делу. Только Стофка не упускал случая вместе с дельным советом выказать и свое моряцкое превосходство. А этого Михаил терпеть не мог.
Под палубой надрывно завыли электромоторы. Спустя мгновение взбурлила у бортов вода. Пирс медленно стал отходить в сторону. На середине гавани лодка увеличила ход, и ветер сильнее задышал в лицо.
«Прощай, земля! Здравствуй, море!» – восторженно подумал Михаил и посмотрел на Стофку, ожидая увидеть на его лице такую же радость. Но Стофка был снисходительно спокоен.
Чихнув и кашлянув, заработали дизеля. С мостика дали команду «Всем вниз». Держась за поручни, Канаков соскользнул в центральный, почти не касаясь ногами перекладин трапа. И остался доволен собой. Такой метод спуска считался на лодке коронным номером, привилегией «старичков» перед новичками. «Здорово получилось!» – только успел подумать Канаков, как на него сверху всей тяжестью обрушился Протопопов.
– У трапа не спать, – бросил он небрежно и насмешливо, помогая Михаилу подняться.
– Можно и поаккуратней, – ответил Михаил, потирая ушибленное плечо, – собою не управляет лишь мешок с опилками, если его сверху сбросить.
– Зато на опилки приятнее падать, – язвительно улыбнулся Стефан. – В другой раз побыстрей от трапа отбегай. Понял?
– Вполне. В следующий раз пропущу вас вперед.
Канаков пошел в корму, снимая на ходу спасательный жилет и поправляя воротник.
В четвертом отсеке он увидел старшину второй статьи Никиту Корзуна, комсорга лодки. Тот возился у рундучка, в котором помещалась корабельная библиотека, и никак не мог отомкнуть замок.
– Заело? – полюбопытствовал Михаил.
– А, чтоб тебя… – Старшина яростно дернул крышку, и рундук открылся. – Вот так каждый раз, – пожаловался он Михаилу, – и запасной никак не подберу, и починить не удается.
– Можно взглянуть? – попросил Канаков.
– Валяй, – согласился Корзун, – только потом сам закроешь. Ключ отдашь лично мне. – И ушел, прихватив с собою какой-то потрепанный томик.
Недавно библиотечку обновили, и Михаил принялся не спеша перебирать книжки. Ему вспомнилась отцовская библиотека со множеством редких изданий. Мишка с детства любил копаться на книжных полках, выискивая что-нибудь интересное. В кабинете отца стоял широченный, из темного резного дуба письменный стол, на нем – бронзовая, под зеленым абажуром настольная лампа.
«Очень удобный стол и приятная лампа», – подумал Мишка, сидя перед рундуком на корточках.
Отец держался с ним просто и доверчиво, как с хорошим приятелем. Они любили по вечерам усаживаться за общий письменный стол и, нисколько не мешая друг другу, заниматься своими делами. И, несмотря на то что один был крупным ученым, а другой всего лишь студентом-первокурсником, оба они, отец и сын, считали себя коллегами и друзьями. Частенько спорили, но никогда не ссорились. Перед выходом в море Михаил отправил отцу письмо, где обстоятельно рассказывал, что он передумал и перечувствовал за то время, что они не виделись.
Он представлял, как к ним позвонит почтальон. Если это произойдет днем, отец будет на работе. А мать, наверное, будет сидеть в гостиной. Она отложит в сторону вязанье. Опираясь на костыли и переставляя негнущиеся ноги, направится в прихожую. Потом вынет из ящика несколько газет и между ними обнаружит конверт со знакомым треугольным штемпелем «Матросское. Бесплатно». Лицо ее просияет, глаза заблестят. Она вернется в комнату и, вскрыв конверт, начнет читать.
– Миша… Мишенька… Мишутка… – станет твердить с разными интонациями в голосе, по мере того как что-то ее будет настораживать, пугать или радовать. Михаил знал, что не было такого свободного дня или такой свободной минуты, когда бы мать его, Софья Никодимовна, не хотела поговорить о нем либо с отцом, либо с домработницей Варварой, женщиной пожилой и ворчливой.
Михаил очень любил свою мать и всячески старался скрыть, как он жалеет ее. Слишком дорогой ценой пришлось ей, бывшей актрисе, заплатить за его появление на свет. Она перенесла в Ленинграде тяжелую блокадную зиму, болела тифом, и врачи не советовали ей оставлять ребенка. Она же настояла на своем. Михаил родился вполне здоровым, у нее же после родов отнялись ноги.
И все-таки она была горда и счастлива своим трудным материнством. Михаила считала идеальным сыном – вежливым, предупредительным, скромным и, разумеется, талантливым. Михаилу всегда было неловко оттого, что мать едва ли не боготворила его. Но он понимал ее и умел прощать эту женскую слабость.
…Дочитав письмо, мать дотянется до телефона, который стоит на столике, и наберет нужный номер. Секретарша отца тотчас узнает ее голос и скажет, что академик занят, проводит важное совещание, но она непременно передаст ему записку, в которой сообщит о письме сына.
Не пройдет и пяти минут, как в квартире настойчиво зазвонит телефон. Мать снимет трубку и услышит знакомый глуховатый голос. «Софья, будь добра, – скажет отец, – прочти, что он пишет». Она станет читать. Отец, как всегда в таких случаях, будет покряхтывать, погмыкивать, некоторые места попросит повторить. Потом, наверное, скажет, как говорил когда-то: «Так-так… Молодой Декарт… Прежде чем утвердить себя на избранном поприще, он сперва усомнился в нем. Затем сомнения проверил практикой и не спешит сказать себе «да». Вот что такое терпение и мужество юных! Не правда ли, Софья?» «Да, да…» – скажет счастливая мать. Отец помедлит, поправляя очки, и попросит: «Если тебе не трудно, положи письмо на мой стол, лучше под стекло. И вот еще что: предупреди Варвару, пускай она в кабинете до моего прихода ничего не трогает. Она такая рассеянная…»
Прошел месяц. На этот раз лодка далеко ушла от базы. Начались шторма. Взбесившийся океан словно выворачивал свое нутро наизнанку. Пропал горизонт. Само небо, казалось, легло на воду… Все перемешалось в шквальной толчее дождя и ветра.
Наконец дали команду на погружение. Спасая людей от опостылевшей качки, лодка пошла на глубину. Прерывистые басы дизелей сменились заунывным пением электромоторов. И чем дальше отодвигался гул волны, тем звучней в отсеках тишина и сами звуки резче. Забортное давление стиснуло корпус лодки, словно динамометр, натужно разворачивая стрелку глубиномера.
В центральном посту сумрачно, душно и влажно. Сидя на рундуке за пультом управления горизонтальными рулями, Полувалов держал заданную глубину. Он изучил систему рулевых приводов почти так же, как торпеду. И всегда бывал рад, когда в море ему разрешали подменить на этой вахте боцмана.
Старшина глядел на изогнутую трубку дифферентомера[7]7
Дифферентомер – прибор для измерения уровня, аналогичный плотничьему ватерпасу.
[Закрыть], по которой ходил зыбкий пузырек воздуха. Этот пузырек нужно то и дело подгонять под визирную риску на шкале с отметкой «ноль градусов». Непосвященному человеку такая однообразная работа могла бы показаться утомительной и скучной. Но Виктор находил в ней скрытое наслаждение, оттого что мог себя представить чуть ли не властителем морских глубин. У него было достаточно воображения, чтобы в металле приборов и механизмов почувствовать живой, чуткий организм корабля. Ему казалось, что он ощущает корабль, как собственное тело. Тысячи подводных струй норовили увести лодку вверх или вниз, но стоило лишь слегка тронуть штурвал гидропривода, как в действие мгновенно приходили горизонтальные рули. И корабль сопротивлялся мчавшимся на него потокам воды.
Скрипнула крышка лаза, и в отсек грузно просунулся командир лодки капитан второго ранга Соболев. Это был высокий, плотный человек средних лет, имевший привычку говорить мало, но зато всегда веско и значительно. По-макаровски расклиненная надвое густая борода придавала его лицу неприступное, сердитое выражение.
Когда Соболев, обойдя посты, оказался у Полувалова за спиной, Виктор невольно почувствовал пристальный командирский взгляд. И ему стало немного не по себе. Он обернулся. Командир глядел мимо Виктора, куда-то в сторону прикрепленного к борту глубиномера. «Неужели что-нибудь не так?..» – забеспокоился старшина.
Командир опустил на его плечо свою увесистую, словно совковая лопата, ладонь и, как бы разрешая все сомнения, обронил:
– Добро.
Виктор почувствовал облегчение. Для всей команды это слово приобретало смысл высшей похвалы. Но командир все не уходил, о чем-то сосредоточенно размышляя.
«Беспокоится борода, – решил Виктор, – обстановка сложная, штормит…»
У Виктора были свои заботы. С утра он лазал с переносной лампой по самым глухим и неудобным закуткам отсека, старательно отыскивая рыжие, как грибы в лесу, пятна ржавчины. Канаков с Протопоповым терпеливо ходили следом и замазывали ржавчину суриком. Втроем они работали около двух часов, пока Виктору не пришло время заступать на вахту.
Старшина стянул с себя комбинезон, достал из рундучка новую пилотку, переменил воротничок и отправился в центральный. В дизельном отсеке его остановил моторист Коля Пашуков и, весело хохотнув, принялся рассказывать о том, как накануне Протопопов «мастерски прикупил» доверчивого Мишку. Но протопоповские шутки Полувалова не привели в восторг. Про себя он решил серьезно поговорить со Стофкой по поводу его бесконечных подначек и розыгрышей. Отстояв вахту, Виктор направился в кормовой кубрик. Когда он вошел, Канаков на правах бачкового уже подкидывал желающим добавку.
Никита Корзун призывно помахал Виктору ложкой.
– Как на вахте?
– Получил «добро» от кэпа.
Никита подвинулся на скамье, уступая место другу. На его широком, бровастом, с крупным носом лице изобразилась довольная улыбка.
– Ну, старик, твои дела в порядке.
– Если бы не этот… – Виктор кивнул в сторону сидевшего за соседним столом Протопопова.
– Опять что-нибудь отколол? – деловито поинтересовался Никита, не переставая жевать.
– Представь, – с раздражением отвечал Виктор, – подзывает Канакова: «Помоги, Мишель, дизель с фундамента сдвинуть, – нужно гребной вал отцентровать». Тот, как всегда, рад стараться. Подсунули вдвоем под станину ломики – и давай… Протопопов только кряхтит для виду, а Мишка жмет вовсю. Не догадался, зелень, что дизель к фундаменту намертво болтами прикручен.
Не сдержавшись, Никита прыснул.
– Витек, это же обыкновенная подначка, – попытался он успокоить друга, – так сказать, в духе морских традиций…
– Да где тут традиции? – продолжал возмущаться старшина. – И еще этот Канаков… развесил уши.
– Кончай, не заводись… – Никита примиряюще хлопнул товарища по плечу. – Пошли покурим.
Вдвоем они уселись на рундуке. Когда лодка под водой, курить, разумеется, нельзя. Воздуха и так в обрез. Но в положенное время вполне можно насладиться если не табачным дымом, то полной неподвижностью. Вот так: ни о чем не думать и ничего не говорить, насколько это возможно. Просто посидеть рядом.
От взаимного молчания они нисколько не испытывали неудобства или стеснительности, потому что были друзьями детства и один знал другого не хуже, чем самого себя. В Москве жили по соседству, сидели в школе за одной партой. Закончив техникум, работали на одном заводе. И на флот вместе пошли. Только служба подходила к концу, и впервые друзья на своем пути увидели развилку, где им предстояло расстаться. Один мечтал вернуться домой, а другой никак не мог распрощаться с морем.
– Эх, Никита, – говорил в сердцах Виктор, – неужели на берегу подходящего дела не сыщется?
– Не, Витек, – отвечал Никита, – я решил пока на сверхсрочную. Через годик в училище бумаги подам. Это уж точно.
– А при заводе открыли вечерний институт, – не терял надежды Виктор. – Как раз по прежней специальности факультет есть. Да и ребята ждут в цеху.
– Ну при чем здесь ребята, Витек? – усмехнулся Никита. – Знаю, кто тебя ждет…
Виктор неизменно смущался, как только ему напоминали о девушке, которую он любил. Говорить об этом не хотелось даже с Никитой, хотя тот давно знал Наташу. Она работала на том же самом заводе.
В последних письмах Виктор вполне определенно договорился со своей девушкой, что они поженятся нынешней осенью, как только кончится срок его службы. Наташа писала, что родители не возражают и что «потихоньку» начали уже готовиться к их свадьбе. Это известие приятно удивило Виктора. Временами его охватывала затаенная радость от сознания того, что они скоро поженятся. Вот и сейчас, стоило лишь приятелю намекнуть о Наташе, Виктор смутился и замолчал.
После ужина кормовой отсек затих. По-прежнему нудно гудели за переборкой электродвигатели. Чуть вибрировал стальной корпус. Протопопов лежал на койке, разглядывая привинченную к изголовью фотографию своей девушки. «И все-таки она чем-то похожа на рафаэлевскую мадонну, – размышлял Стефан. – Эта линия губ, овал подбородка, прямой и тонкий нос… А главное – во всем послушна и доверчива, как ребенок». Вспомнив свою последнюю встречу с ней на берегу и все, что между ними было, он мечтательно вздохнул.
Память уносила его в базовый матросский клуб, где по субботам устраивались танцы и где он чувствовал себя завзятым светским львом. Казалось, вот он входит в огромный зал, небрежно раздвигая плечом танцующих, а навстречу спешит она, его Светлана… И не в силах сопротивляться воображению, Стефан блаженно закрывает глаза, наслаждаясь приятными мыслями.
Тишину отсека нарушил Канаков. Погремел в ящике гаечными ключами, громогласно, точно ему забили ноздри табаком, чихнул несколько раз и принялся тереть наждачной бумагой латунные бирки.
Стефан открыл глаза и поморщился от неприятных, раздражающих звуков, спрыгнул с койки, примял пятерней вздыбившуюся шевелюру и потянулся к своей гитаре.
– Эх, мам-моя!.. – Стефан брякнул струнами. – После ужина люди живут прекрасно. Мишель, что ты пылишь и топчешься, как лошадь на ипподроме?
– Я же вам не мешаю молиться, – ответил Мишка, откровенно намекая на «мадонну».
– Мне – нет, а моим родным старшинам ты мешаешь думать. Соображай.
– Анархист, – буркнул Виктор.
Никита погрозил Стофке кулаком.
– Захлопни кингстон и сыграй…
– Для начальства – хоть головой в унитаз. Только прикажите.
– Сделай милость…
Стефан, выставив локоть, поправил пилотку, оглянулся, примеряясь, на что бы присесть, и попятился, оттопырив зад, к скамье. Осторожно сел и с блаженной улыбкой вздохнул.
Он заиграл какой-то романс, старинный и грустный. И чем дольше играл, тем выразительней становилось его лицо, красивое и задумчивое. Теперь уже Стофка не притворялся. Виктор это понимал. И тем более показалось странным, когда Протопопов запел песню, совсем не подходящую к случаю. С непонятной жестокостью Стефан дергал струны и выговаривал слова:
