Текст книги "Минная гавань"
Автор книги: Юрий Баранов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 24 страниц)
– Это не меняет сути дела.
– Ты любишь другую?..
– Если хочешь откровенно – да.
– Если хочу… Вот видишь, ты тоже не святой.
– Ты не ответила.
– Решай сам, удерживать не стану.
– Вот и отлично. Все хлопоты в связи с этим я беру на себя.
Ледорубов вынул из кармана ставший уже ненужным ключ от квартиры, положил его на буфет и, кивнув на прощание, направился к выходу.
Тамара стояла на прежнем месте, терзая розу. Лицо ее сделалось бледным.
Выйдя на улицу, Захар вздохнул с такой легкостью, словно вынырнул из мутной воды. Теперь оставались одни формальности: подать заявление о разводе и дожидаться того дня, когда в суде состоится слушание их дела. Он решил, что отныне никаких препятствий к тому, чтобы окончательно порвать с Тамарой, уже не существует.
Ледорубов отправился к себе домой, на Литейный. По пути зашел в гастроном, взял бутылку «Столичной», коробку яиц, полкило докторской колбасы. Можно было бы несколько остановок проехать на троллейбусе, но он решил пройтись пешком. Торопиться было некуда.
Миновав подворотню с высоким арочным сводом, он очутился в знакомом дворе. Шли годы, но здесь будто ничего не менялось. Как и прежде, старожилы в обветшалой беседке забивали «козла», копались в песочнице малыши, бухал на волейбольной площадке мяч и сохло на веревках чье-то белье. В подъезде привычно пахло сыростью и кислятиной. Лифт не работал. Пришлось пешком подниматься на пятый этаж.
Захар отомкнул ключом замок и толкнул дверь, издавшую знакомый, ласкающий ухо скрип. В прихожей горел свет.
«Неужели брат приехал?» – мгновенно озарила догадка. И он поспешил по коридору в бывший отцовский кабинет, откуда раздался звук выдвигаемого ящика.
В комнате Ледорубов увидал широченную голую спину по пояс раздетого человека, который возился у письменного стола с какими-то бумагами. Заслышав шаги, тот обернулся. Перед Захаром стоял незнакомый верзила с густой рыжеватой бородой, с отпущенными по краям лысины волосами. И только глаза, внимательные и чуть раскосые… Валеркины глаза!
Братья бросились друг к другу и крепко схватились, будто собираясь бороться.
– Задушишь, медведь, – простонал Захар, когда первый порыв восторга прошел.
– Братишка!.. – все не отпускал его старший брат, тиская в своих ручищах.
Наглядевшись друг на друга и успокоившись, братья принялись накрывать на стол. По-холостяцки невзыскательно отварили молодую картошку, поджарили яичницу с колбасой, очистили селедку, нарезали помидоры, распечатали бутылку «Столичной».
Засиделись далеко за полночь. Поведал Захар брату о своей последней встрече с Тамарой и о твердом намерении с ней расстаться. Валерий курил трубку и сочувственно кивал.
– Ну что ж, – степенно сказал он, выслушав исповедь брата, – не ошибается лишь тот, кто не живет. А Тамара твоя – дрянь. Если говорить откровенно, она мне с первого раза не понравилась. Слишком манерная, выхоленная, как цирковая лошадь, а в сущности – дура, как и большинство баб. Оно и к лучшему, что у вас нет детей. Расстанетесь безо всяких угрызений совести, да и разведут по обоюдному согласию в момент. – Выколотив трубку, снова набил ее душистым табаком. – А как с Ириной у тебя, если не секрет?
– Пока, собственно, никак, – признался Захар. – Но надежды не теряю.
– И все-таки теперь-то уж семь раз отмерь…
– Сам чего не женишься?
Выпустив густой клуб дыма, Валерий отвел в сторону трубку, пристально поглядел в угол комнаты и сказал, будто обращаясь к кому-то третьему:
– Да куда уж мне! Два года прошло, как пятый десяток разменял. Матереть начал, как вожак ездовой собачьей упряжки. Привык я бобылем жить в Арктике. Считай, аборигеном становлюсь.
– Но не вечно же ты по своим зимовкам будешь мотаться.
– Сколько смогу. На здоровье пока не жалуюсь, работа нравится. Чего ж мне еще?
– Ты надолго приехал?
– Положен трехмесячный отпуск. А потом – на Землю Франца-Иосифа, снова начальником станции.
В окнах уже забрезжил рассвет, а братья все еще сидели за столом.
Уснули под утро. Затрезвонил будильник, предусмотрительно поставленный на пять часов.
– Пора к своим, – сказал Захар, поднимаясь. – Будущей ночью войдем в Неву, а послезавтра приходи на берег: платочком помашешь.
– Свидимся еще?
– Едва ли. Парад, потом салют. И снова снимаемся с якоря.
– Давай провожу тебя, что ли…
Братья вышли из дому и зашагали по пустынной в этот ранний час улице в сторону Невы. Накануне Ледорубов распорядился, чтобы за ним выслали к ближайшей от его дома пристани мотобот. Говорить уже больше ни о чем не хотелось, шли молча.
Отчего-то припомнилось детство, когда он, Захар Ледорубов, учился в младшем классе нахимовского училища. С каким нетерпением ждали воспитанники выходного дня, чтобы, получив увольнительную записку, вырваться в город. Захар неизменно торопился домой, где его ждал старший брат: Валерий к тому времени был уже взрослым, вполне самостоятельным человеком. Он работал на заводе и учился в вечернем институте. После всех испытаний военного лихолетья, выпавшего на их долю, они, казалось, и минуты не могли прожить друг без друга: вместе ходили на стадион или в кино, бродили по залам Эрмитажа, ездили за город. А потом, вернувшись домой, чистили картошку, жарили колбасу, весело, неистово пели и дурачились от души. Какой простой и ясной представлялась тогда жизнь: в училище за него все заботы брал на себя ротный старшина, а дома – родной брат. Нигде невозможно было заблудиться, сойти с избранного пути… Когда кончался срок увольнения, старший брат всегда провожал его до самых дверей училища. Они шагали рядом, большой и маленький, довольные весело прожитым днем, ласковым погожим вечером и просто тем, что были вместе.
Пожалуй, то была самая прекрасная пора их жизни. Они не предполагали, что настанет время, когда разбросает их судьба в разные стороны, за тысячи километров друг от друга. А что было потом?.. Захар не мог бы пожаловаться на немилость к нему судьбы. В основном он достиг всего к чему стремился. Но и его неудачи изрядно потрепали. Валерий это понимал и душой болел за младшего брата. Верилось: будь они вместе, не пришлось бы Захару «наломать» столько дров в личной жизни.
И вот спустя годы снова провожал его старший брат. Мудрый, спокойный и сильный, он верно направлял его путь, не давая заблудиться в лабиринте неведомых житейских перекрестков…
На пристани Захара дожидался Олег Стыков. Подняв ворот бушлата, он расхаживал около притянутого к берегу мотобота и курил. Увидев командира, швырнул в воду окурок, опустил ворот.
Взглянув на прощание друг на друга, братья грустно улыбнулись и крепко обнялись.
Стуча мотором, мотобот пошел по Неве. Солнце всходило над крышами, разгоняя утреннюю дымку. Вода подернулась мелкой рябью. Из-под руки Захар глядел на берег до тех пор, пока за поворотом не скрылась фигура большого бородатого человека в плаще и шляпе…
В тот день, когда на Неве должен был состояться морской парад, Захар Ледорубов поднялся чуть свет. Решил для верности еще раз осмотреть свое корабельное хозяйство. Прошлой ночью тральщик прошел под разводными мостами и теперь стоял на якоре в кильватерном строю кораблей напротив Зимнего дворца. Несмотря на ранний час, вдоль гранитных набережных начинали собираться люди. Казалось, что все они глядят именно на его тральщик, оценивая парадную готовность наподобие авторитетной главкомовской инспекции. Это придавало Захару ощущение легкого волнения и бодрости. Сопровождаемый боцманом, он шел вдоль борта, оглядывая каждый закуток. И на что бы ни бросал взгляд – везде чувствовался праздник. Палуба и надстройка сияли свежей краской. Иллюминаторы надраены до зеркального отражения. Над головой с легким шелестом полоскались флаги расцвечивания.
– Пять баллов, Семен Потапович, – похвалил боцмана Ледорубов, – хоть приборку сегодня отменяй.
– А как же иначе, Захар Никитич, – польщенно просветлев, отвечал боцман. – Стоим на виду у всего Ленинграда.
– Вы правы. Один вид как-то возвышает, облагораживает. – И Захар широко развел руки, как бы собираясь обнять утреннюю панораму родного города.
– Вы ленинградец? – поинтересовался боцман.
– Урожденный, – сказал Захар, испытывая при этом особую гордость, будто сам он принадлежал к какой-то очень именитой, древней фамилии.
– А у меня здесь батя воевал, – припомнил Глушко. – Вон там, на площади, около Исаакия, – он показал рукой, – стояла его зенитная батарея. На том самом месте осколком батю гвоздануло, да так крепко, что еле выжил.
– Мой отец воевал под Пулковом, – отозвался Захар на откровение боцмана. – Погиб в первом же бою. Мать умерла в блокаду. Так что мы вдвоем с братом горе мыкали. Но ничего, выжили. А вот родители наши…
– Светлая им память, – боцман вздохнул. – Вот потому-то вдвойне люб нам этот город.
Захар кивнул. Они снова пошли рядом, продолжая осматривать корабельные надстройки.
Незадолго до общего построения команды Захар спустился в свою каюту. Надел белую парадную тужурку, подпоясался ремнем, на котором бряцал кортик. И хотя минувшей ночью соснуть удалось не больше двух часов, усталости не чувствовал. Был необычайно подвижен и бодр, словно испил чудодейственного бальзама. Родной ленинградский воздух действовал на него благотворно…
К своим командирским обязанностям Ледорубов привык довольно быстро. Ответственность за корабль и людей придала ему новые силы. У него возникла необычайная жажда деятельности, как у всякого человека, наконец-то почувствовавшего себя на своем месте. Отказавшись от выгодного предложения Жаркова, Захар не испытывал ни малейшего сожаления оттого, что упустил возможность вернуться к более спокойной жизни. Именно эта суетная, полная тревог и забот корабельная служба более всего соответствовала его заветным желаниям. Он в полной мере почувствовал себя на корабле хозяином, слово которого, как наиболее опытного, знающего, является решающим и священным. Это ощущение кровного родства со всем организмом корабля требовало от него быть взыскательным прежде всего по отношению к самому себе. И чем строже судил Захар каждый свой шаг, тем люди больше доверяли ему.
В дверь каюты постучали. Посыльный матрос доложил, что команда построена. Надев фуражку, Захар вышел на палубу. Застывшие в шеренгах моряки встретили его дружным приветствием. Ледорубов пожал руку офицерам и встал на правом фланге.
Парад начался. Набережные по обеим сторонам реки были полны народа. Тысячи глаз сопровождали белоснежный адмиральский катер, который мчался вдоль строя кораблей, вспенивая воду. Ледорубовский тральщик стоял за эскадренным миноносцем. Когда соседний экипаж начал отвечать на приветствие командующего парадом, Захар подошел к трапу и стал рядом с вахтенным офицером.
Вот катер отвалил от эсминца и, сопровождаемый звуками оркестра, помчался к тральщику. Как только стих мощный рев катерного мотора и невысокого роста, плотный адмирал приготовился шагнуть на трап, Захар скомандовал «Смирно». Строй застыл как литой. На лицах ни единый мускул не дрогнет. И только теплый июльский ветер нежно трепал черные ленточки бескозырок да игриво поддевал голубые воротники.
Адмирал взошел на борт. Крепким рукопожатием поздоровался с Ледорубовым. Обращаясь к экипажу, сказал громко и бодро:
– Здравствуйте, товарищи моряки!
Строй дружно ответил на приветствие.
– Поздравляю вас, – продолжал командующий, – с Днем Военно-Морского Флота Союза Советских Социалистических Республик!
И мощной волной понеслось над Невой матросское «ура».
Адмиральский катер устремился дальше.
После официальной части, как обычно, начался водноспортивный праздник. Стоя в строю, Ледорубов глядел, как из пролетов моста Лейтенанта Шмидта на бешеной скорости выскакивали катера с трепетавшими на древках флагами. Поднимая волну, они мчались мимо боевых кораблей, набережных, трибун. И люди махали руками, улыбались.
Не успели катера скрыться за Дворцовым мостом, как вдогонку им, сотрясая воздух гулом турбин, устремились корабли на воздушных подушках, за ними понеслись катера на подводных крыльях.
Когда взгляды людей были прикованы к дегазационному судну, извергавшему из брандспойтов мощные водяные струи, по ступенькам набережной, прямо из воды, начали подниматься морские пехотинцы. Они были в кислородных шлем-масках, с автоматами на груди. Отбивая тяжелый шаг, десантники двинулись мимо трибун. И поплыло над их головами, будто парус, огромное бело-голубое полотнище флага…
Снова память уносила Захара Ледорубова в далекое детство. Это было последнее мирное лето. Вместе о отцом и старшим братом он ходил на Неву смотреть боевые корабли. В большие праздники на набережной всегда бывало многолюдно. Но отец сильными руками поднимал его кверху, сажал себе на плечи, и тогда, казалось, уже не было человека выше Захара…
С тех пор в памяти сгладились многие подробности. Сохранилось только какое-то теплое, щемящее сердце чувство детской зависти к матросам, расхаживавшим по палубам разукрашенных флагами кораблей. После войны они с братом не изменили давней семейной традиции – по большим праздникам продолжали ходить на Неву. Мечталось о дальних морях, о белых парусах над волнами. Большой и прекрасный мир, увиденный когда-то с высоты отцовского плеча, неудержимо манил, звал к себе. Возможно, с той самой поры и не мыслил себя Захар никем иным, кроме как моряком…
После обеда Ледорубов часть команды уволил на берег, остальным разрешил отдыхать. Матросы собрались на палубе у обреза с водой: курили, разговаривали. Потом Савва Лещихин принес баян, а еще два моряка пристроились рядом с гитарами. Начался один из тех импровизированных концертов, когда никого не нужно упрашивать спеть или сплясать. На палубе стало тесно и весело.
Чтобы никого не смущать своим присутствием, Ледорубов выбрался из плотного матросского круга и направился в каюту. По пути заглянул в боевую рубку. Там было прохладно и тихо. Шум веселившихся на палубе матросов через толстые броневые стены еле проникал. Захар впервые за весь день почувствовал усталость. Он посидел немного в жестком кресле, предавшись какой-то нудной, отупляющей меланхолии. Потом, чтобы взбодриться, встал и прильнул к окулярам дальномера, наведя их на берег. Промелькнули чугунные перила моста, серый гранит набережной… И тотчас Захар вздрогнул: будто в двух шагах от себя, он увидел Тамару. Жена была в легком платье с небольшим вырезом на груди, через плечо перекинута на ремне изящная белая сумочка. Захар испытывал такое ощущение, словно встретился с Тамарой глазами. Поразило ее лицо. Обычно немного капризное, манерное, теперь оно казалось каким-то растерянным и грустным.
«Как она здесь очутилась? – размышлял Захар. – Пришла случайно или каким-то образом узнала, что я именно на этом корабле?.. Впрочем, ей мог сказать об этом Волнянский: уж он-то чего только не разнюхает… Но зачем она все-таки пришла? – продолжал Захар строить предположения. – Надеется каким-то образом со мной встретиться или просто так? Может, все-таки сожалеет, что слишком поспешно согласилась на развод?..»
Откуда-то появился Волнянский с мороженым в руках. Тамара брезгливо поморщилась, когда тот протянул ей одну пачку. Было хорошо видно, как Волнянский не то о чем-то спрашивал ее, не то уговаривал. Она отвечала, не глядя на него. Потом Тамара повернулась и быстро пошла по набережной. Волнянский сунул мороженое какому-то подвернувшемуся мальчишке и поспешил вслед за Тамарой. Захар отчетливо видел, как она села в свою серую «Волгу» и захлопнула дверцу перед носом Альфреда. Машина сорвалась с места и помчалась по набережной в сторону дворца.
Захару теперь было безразлично, кто и с каким успехом волочился за его женой. Просто ему сделалось обидно и горько за свои некогда радужные иллюзии.
«Ничего, – успокаивал он себя пришедшими на ум словами брата, – не ошибается лишь тот, кто не живет…»
Вечером город показался еще прекраснее. Зажглись огни иллюминаций. Обозначенные горящими лампочками контуры кораблей повторились в черном зеркале воды. Все так же людно было на невских набережных.
В назначенный час небо украсилось разноцветьем ракет. Задрожал воздух от залпов артиллерийского салюта. Город еще праздновал. Но Захар уже почувствовал себя озабоченным привычными корабельными делами. За полночь, когда разведут мосты, ему предстояло вывести корабль по речному фарватеру в море.
13
Захар Ледорубов готовился к решительному повороту в своей судьбе. Найти повод для встречи с Ириной не представляло особого труда. Он всегда мог заглянуть в библиотеку базового матросского клуба, чтобы полистать подшивку газет или попросить какую-нибудь книжку. Но появляться там слишком часто Захар не рисковал. Он чувствовал, что при посторонних его присутствие тяготило Ирину, будто их могли уличить в чем-то предосудительном. Он искал встречи наедине и никак не находил подходящего момента. Ирина попросту избегала его. Ледорубов на это ничуть не обижался. Он был терпелив и ненавязчив, объясняя столь настороженное отношение к нему лишь тем, что слишком свежа еще в ее сердце память о погибшем муже. На правах старого друга он мог бы напроситься в гости, но считал такой шаг преждевременным. Сама же Ирина, видимо, и не думала приглашать его.
Однажды Захару все-таки удалось как бы случайно встретиться с Ириной в городском универмаге. Говорили о каких-то пустяках. Но стоило Захару намекнуть на необходимость серьезного разговора между ними, как Ирина стала торопиться домой, попросив не провожать ее.
Зато с Кирюшкой отношения складывались как нельзя лучше. Как-то Захар увидел его сидящим на прибрежном валуне. Мальчик глядел в сторону проходной, будто все еще надеялся, что отец его жив, что просто задержался по каким-то делам на службе и вот-вот появится в дверях…
Ледорубов подозвал вестового и приказал привести мальчика на корабль.
Кирюшка пришел. Захар поздоровался с ним, как со взрослым, за руку, предложил выпить чаю. Мальчик охотно отвечал на вопросы Ледорубова, и тот вскоре был уже в курсе всех Кирюшкиных дел.
– А знаешь что, – предложил Захар, – давай с тобой дружить?
– Давайте, – радостно согласился мальчик.
– Вот и отлично! Как соскучишься, так и приходи ко мне.
Пока пили чай, Ледорубов заботливо подкладывал в Кирюшкину розеточку варенье, хлебосольным жестом предлагал брать из вазы конфеты и печенье. Все время Захар испытывал удивительно нежное влечение к мальчику: хотелось посадить его на колени, приласкать, сделать для него что-то доброе. В нем просыпались какие-то неизъяснимо приятные отцовские желания.
– Вообще-то я хочу стать моряком, – откровенничал Кирюшка.
– А как мама на это смотрит? – поинтересовался Захар.
– Сердится. Говорит, лучше врачом или инженером. А мне все равно хочется моряком, как мой папа.
– Ну, что тебе на это сказать?.. – Захар помедлил с ответом, чтобы придать своим словам должный вес. – Думаю, решение твое правильное. Вот окончишь восьмилетку и поступай в нахимовское училище.
– А примут? – усомнился Кирюшка.
– Непременно примут, – заверил Ледорубов. – Только учиться тебе надо будет на пятерки. Понял?
Кирюшка с готовностью кивнул.
– Смотри, брат, ты уж не подведи меня, – попросил Захар.
– А в школу вы пойдете меня провожать? – вдруг спросил мальчик.
– В школу?.. – Захар подумал и с убежденностью сказал: – Непременно пойду. Мы же теперь друзья.
Кирюшка немного помялся, собираясь о чем-то попросить. Догадавшись, Захар поощрительно подмигнул:
– Ну, Кирилл Семенович, смелее.
– Дядя Захар, а на корабле вы меня покатаете?
Ледорубов удрученно потер подбородок и сказал с хитрецой:
– Понимаешь, какое дело?.. На корабле – сложно. Уйдем далеко в море – ты можешь в школу опоздать, да и мама не разрешит… А вот если хочешь на катере, то… хоть сейчас.
– Хочу, хочу, – обрадованно вскочил с дивана мальчик.
Ледорубов нажал на кнопку звонка, вызывая дежурного по кораблю. Когда тот пришел, Захар приказал:
– Катер – на воду. О готовности доложить.
Допив чай, они вместе с Кирюшкой вышли на палубу. Их тотчас обступили матросы. И каждый стремился погладить мальчика по голове, сказать что-нибудь веселое и доброе. Смущенно улыбаясь, Кирюшка прижался к руке Ледорубова.
Детская доверчивость растрогала Захара, у него даже защипало в глазах. Чтобы скрыть собственное смущение, он шутливо сказал:
– Да что это они пристали к нам, Кирилл Семенович? Уж не скомандовать ли им «Смирно»?
Провожаемые улыбками моряков, они спустились по трапу на катер. Взревел мотор, и тральщик, представлявшийся Кирюшке огромным кораблем, начал стремительно отдаляться, уменьшаясь в размерах. Белым пенистым шлейфом вытянулся за кормой бурун. Поплыли в сторону длинные причалы, дома, деревья. Вот катер сделал разворот, и берег ушел за корму. Впереди, за боновыми заграждениями, простиралось море. Ленивое, покрытое мелкой чешуйчатой сеткой, оно неотвратимо и медленно наваливалось, охватывая катер со всех сторон.
– А ну, моряк, становись к штурвалу! – весело скомандовал Захар.
Кирюшка с готовностью ухватился за рукоятки маленького штурвального колеса. Глаза его засветились отчаянной радостью, нетерпеливым желанием достичь горизонта…
– А мы поплывем на остров? – спросил Кирюшка.
– На необитаемый? – уточнил Захар, одной рукой помогая мальчугану удерживать штурвал.
– Да нет же, дядя Захар, – мальчик напряженно вглядывался прямо по курсу. – Там живут малютки медовары.
– Какие такие малютки? – удивился Ледорубов.
Кирюшка прочитал немного нараспев и с выражением, как его учили:
Из вереска напиток
Забыт давным-давно.
А был он слаще меда,
Пьянее, чем вино.
В котлах его варили
И пили всей семьей
Малютки медовары
В пещерах под землей…
– Вот оно что, – Ледорубов понимающе улыбнулся. – К берегам «туманного Альбиона» мы сегодня, пожалуй, не пойдем. Уже поздно, и мама, надо полагать, беспокоится.
– А где этот остров? – спросил Кирюшка с таким интересом, словно ему было крайне необходимо там побывать.
– Там, – Ледорубов махнул рукой в сторону горизонта и приказал: – Право на борт! Курс – к родным берегам.
Катерок плавно развернулся у выхода из бухты и помчался к тральщику.
Ледорубов стоял у мальчика за спиной. С его лица не сходила блаженная, умиротворенная улыбка, точно он катал по бухте собственного сына. Мальчик удивительно напоминал ему Ирину: такие же большие выразительные глаза, пушистые ресницы… В эти минуты Захар с особой силой почувствовал всю вынужденную никчемность своего одиночества.
Настало первое сентября. Помня о своем обещании, Захар торопился к школе. В руках он держал пышный букет осенних цветов, который загодя купил на городском базаре. Школьники уже выстроились по классам перед входом в здание. Сквозь плотный родительский заслон Ледорубов протиснулся к первоклассникам. Еще издали увидел Кирюшку. Хотя Ирина стояла рядом, мальчик постоянно оборачивался, кого-то выискивая взглядом в толпе. Увидев Захара, Кирюшка не утерпел, бросился навстречу.
Ледорубов обнял малыша и вручил ему букет.
– Кирилл, – укоризненно сказала мать. – Ну как ты себя ведешь?
И все же в ее глазах Ледорубов не заметил строгости или раздражения оттого, что он появился некстати. Напротив, она даже поблагодарила его улыбкой. Захар придвинулся к Ирине и поздравил ее с началом учебного года, будто не кто иной, как она сама, был главным виновником торжества.
– Спасибо за цветы, – ответила Ирина. – Я вчера весь город обегала, так и не достала приличных.
Захар сделал снисходительное лицо, – мол, стоит ли говорить о таких пустяках.
Раздался первый звонок, и школьники гуськом потянулись в распахнутые настежь двери. Вскоре школьный двор опустел.
– На службу не опоздаешь? – спросила Ирина, взглянув на ручные часики.
– В такой день опаздывать разрешается, – нашелся Захар. – К тому же я уполномочен от всего экипажа.
– Тогда другое дело. А мне пора на работу.
– Я провожу? – предложил Захар.
– Ну, что ж…
Выйдя со двора на улицу, они направились в сторону парка.
– Чудесный у тебя сын, – сказал Ледорубов.
– Такой, как все дети. Необыкновенный он только для меня.
– Э нет, – решил поспорить Захар. – У него есть уже своя мечта. Он любит море.
– Только не это. – Ирина протестующе подняла руку, как бы запрещая Ледорубову говорить.
Миновав арку, они пошли по знакомой аллее, где когда-то встречались.
– Помнишь?.. – спросил Захар.
– На то и существует человеческая память… – Ирина искоса, выжидательно поглядела на него.
Ледорубов решил, что именно сейчас настал подходящий момент, когда они должны наконец-то объясниться. И он решительно начал:
– До сих пор казню себя за то, что мы так нелепо расстались…
– Не я в этом виновата, Захар…
– Разумеется, не ты. Из всех ошибок в моей жизни – именно эта самая непростительная. Порою мне кажется, что, будь мы вместе, я сумел бы избежать многих неудач.
– Возможно. Только об этом уже поздно говорить.
– Но почему?!
– Да потому, что ты женат. А у меня сын растет.
– Это не преграда. Со своей женой я расстался. – Ледорубов остановился, взял Ирину за плечи и повернул к себе. – Одно твое слово, и мы навсегда вместе.
– Нет, Захар, – она мягко, но решительно отвела его руки. – После смерти Семена я люблю одного лишь Кирюшку. Я уже не в состоянии раздваиваться… Я измучена… Пойми меня и не осуждай.
– Хорошо, Ирина, – не терял надежды Захар. – Допустим, что ты не любишь меня. Но Кирюшке нужен отец.
– Только мне, Захар, никто больше не нужен.
– Я понимаю твое состояние. И я буду ждать…
– Ничего не могу и не хочу обещать. Прощай, – и она скрылась в дверях библиотеки.
Шагая к выходу из парка, Ледорубов негодовал на Ирину и все же не мог не преклоняться перед ее твердостью. Его восхищало, что даже в неутешном своем горе она оставалась до конца искренней и честной.
И все-таки в душе Ледорубов не терял надежды. Отчего-то казалось, что уж не настолько он безразличен Ирине, чтобы ничего для нее не значить.
Закрыв дверь, Ирина сняла плащ и села за свой рабочий столик. До открытия библиотеки оставалось еще больше часа. Но за это время предстояло разобрать целый ворох поступившей корреспонденции. Прежде чем взяться за дело, она достала гребень и поправила перед зеркалом прическу. Потом слегка подвела помадой тонкие губы и лишь после этого принялась вскрывать конверты и бандероли. Это были новые книги, журналы, деловые письма и счета – привычный мир ее жизни в этих стенах. Как она полагала, ее безутешное горе могло бы оказаться во сто крат тяжелее, не будь этой любимой работы. Ирина в течение всего рабочего дня старалась занимать себя таким образом, чтобы не оставалось времени для мучительных размышлений. Под спудом привычных дел она хотела обрести прежнюю уверенность в себе и душевный покой.
После смерти мужа Ирина с большим трудом выходила из состояния подавленности и безразличия к самой себе. Необходимость заботиться о Кирюшке требовала от нее постоянных усилий здравого рассудка и воли. Она понимала, что нелегко ей будет одной растить и воспитывать сына. Поначалу собралась даже как можно скорее покинуть этот приморский город, уехать к сестре или к родителям, которые настойчиво звали ее домой. Но решила, что при всем желании не сможет уладить все необходимые формальности в связи с переездом до первого сентября, когда сын должен был пойти в школу. Отрывать мальчика от занятий в начале учебного года она не хотела. В ее положении ничего другого не оставалось, как снова распаковать приготовленные к отправке вещи и устроиться работать на прежнее место.
Сотрудницы искренне обрадовались возвращению Ирины. Ее уважали как начальницу и любили как хорошего, отзывчивого человека. Своим состраданием подруги стремились как бы взять на себя часть ее вдовьей скорби. Они старались помочь Ирине всем, чем только могли.
Буторин также делал все возможное, чтобы облегчить нелегкую судьбу Ирины. Он часто звонил ей, интересуясь, не испытывает ли она какие-нибудь затруднения и не нужна ли от командования помощь. Когда же вышел правительственный указ о награждении Семена Пугачева посмертно орденом, Буторин лично поздравил ее и передал награду на хранение.
Со стороны могло бы показаться, что Ирина нашла в себе силы справиться с бедой. Только едва ли кто догадывался, каких нечеловеческих усилий стоило ей ничем не выдавать терзавших ее переживаний. До сих пор Ирина не могла простить себе, что в тот злосчастный день, когда Семен в последний раз собирался в море, она раздосадовалась на мужа за неудавшийся прощальный вечер и в сердцах бросила ему, что он может вовсе не возвращаться… Но кто мог знать, что этим словам уже через несколько часов суждено было стать роковыми? Теперь же Ирина ужасалась от одной мысли, как у нее повернулся язык сказать такую чудовищную нелепость. Отчаявшись, она обвиняла одну себя в случившейся трагедии. Она знала, как глубоко и ранимо любил ее Семен. А что, если у него дрогнула рука в самый решающий момент лишь из-за того, что он был расстроен ее невниманием и очередной вспышкой раздражительности?.. Этого Ирина себе никак не могла простить. Думалось, будь она хоть чуточку повнимательнее к нему, ничего бы не случилось. Днем Ирина забывалась в работе, но по ночам, когда были уже выплаканы все слезы, она перебирала в памяти их совместную жизнь и не находила себе прощения. Прежде она считала, что совесть ее перед мужем ничем не запятнана. Никто не мог упрекнуть ее как неверную жену или плохую хозяйку. Только истинное свое отношение к мужу она, видимо, плохо умела скрывать. Семен это чувствовал и молча страдал оттого, что жена так и не полюбила его.
Как она думала, в ее жизни ничего уже нельзя было изменить, что-то переделать, исправить к лучшему. Кощунственной казалась даже сама мысль о том, что ей когда-либо придется связать свою судьбу с другим, пусть даже любимым человеком, изменив тем самым памяти о Семене. В душе она приговаривала себя к одиночеству в наказание за свою вину перед мужем. С этой поры лишь Кирюшка имел право владеть всеми ее надеждами и желаниями, только в нем одном находила она утешение и смысл своего дальнейшего существования…
Первой пришла Катя, жена Саввы Лещихина. Невысокого роста, полненькая, она, будто мячик, вкатилась в комнату. На ее румяном круглом лице светилась приветливая, немного смущенная улыбка. Катя недавно стала матерью. Поздоровавшись с Ириной, она принялась рассказывать о том, какое трогательное письмо прислала ей свекровь, когда узнала, что у нее появился внук. Следом за Катей появилась Люба, двадцатилетняя девушка с невыразительным, плоским лицом и гладко зачесанными льняными волосами. Своей медлительностью и скучным видом она скорее напоминала монахиню, чем библиотечного работника.
