Текст книги "Минная гавань"

Автор книги: Юрий Баранов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 24 страниц)

КОМАНДА НА ПОГРУЖЕНИЕ
Повесть

За стволами деревьев начали проступать островерхие, выложенные черепицей крыши одноэтажных финских домиков. Тропка вывела Аркадия Заварова на шоссе. И вскоре улица небольшого приморского городка встретила его привычными в этот тихий час звуками и запахами. Где-то за ближним штакетником, утопавшим в зарослях акаций, жалостливо повизгивала пила, чуть подальше дребезжала и всхлипывала колодезная колонка, из которой брали воду. Пахло горьковатым осиновым дымом и копченой салакой.

Аркадий забеспокоился. Копченую рыбу он любил. Тут же сообразил, что надо бы этой копчушкой малость разжиться, а также прихватить в ларьке бутылочку киндзмараули, если его не расхватали еще со вчерашнего завоза.

Возвращаясь со службы домой, он искал способ скоротать сегодняшний ничем не занятый вечер. И способ такой был найден. Нащупав под скомканным носовым платком в кармане пятерку – все, что осталось до следующей получки, – решительно повернул в сторону городского базара. Это был всего лишь маленький дворик, втиснувшийся меж домами и как бы с трудом потеснивший своим небрежно сколоченным забором густую зелень палисадников. В центре его, под навесом из почерневшей дранки, стояло несколько сомкнутых столов, за которыми лениво переговаривались пожилые женщины из соседнего хутора. Они на минутку приумолкли, наметанным глазом оценивая появившегося покупателя, и, определив, что он пришел не ради их молока и творога, продолжили разговор. Особняком от них, с краю прилавка, разместилась со своими цветами и ранней картошкой третья хуторянка. Это была Берта, девушка лет двадцати пяти. За ней, по убеждению Заварова, небезуспешно волочился штурман Гриша Сердюков, с которым Аркадий служил на подводной лодке и делил на берегу холостяцкую комнату.

«И что в ней такого нашел Гришка?» – разочарованно думал Аркадий, когда пытался в своем воображении сравнить эту плоскую сутуловатую девицу в грубошерстной кофте со своим лучшим другом – статным симпатичным парнем. Впрочем, в своих долгих разговорах, нередко тянувшихся за полночь, они составили друг о друге достаточное представление, и Заваров, когда дело касалось женщин, привык относиться к товарищу с философским снисхождением, считая его завзятым волокитой. Аркадий знал Берту постольку, поскольку встречал на базаре, и едва ли ей было известно, что Гриша – его друг. Возможно, поэтому Берта разговаривала с Аркадием без лишних церемоний, как со старым знакомым, и пыталась даже кокетничать.

Подойдя к прилавку, Аркадий пощелкал пальцами, с небрежным видом разглядывая цветы. Берта сразу же как бы очнулась от полусонно-равнодушного состояния, в котором пребывала нарочно для того, чтобы дать почувствовать соседкам все свое равнодушие к ним. Соседки же, в силу каких-то сложных женских отношений, подчеркивали свое невнимание к Берте, принимаясь разговаривать еще увлеченнее и выдавая себя принужденным, злым смехом.

– Что тебе, лейтенант, надо? – спросила девушка, кокетливо стрельнув глазами.

– Что мне надо? – задумчиво пересказал ее слова Аркадий, продолжая разглядывать ведерки с цветами. – Нет ли у тебя горяченькой салаки?

– Где же ты раньше был? – сказала она, изобразив на своем узком, с маленькими губами и холодно-голубыми глазками лице интригующую улыбку.

– Вот именно: где я раньше был… – сказал Аркадий, переведя взгляд на Берту.

Берта истолковала пристальный взгляд, каким рассматривал ее Аркадий, по-своему: поправила льняные, распущенные по плечам волосы и улыбнулась теплее.

– Салаки завтра принесу. Приходи.

– Завтра у меня аппетит пропадет, – съехидничал Аркадий и, щелкнув пальцами по козырьку, лихо сдвинул мичманку на затылок. «Уж не хочешь ли, чтобы я назначил тебе рандеву?..» – с откровенным самодовольством подумал он. Словно угадав намерение лейтенанта, Берта дерзко прищурилась и чуть повела плечами, завлекающе намекая, – мол, стоит мне только захотеть… И все-таки не могла скрыть во взгляде не холодность, а свое женское превосходство над ним. Аркадий нахмурился, чтобы спрятать смущение. Раскрылось нечто совсем иное, чего он раньше не замечал в этой девушке: показалось, что Берта именно с ним держит себя как-то неестественно – улыбается именно тогда, когда этого ей делать совсем не хочется, и даже подчеркнуто любезной старается быть вопреки собственному желанию. Аркадий терялся в догадках: зачем Берте понадобилось заигрывать с ним? И тем не менее приятно убеждался, что такая двусмысленность их отношений льстит его мужскому самолюбию.

Как солидный покупатель, которому не годится отходить от прилавка с пустыми руками, он спросил цветов. Берта с деланным раздражением, как показалось Аркадию, выдернула из ведерка несколько свежих темно-малиновых гвоздик и, обернув газетой, подала их. Когда он протянул пятерку, чтобы расплатиться, она решительно оттолкнула его руку.

Аркадий, не торопясь, шагал по тротуару, вымощенному плитняком, и никак не мог избавиться от смущенной улыбки, появлявшейся всякий раз, как только навстречу попадались знакомые матросы или офицеры. Нести букет у всех на виду было неловко и радостно, точно ему дали подержать грудного ребенка. Цветы он любил, хотя никогда и никому дарить их не приходилось. Они заставляли приятно воображать, что где-то в условленном месте его ждет необыкновенно красивая женщина, а он умышленно не торопится, чтобы заставить ее немного поволноваться. Этой женщиной могла бы стать все та же, по его понятиям, загадочная и обворожительная Роксана Владимировна, медсестра из городской больницы, с которой ему никак не удавалось познакомиться. Но мечты оставались мечтами. Он пытался уверить себя в том, что не любит ее. Аркадий находил ее слишком неприступной, чтобы, увлекшись всерьез, попытаться найти хоть какой-то повод для сближения. «Да и ни к чему это, – размышлял Аркадий, – поклонников у нее и без меня хватает, а быть при ней в роли влюбленного юнца, если не клоуна, – перспектива не для меня. И ведь нрав был великий Гете, говоря: «Когда я смотрю на прекрасную женщину, то наслаждаюсь куда больше, чем дурак, обладающий ею…»

Аркадий утешался тем, что никому не докучает и не становится поперек дороги. Он говорил себе, что здесь нет у него никакой определенной цели, есть лишь предмет обожания, которому он ничем не обязан. Этот выработанный в себе «иммунитет стойкости» он считал едва ли не главным признаком хорошего тона, позволявшим ему не терять из-за мимолетного увлечения головы. Смущало лишь то обстоятельство, что невозможно было полностью согласовать желаемое с действительным. Как ни уверял себя Аркадий в твердости своих убеждений, сердце его неизменно начинало стучать сильней и мысли становились путаными, стоило лишь издали завидеть по правую сторону улицы одноэтажные белые постройки городской больницы.

Терапевтическое отделение, где работала Роксана Владимировна, помещалось в глубине больничного парка. К нему вела асфальтированная дорожка, по бокам которой благоухали на газонах цветы. Миновав калитку, Аркадий пошел по этой дорожке с таким ощущением, точно изо всех окон на него осуждающе и насмешливо смотрят люди, уже наперед зная, ради чего и куда он сейчас направляется. Ямки от женских каблучков в асфальте напоминали, что здесь и ее следы отпечатались. Шел Аркадий все медленнее и осторожнее, словно боясь коснуться следа Роксаны. Его не покидало ощущение, что эта женщина сейчас где-то совсем рядом. «Зачем я здесь?.. – лихорадочно мелькало в мыслях. – Что скажу, если вдруг встречу?.. И для чего эти дурацкие цветы?..»

Неподалеку от окна процедурной, где рос огромный ясень, Аркадий остановился, прячась за стволом дерева. Отсюда хорошо видна часть комнаты: угол застекленного шкафа, свисающий с потолка шаровой плафон и еще край письменного стола, за которым, как обычно, Роксана что-то писала или читала. Он не знал толком, отчего так с ним происходит, но у него всегда становилось жутко и приятно на душе, когда, схоронившись в сумерках за деревом, он мог видеть Роксану. Только на этот раз за столом дежурной медсестры сидела другая женщина. У Роксаны, видимо, был выходной. Аркадию стало досадно, будто не он только что в мыслях опаздывал к ней, а она сама, забывшись, не пришла на свидание.

«Нет ее, и ладно, – утешал себя Аркадий. – Это несерьезно, всего лишь повод, чтобы писать стихи… Мне совсем не важно, кто эта женщина, о чем ее тревоги и радости. Она существует в моем воображении лишь такой, какой я хочу. И незачем искать сближения, чтобы не нарушить гармонию образа…»

Подумав так, Аркадий быстрым шагом направился домой. Но только повернул за угол процедурной, как столкнулся с Роксаной. Из ее рук посыпался на дорожку целый ворох каких-то канцелярских папок, журналов.

– Вы на пожар? – с раздражением сказала она, приседая, чтобы подобрать с земли свою ношу.

Аркадий будто остолбенел, кровь бросилась в лицо. В следующее мгновение он совладал с собой и, сунув под мышку букет, принялся торопливо помогать Роксане.

– Виноват… Как-то, знаете ли, зазевался, – бормотал он, поглядывая на Роксану.

Черты ее лица представлялись Аркадию настолько совершенными, что самой природе больше уже нечего было к ним прибавить, чтобы этим не сделать хуже. Чистый, без единой морщинки лоб, прямой нос и плавный, гладкий овал подбородка придавали ее профилю выражение неприступной богини Дианы.

– Разрешите исправиться, – сказал Аркадий, намереваясь отнести бумажную кипу, куда ему прикажут.

– Правда? – с притворством удивилась она. – Ах как вы любезны! По-вашему это называется морской конвой?

– Вроде того…

– Но вы же так спешили…

– Теперь не очень.

– Что ж, тогда исправляйтесь.

И она пошла впереди Аркадия, решительная и быстрая, в белом халате и накрахмаленной шапочке, под которую была забрана копна каштановых волос.

– Надеюсь, вашему больному теперь значительно лучше, раз вы не торопитесь, – не оборачиваясь, бросила Роксана.

– Мои друзья все здоровы, – отвечал Аркадий.

– Тогда зачем вы здесь?

– Просто… хочу с вами познакомиться, – вырвалось у него.

– Браво, узнаю флот! А вы убеждены, что это вам смертельно необходимо?

– Если вы не возражаете… – широко улыбаясь, начал Аркадий.

Роксана рассмеялась. Не дав Аркадию опомниться, она взяла у него стопку папок и скрылась в дверях процедурной. Аркадий еще немного потоптался у входа, не зная, что ему теперь делать, махнул рукой и пошел прочь.

Финский домик, в котором они с Гришей Сердюковым на двоих снимали небольшую комнату, стоял в самом конце улицы, на противоположной от моря окраине городка. Метров за двести от их холостяцкого жилища начиналось болото, постепенно переходящее в небольшое, укрывавшееся в зарослях камыша и осоки озерцо. За ним до самого леса пролегло совхозное поле, волновавшееся густым желтеющим ячменем. Из земли кое-где выпирали огромные ледниковые морены, которые издали чем-то напоминали неуклюжих, лобастых быков. Аркадий воображал, будто эти быки отбились от стада, случайно забрели в ячмень и, наевшись досыта, прилегли отдохнуть, да так и окаменели.

Аркадий ладонью надавил на дверь и, войдя в комнату, привычно оглядел ее, прикидывая, куда бы поставить цветы. Гриша Сердюков, рослый, плечистый парень, в трусах и в сорочке без галстука топтался около стола, отглаживая утюгом брюки.

– Что, душа опять рвется в пампасы? – полюбопытствовал Аркадий, всовывая гвоздики в бутылку из-под кефира.

Гриша мельком посмотрел на товарища, как бы говоря: «Что ты понимаешь? Пацан еще…» (он был почти на восемь лет старше Аркадия) – и молча продолжал свое дело. Утюг жалобно скрипел под его большой, крепкой ладонью. Лицо у Гриши загорелое, мужественное; крутой раздвоенный подбородок и глубокая морщинка на широком лбу придают ему выражение мудрой сосредоточенности. При любых обстоятельствах он держится спокойно и рассудительно, как человек, умудренный житейским опытом и знающий себе цену. Если Аркадию посчастливилось нацепить курсантские якоря сразу же после десятилетки, то Гриша до этого успел еще и в Сибири на стройке поработать, и на флоте срочную отслужить. Училище Сердюков закончил двумя годами раньше Аркадия, и, хотя был старше не только по возрасту, но и по званию, это нисколько не помешало им крепко подружиться.

Аркадий снял тужурку, повесил ее в шкаф на плечики и уселся на койку, заправленную шершавым казенным одеялом.

– Цветы, надеюсь, не для меня? – сказал Гриша, кивнув на букет. – Я ведь их не люблю, сам знаешь. Дал бы лучше закурить.

– Трави больше, – доставая сигареты, подмигнул Аркадий. – Знал бы, у кого я гвоздички достал…

Гриша неопределенно хмыкнул. На этот счет рассуждать ему не хотелось. Одевшись, он принялся поправлять галстук, недоверчиво и сердито поглядывая в зеркальце, стоявшее на тумбочке.

– Зашел вот на рынок, – мечтательно продолжал Аркадий, – салаки хотел взять да «причаститься» под нее.

– Так в чем же дело? – спросил Гриша, зачесывая и придерживая рукой дыбившиеся волосы. – Повод есть – праздник, который всегда с нами: послезавтра снимаемся со швартовых.

– А-а, – небрежно протянул Аркадий, – салаки я не достал, а пить «под пробочку» не выношу, сам знаешь. – И с самым безразличным видом, какой только мог напустить на себя, признался: – Кое-кто намекнул, что «салака завтра будет – приходи только».

– Вот мы и придем, – отвечал Гриша, совсем не чувствуя себя уязвленным, – у Берты завтра день рождения.

– И ты приглашаешь меня так просто?..

Гриша смерил товарища ироническим взглядом: «Тоже мне, соперник нашелся…» Аркадий сделал умиленное лицо, – мол, смотри, пожалеешь еще…

– Пойдешь? – спросил Гриша, поглаживая себя тыльной стороной ладони по щекам, чтобы еще раз убедиться, достаточно ли хорошо выбрит.

В ответ Аркадий наклонил голову и скривил губы, что означало: ну, если уж ты очень меня просишь…

– Договорились, – сказал Гриша, надевая отяжелевшую, с еще не просохшим после стирки белым чехлом мичманку. – Бывай. Приду попозже.

Аркадий скептически улыбнулся и не без зависти подумал, что дружок придет, как всегда в таких случаях, под утро.

– Попутного… – сказал он со вздохом, выходя вслед за Гришей из комнаты и собираясь попросить у хозяйки, дородной жены сверхсрочника Марьи Васильевны, кипятку для заварки. Вернулся с чайником. Вынул из тумбочки остатки автономного пайка: банку сгущенного молока, полпачки галет и обкусанный с двух концов кусок сухой колбасы. Разложил все это на столе. И в тесном холостяцком жилье его стало вдруг по-семейному уютно, будто, накрыв на стол, отсюда только что вышла женщина, которую любил Аркадий. О ней он думал теперь более успокоенно, домовито, не так возбужденно и восторженно, как думал совсем еще недавно, стоя под окнами процедурной. И снова он уверял себя в том, как хорошо, что никому и ничему не обязан и что этот вечер принадлежит только ему.

Оконце было распахнуто.

Аркадий нарочно не зажигал свет, чтобы не спугнуть раскрывшееся перед ним вечернее таинство природы… Ветер почти стих, едва лишь донося запахи теплой болотной сырости, грибов и подпревшей, недавно скошенной осоки. Тучи поднялись выше и сдвинулись от горизонта на полнеба. Отчетливо проступили звезды. С озерца на поле потянуло матово-призрачным, сизым туманом. Степенно переквакивались лягушки, точно по-соседски делились на сон грядущий болотными новостями.

Аркадий прихлопнул на лбу комара, потянулся к маленькому транзисторному приемнику, стоявшему у изголовья Гришиной кровати на табуретке, и включил его. Передавали музыку для танцев. Спокойная, ласкающая мелодия какого-то медленного танго заставила Аркадия вспомнить родное училище, актовый зал с его неизменными вечерами отдыха по субботам. И почудились в звуках музыки веселые голоса ребят-однокурсников, разъехавшихся теперь в лейтенантских погонах по всем флотам, и знакомый смех девушек, успевших за кого-то из них выйти замуж или оставшихся при младших курсах «на сверхсрочную», Аркадий не жалел, что не женился перед выпуском. Была у него девушка, с которой просто нравилось иногда встречаться, не помышляя о серьезных отношениях. Прошло два года, но он так и не собрался написать ей обещанное письмо, уже забывая понемногу ее лицо, голос и не слишком-то испытывая угрызения совести. В свою курсантскую пору он тайком влюблялся в более привлекательных подруг своих товарищей и все ждал, когда же встретится его единственная… Аркадий и теперь не терял этой надежды, хотя ему отчаянно не везло – красивые, обходя его, по-прежнему предпочитали выбирать красивых… Это совсем не значило, что он был неприятен лицом или мог показаться неинтересным собеседником. Взгляд его маленьких серых глаз всегда скорый, внимательный, нос в меру курносый, не слишком даже «задиристый», волосы курчавые – нечто вроде темно-русой каракулевой смушки. Немного подвел Аркадия рост. Быть бы ему сантиметров на пять повыше да в плечах пошире – не пришлось бы тогда стесняться на медосмотрах и в бане своего нескладного, по-мальчишечьи костлявого тела. И все-таки, рассуждая не слишком строго, Аркадий находил достаточно вполне утешительных доводов, чтобы снисходительно относиться к недостаткам своей внешности. Он приобрел привычку выбирать тужурку и ботинки на размер больше, чтобы казаться шире в плечах и на ногах чувствовать себя устойчивей. Когда же кто-нибудь из дружков разгадывал эту его маленькую хитрость, Аркадий ничуть не обижался, потому что от природы был незлопамятным, добрым и умел ко многому в жизни относиться с юмором. Ему втайне очень хотелось нравиться женщинам, и даже не всем женщинам, как раньше, а только одной – лучшей из них, которой он посвящал стихи.

Аркадию отчего-то стало очень весело, точно за столом собрались его лучшие друзья, которым он непременно должен сказать что-то очень важное, чего никогда и никому не говорил. Сев на подоконник, он принялся негромко и нараспев читать стихи:

 
Крыльев чайки белизна —
Нежность женских рук.
Мне ее любовь нужна,
Нужен верный друг…
 

Это были стихи о морской царевне, похожей чем-то на Роксану. И хотелось к ним придумать музыку…

Аркадий читал долго. Ночь его слушала, молчала и подмигивала звездами.

К подъему флага Заваров едва успел. Спалось так крепко, что не помог даже будильник. По-соседски бесцеремонно растолкала Марья Васильевна. На пирс прибежал, еле переводя дух, когда команда уже построилась и все ждали командира лодки. С ощущением неловкости, пытаясь выглядеть независимо, Аркадий остановился поблизости от старпома Георгия Петровича Кирдина. Старпом чинно расхаживал перед шеренгами моряков, ни на кого особенно не глядя и с выражением крайней озабоченности на лице, означавшей: мне пока не до вас, а все-то вижу, все-то помню… Рабочий день официально как бы не начался, и в строю матросам дозволялась еще та степень свободы, когда разговаривать менее удобно, чем дернуть исподтишка впереди стоящего одногодка за робу или «невинно» толкнуть соседа локтем.

Появление Заварова Георгий Петрович будто и не заметил, только глянул на часы, когда Аркадий спросил разрешения стать в строй. Заняв свое место, он дышал тяжело, хватая ртом воздух.

– Ох, не доведут вас, Аркадий Кузьмич, эти женщины до добра, – печально прошептал корабельный доктор Вишняков и чуть заметно подмигнул механику Горину. Тот, как бы между прочим, поцокал языком: «Кто бы мог подумать… хотя в мыслях у меня сейчас совсем другое, что ни тебе, ни доктору не интересно знать».

Заваров снисходительно улыбнулся. Гриша, который стоял рядом, выглядел скучным и невыспавшимся.

Было свежо. Утренняя дымка размыла неярким пятном всходившее над морем солнце, матово-белесая вода под ним холодно светилась и рябила. Корпуса лодок, ошвартованных вдоль пирса, были влажны от росы. Пахло плесенью и мокрым железом. Нежно поскрипывали чайки.

Вот Кирдин, все еще ни на кого не глядя, чуть слышно сказал: «Равняйсь» – и, выждав мгновение, так резко скомандовал: «Смирно!» – что строй невольно дрогнул, подбирая животы и распрямляя плечи. И прежде чем повернуться навстречу приближавшемуся командиру лодки, Георгий Петрович обвел шеренги тяжелым, пристальным взглядом, как бы говоря: «Теперь шутки в сторону. Вы меня знаете».

Старпом высок и атлетически крепко сложен. Густая шотландская борода, чуть горбатый нос и властно изогнутые уголками книзу тонкие губы придают его лицу скандинавскую холодность. По этой причине в команде Георгия Петровича за глаза называли Викингом.

Командир лодки капитан второго ранга Мезгин подходил к строю немного бочком и торопливо, точно его постоянно задерживали по разным делам в штабе, а ему так не терпелось поскорее поздороваться со своими ребятами. Для сорока лет Лука Фомич выглядел заметно располневшим, раздавшимся больше в животе, чем в плечах, и поэтому фигура его рядом со старпомовской явно проигрывала, казалась даже несуразной. Как человек, наделенный командирской властью, к тому же от природы веселый и добродушный, Мезгин держался с подчиненными естественно и просто. В грубоватых чертах его некрасивого, с широким носом, полными губами и маленькими хитрющими глазами, лица таилось тем не менее столько выразительности, ума, что никому даже и в голову не приходило сожалеть о его неказистой внешности.

Приблизившись к морякам, Лука Фомич поднял руку, по-адмиральски не донося ее до козырька на ширину ладони. Утренний рапорт Кирдин отдал ему тихим, внятным голосом, как бы нарочно сдерживая мощь своих легких и стараясь придать особую значимость каждому произнесенному слову. На командира глядел при этом сверху вниз, так как на полголовы был выше его.

На приветствие командира моряки дружно и весело рявкнули «здравия желаем». Несколько чаек испуганно взмыли над пирсом и принялись громко верещать. Мезгин, полуобернувшись, с торжествующей улыбкой посмотрел на старпома: «Нет, каковы все же у меня орлы, Георгий Петрович?» Губы старпома уважительно дрогнули, но взгляд выразил: «Ничего ребята, Лука Фомич, пока их крепко в руках держишь…»

Поздоровавшись с офицерами за руку, командир со старпомом встали на правом фланге. Дали команду «На флаг и гюйс». Наступили торжественные минуты.

С тех пор как надел морскую форму, не мог Аркадий назвать того дня, когда бы на подъеме флага не испытывал волнения. То он пытался представить, о чем в такую минуту думали когда-то русские моряки на парусных фрегатах, то воображал, как сейчас на других флотах замерли в строю друзья его, бывшие однокашники по училищу. На сердце теплело от мысли, что кто-то из них сейчас непременно и о нем думает. И не было сомнений в том, какие все они отличные парни, большие друзья.

– Флаг и гю-уйс, – протяжно раздалось в динамике, – поднять!

Заиграл горн. Перебивая друг друга, по всей бухте малиновым перезвоном рассыпались звуки корабельных рынд. Флаг на корме лодки медленно пополз по флагштоку вверх, расправляя на ветру бело-голубое полотнище. Начался рабочий день.

Во время утреннего осмотра, когда старшины команд степенно расхаживали меж двумя разомкнутыми шеренгами, Аркадий стоял около своих моряков, заложив руки за спину, стараясь выглядеть по-мезгински солидным и озабоченным. Слух его резал властный, неприятно насмешливый басок мичмана Буткова, распекавшего матроса-первогодка Валентина Кошкарева.

– Почему, понимаешь, не постирал робу, Кошкарев? Я что вам, кой-где памятку зарубить должен?

Долговязый, сутулый Кошкарев страдальчески глядел в сторону, будто не понимая, за что его ругают, и желая лишь, получив наряд вне очереди, поскорее отделаться от старшины команды. Его молчаливая покорность распаляла Буткова еще больше.

– Я такого, разгильдяйства не потерплю в команде, – проникновенно и отчетливо выговаривал он каждое слово не столько для Кошкарева, сколько для Заварова, чтоб у того не оставалось сомнений, кто в боевой части подлинный хозяин. – Сегодня же вечером трижды постирать и выгладить. А не будет исполнено – накажу.

Вскинув руку, Бутков глянул на часы и шумно вздохнул. При этом не забыл покосить взглядом в сторону старпома, как бы спрашивая у него одобряющей поддержки и говоря: «Вы же знаете, на мне вся бэче держится…»

Закончив осмотр, мичман приблизился к Аркадию своим растянуто-приземленным, скользящим шагом, каким обычно ходят лыжники, и, резко приложив крепкую, с волосатыми пальцами руку к козырьку, отдал рапорт.

Мичман имел какую-то натруженно-обвислую фигуру, точно постоянно держал в руках пудовые гири, которые оттягивали книзу его покатые плечи, и даже мичманка на крупной лысеющей голове была с опущенными по бокам полями. Разговаривал Бутков, недоверчиво прищуриваясь, оттопыривая нижнюю губу и поблескивая платиновой коронкой. На лодке он числился по штату больше десяти лет; по его словам, переслужил четырех командиров БЧ, которым жилось при нем, как у Христа за пазухой. Команда торпедистов Буткова уже несколько лет считалась в части лучшей, а сам мичман носил значок классного специалиста-мастера, имел несчетное число благодарностей от начальства. К Заварову мичман относился с уважительной любезностью, но с превосходством, иногда намекая, что к нему (Буткову) сам командир обращается запросто, по имени-отчеству.

– Так что у нас по плану сегодня, Николай Семенович? – спросил Аркадий, чтобы суховато-деловой тон, каким докладывал ему Бутков, изменить на более дружелюбный.

Старшина команды мог бы ответить, что до обеда предстоит провести с матросами занятие по предварительному приготовлению практической торпеды к выстрелу. Но это было не в его правилах. Досужий вопрос Аркадия он пропустил как бы мимо ушей, не желая попусту тратить время на то, что лейтенанту и самому должно быть хорошо известно. Сказал суть:

– Я считаю, что перед выходом в море надо вскрыть стрельбовой щиток и подрегулировать шестой соленоид. Контакты залипают.

– А как вы думаете, отчего бы могло там залипать?

– Посмотрим – увидим. Разрешите, товарищ лейтенант, вести команду в торпедные мастерские?

– Ведите, – согласился Аркадий.

Присев на корточки, Заваров наблюдал, как серебристое тело торпеды плавно опускалось на подставленные козлы. Бутков работал на тельфере так осторожно, словно укладывал в люльку грудного младенца. Завывание электромотора и щелчки контакторов гулко отдавались в зале торпедной мастерской. Белизна кафельных стен, рассеянный дневной свет, проникавший сквозь высокие, заставленные рифленым стеклом окна, вызывали у Аркадия ощущение какой-то больничной скованности, словно не торпеду, а его самого укладывали на операционный стол. Острый запах тавота и резиновой изоляции щекотал ноздри.

Когда торпеда легла на войлочные ложементы, Бутков провел по ее стальному телу рукой, как бы лаская и успокаивая. И от этой нежности, не свойственной старшине команды, Аркадию стало как-то приятно. Но вот мичман, пятясь и задев Аркадия локтем, на несколько шагов отошел от торпеды, словно с разбегу намереваясь через нее перепрыгнуть. Скомандовал громко:

– Разобраться по порядку. Подравняйсь. Быстро, быстро! – и, повернувшись к Заварову, спросил: – У вас будет что сказать?

– Разумеется, – хмуро ответил Аркадий, недовольный тем, что мичман чуть не на каждом шагу дает ему почувствовать свою независимость. – Я так полагаю, – стал он говорить матросам неестественным, раздосадованным голосом, – что все вы достаточно уяснили себе обязанности по приготовлению систем торпеды к выстрелу, но считаю нужным сказать вот что… Да, чуть не забыл… – Он скосил взгляд в сторону Буткова, который, сунув руки в карманы кителя и покачиваясь на носках, без интереса слушал его. – Вы, мичман, кажется, собирались в отсеке проверить соленоиды? Не будем откладывать. Постарайтесь успеть до обеда.

Бутков удивленно вскинул редкие белесые брови, но, встретившись с неприязненным, колючим взглядом лейтенанта, раздраженно пошевелил плечами, словно говоря: «Как хотите. Впрочем, если вы сможете обойтись тут без меня – дело ваше». И не торопясь вышел.

Подобрев, Аркадий с улыбкой оглядел своих моряков. Ребята в боевой части подобрались рослые, крепкие, в строю держатся и просто и подтянуто. На фланге слева – старшина второй статьи Игнат Лешенко, стройный украинец с женственно-нежным, румяным лицом и франтоватыми смоляно-черными усиками в ниточку. Игнат всегда рассудительный, при случае – язвительно-остроумный человек, к мнению которого прислушивается даже сам Бутков. Рядом стоял по-простецки грубоватый, немного безалаберный по характеру, но жадный до любой работы сибиряк Толя Стогов. На его крупном, широкоскулом лице, помеченном крапинками рябинок, казалось, застыло желание рассказать анекдот или отпустить очередную «трюмную» шуточку. Шеренгу замыкал первогодок Валентин Кошкарев. Он, как исключение, покорно-печален и замкнут, будто монастырский послушник.

В команде Заварова уважали. Матросы при нем вели себя не так стесненно, как при Буткове. Было в их отношениях нечто доверительно-товарищеское, когда при случае в разговоре можно легко перейти со служебной темы на житейскую, не опасаясь скептически-начальственного взгляда. Моряки особенно ценили то, что Заваров не выказывал свою власть без крайней необходимости. Даже ругать провинившегося матроса всегда было ему неудобно, словно это он сам допустил оплошность. Отчего-то становилось неловко и совестно всем, когда Аркадий кому-то делал замечание. К счастью, о крупных происшествиях в БЧ давно забыли, а с незначительными разбирался Бутков, любивший постоянно и въедливо придираться к мелочам.

Практические занятия Аркадий проводил со спокойной совестью: его торпедисты – народ тренированный. Все положенные операции с механизмами торпеды они исполняли толково и быстро.

Перед тем как подступить к торпеде, Лешенко, подбоченившись и наморщив лоб, пристально поглядел на нее со стороны, о чем-то размышляя. Медлил он не для того, чтобы, напустив побольше важности, обратить на себя уважительные взгляды ребят. Все и без того знали, что в работе старшина – первая скрипка. Этой паузой Игнат по привычке как бы замыкался в самом себе, и уж ничто теперь не могло отвлечь его от дела.

Вот он властно кивнул, и матросы подступили к торпеде. Собираясь вскрыть горловину РПЗО[4]4
  РПЗО – раздвижное практическое зарядное отделение торпеды.


[Закрыть], Игнат присел перед ним на корточки, не поворачивая головы, протянул руку, требуя, чтобы ему дали торцовый ключ.

– Момент, – засуетился Стогов, протирая разложенный на брезенте инструмент мохнатым куском ветоши.

На красивом лице старшины появилось выражение нетерпения и досады.

– Ты же в прошлый раз ключи протирал. Новее не станут.

Получив инструмент, старшина взялся отворачивать болты. Работал Игнат подчеркнуто изящно, с гаечным ключом управлялся, будто маэстро с дирижерской палочкой. И чем пристальней Аркадий приглядывался к старшине, к тому, как не спеша и красиво он работал, тем сильней хотелось и ему самому, скинув мешковатый китель, взяться за дело. По утвердившейся в нем курсантской привычке он не боялся никакой черновой работы и поэтому всегда томился от вынужденного начальственного бездействия. Глядя на других моряков, придраться тоже было не к чему: проверка торпеды шла по правилам. Что Аркадию оставалось, это подавать советы и реплики, чтобы матросы чувствовали его постоянное внимание к ним. Так он и делал, расхаживая по мастерской и заглядывая для сверки в синюю, захватанную руками до темного лоска книжицу инструкций.